Воин. часть 1

Всё, что было - грех мой.
Всё, что будет - крест мой.
Семь кругов пройти мне
В огненной пустыне.
М.Пушкина
1.
Черное облако начало подниматься.
ыыхххвв! ссссннощ! грууухххв!
фффшшшссс! ззззаааххх!


2.
Акеев тронул выступающую из стены отопительную трубу. Теплая. Он приложил к трубе руки, согревая озябшие ладони. Да, это было нас¬тоящее тепло, не то, которое мо-жет дать зажатая в кулаке сигарета, или потрескивающий у ног костёр, или пол литровая металлическая круж¬ка спирта, одна на троих, - всё от чего в переходе получали тепло. Обо всё это можно было обжечься, даже не заметив, до водяных волды¬рей, или отравиться с голодухи так, что захочется пустить в живот пулю, но не согреться.
Он закрыл глаза, чувствуя, как под утепленной танковой курткой по телу разбегается дрожь. Опять обманулся. Всё равно холодно. И да¬же о батарею нельзя согреться, а только так, поджарить на ладонях кожу, чтобы те покраснели и стали чуть теплыми. А этим не очень-то испугаешь холод, живущий уже где-то там, в глубине, под самым серд¬цем, у лег-ких, что с хрипом втягивали воздух. Его, наверное, уже вооб¬ще ничем не испугать. За год войны холод стал совсем своим парнем, почти другом, без которого чувствуешь себя оди-ноко.
Где же они встретились впервые? Пожалуй, произошло это сразу, как только Акеев прибыл на новый пункт, куда его переправило коман¬дование. Он выбрался из машины, распрямил спину и сразу спрятал руки в карманы куртки, потому что первым бросился их пожимать холод. Сквер¬но получилось. А интересно, что было бы, подай тогда Акеев ему руку? Наверное, не пришлось бы вздрагивать ночью, подтягивая под себя озяб¬шие ноги, а находящиеся в подчинении солдаты не умирали бы от просто¬го воспаления легких, не харкали бы кровью, сплевывая её с потрескав¬шихся губ и не задыхались бы целыми отде-лениями только потому, что в трубу растопленной на ночь печки налетела листва, а де-журный уснул, забыв открыть тягу. Впрочем, такое случилось только однажды, но пол¬тора десятка окоченевших трупов Акеев долго не мог забыть. Они легли не на поле боя, их привезли не на броне, привязав парашутными лямка¬ми к топливным бакам, их выноси-ли из барака на носилках, накрытыми простынями, из-под которых выступали сложенные на груди ру¬ки, и по очертаниям тел Акеев мог узнать каждого. Каждого, кого было поздно везти в реанимацию и кого уже не было. Только ради того, чтобы этого не случилось, стоило протянуть тогда руку холоду, будь он прок¬лят вместе с этой войной.
Хотя думать так конечно же глупо, и случилось всё конечно же не из-за этого. Про-сто шла война, тепло ушло вместе с летом, и еще потому, что на войне положено умирать. И сходить с ума, и тогда на¬чинает казаться, что можно договориться с холодом. Ведь то-гда много¬го могло не случиться...

Они отмахали сорок два километра - Акеев, два солдата и вся амуниция, включаю-щая в себя рацию, оружие и рюкзаки, путешествую¬щие на их спинах - и решили сделать остановку. Им оставалось пройти еще десять километров. Солнце уже село за горы, кото-рые слились с небом в одну-единую черную краску, угрожающе нависшую над ними. Акеев, шедший впереди, остановился.
- Полчаса отдыхаем, - сказал он и опустился на землю.
Рядовой Собин рухнул на колени и повалился на бок, подмяв под себя рацию, кото-рую нес на спине.
- Поаккуратнее, Лёха, - сказал ему Акеев, - Еще не привал.
- Где мы уже? - тяжело продышал Рецители. Он не садился, толь¬ко сбросил с плеч рюкзак и положил на него автомат.
- В ... - ругнулся Собин, утирая с лица ладонью усталость. - Где же еще?
- Отставить брехню, - приказал Акеев. - Нам еще десять километров. Большую половину уже прошли, осталась самая малость.
- Согреться бы, - протянул Собин.
- Да, не помешает.
- А здесь можно? -спросил Рецители.
- Можно. Здесь, вроде, никого не должно быть, - сказал Акеев. - По крайней мере по по-следним данным в радиусе трех километров ни¬кого нет. - Он не сказал "черных", потому что одним из них был Ре¬цители. - Никого. Так что можно. Даже нужно.
Конечно нужно, иначе в эти тридцать минут не удастся отдохнуть. Акеев специально тянул их маленькую "связку" до этого места, чтобы можно было посидеть у костра, не опасаясь, что на огонь с гор спус¬тятся с пулеметными лентами поверх шуб из овечьих шкур те, кого иног¬да называли шакалами.
Рецители несильно пнул Собина ногой по пяткам. - Вставай.
- Зачем? - отозвался тот.
- Пойдем со мной за хворостом, а товарищ сержант посидит с вещами. И посветит нам, если что.
Собин нехотя сел, отстегнул от себя стягивающие грудь и плечи лямки рации, стрях-нул её со спины и поднялся.
- Давай, Лёха, - кивнул Акеев. - Я тут подожду.
Они ушли в темноту, и Акеев остался один, слушая, как затихают их шаги. Вскоре стало совсем тихо, как в нереальном сне, будто про¬валился в какую-то яму и сидишь сей-час на её дне, боясь пошевелиться, ведь за спиной могли оказаться шакалы с острыми ме-таллическими клы¬ками, которыми они перерезали горло своим врагам, вонзая их чуть вы¬ше переднего щита бронежилета. Пока что они не видят тебя, - ночью они так же слепы, но стоит пошевелиться...
Акеев вздрогнул. Бред. Это всё холод.
Вытянув на земле ноги, он достал из кармана брюк сигареты и выудил из измятой, имевшей сейчас, в темноте, призрачно-белый цвет, пачки оставшийся с обеда, когда они были в тридцати километрах отсюда, окурок и спрятанные в той же пачке спички. Он чиркнул одной по каблуку ботинка и подкурил.
Если бы где-нибудь рядом были Они, то Акеев услышал бы их. Когда Они видели врага, то забывали об осторожности. Он обязательно услы¬шал бы, как они зашевелились, хоть один из них да оступился бы, по¬беспокоив лежащие на склоне камни и замерзшую вокруг тишину. Но здесь сейчас их нет. Это всё из-за холода и опустившейся на горы тем-ноты.
Парни вернулись с хворостом, и вскоре все трое сидели, греясь, у огня. Рецители вы-лил в кружку всё из своей фляги, сделал несколько глотков и передал кружку Собину. За ним принял свою порцию спирта Акеев. Стало немного теплее.
Он задремал. Он клялся себе, что откроет глаза сразу же, как только почувствует при-ближение дремоты, но она и ещё усталость ока¬зались хитрее. Акеев вздрогнул, почувст-вовав, что в пятки припекает. Ещё не открыв глаза, он услышал запах горелой резины. Пахло чем-то ещё, чем-то незнакомым. Он повернулся на спине, убирая от огня ноги, рез-ко сел и открыл глаза.
И замер.
Собин сидел всё в той же позе, глядя на пламя пустыми окровав¬ленными глазницами. Его горло стягивала пастушья плеть. Из открытого рта торчал сдавленный зубами язык. Кровь стерла губы и превратила его лицо в страшную маску. Акеев медленно перевел взгляд в сторону.
Рецители лежал рядом, уронив голову затылком на костер. От жара кожа на лице вздулась, почернела и полопалась, глаза вытекли на виски. Его раздели и выломали руки, живот был вскрыт.
Шакалы.
Это был не холод и не темнота, какая случается, когда солнце са¬диться за горный хре-бет. Это были они. И ты должен был почувствовать их присутствие. Руки Акеева напряг-лись, пальцы сжались в кулак, сдирая о землю кожу.
Резким движением он вскочил на ноги, обежал костер, подхватив на ходу автомат, и нырнул в темноту. Отбежав от огня, он остановился, втянул голову в плечи и прислушал-ся.
Тишина, черт бы её побрал. Одна тишина и больше ничего. Это она ткнула Рецители головой в костер, сломав ему руки. Ночью в горах, ког¬да идет война, убивает даже тиши-на. Или сводит с ума. Акеев оглянулся. Собин сидел, греясь, у костра и из его разорван-ных глазниц сбегали кровавые ручейки слез - он засмотрелся на огонь, вспоминая дом, или, быть может, тоже задремал, когда удавка оплела его шею, а в глаз уда¬рили ножом.
Акеев отстегнул от автомата магазин, пальцами нащупал уложен¬ные в него в два ряда па-троны и пристегнул обратно. - Сейчас... - Он передернул затвор и полосную тьму двумя очередями.
Ущелье вздрогнуло, на склонах зашевелились побеспокоенные камни. Акеев упал на колени и ткнулся лицом в землю. Зубы ударились о что-то твердое, из рассеченной губы на язык побежала кровь. Он зажмурил гла¬за, сжав до боли в руках автомат и слушая, как разбегается по ущелью эхо выстрелов. Вскоре и оно затихло, - тьма поглотила все звуки, не оставив от них и следа.
Все стало как прежде. Акеев слышал, как потрескивают в костре сухие сучья и как ти-хо вокруг. Он разжал зубы и сплюнул. Толкнувшись руками от земли, он перекатился в сторону и поднялся на ноги, держа автомат наготове и чувствуя, что сейчас, в одиночку, пусть даже с ав¬томатом в руках и двадцатикиллограммовым бронежилетом поверх воен-ной рубашки он бессилен против тьмы и этих гор.
Сделав шаг назад, он развернулся и побежал вниз по склону. И тут его окликнули.
- Эй, сержант!
Акеев, споткнувшись о камни, остановился. Ощущение было таким, будто выстрели-ли в спину или метнули нож, что вспорол на бронежилете ткань. Палец сам нажал на спусковой курок. Калашник прыгнул в руках, выпуская пули. Акеев развернулся, и они веером рассыпались по склону.
Сверху, выпав из черного неба, опять обрушилось тяжелое эхо выстрелов. Акеев вжал голову в плечи и, пригнувшись, отбежал в сторо¬ну, чтобы пущенная кем-нибудь пуля не нашла его.
- Сержант! - услышал он, когда всё вновь замерло. Акеев посмот¬рел вверх, на небольшую площадку на склоне, где сейчас догорал кос¬тер. Его свет слабел. Пламя несмело вырыва-лось вверх, пытаясь прижечь тьме пятки, но та отступала, играя с огнем, а тот злился и выпускал вверх искры, которые тотчас гасли - с ними темнота запросто справлялась. Вскоре она справиться и с огнем, ей надо только подождать, ког¬да он совсем ослабеет, и тогда она наступит на него, чтобы погасить последние тлеющие головешки.
А пока ещё огонь мог её напугать. В его свете Акеев видел си¬дящую фигуру Собина, его страшное лицо, на котором висела маска смер¬ти.
И эта маска улыбнулась.
- Куда ты, сержант? - произнесла она. Из уголоков рта выбежали две струйки крови. Со-бин поднялся и распрямился во весь рост. Опоясывавшая его шею плеть упала на землю, на её месте остался ровный след, разделяющий горло солдата на две части.
Акеев почувствовал, как на затылке забеспокоились волосы, руки омертвели и срос-лись с автоматом. Сквозь толстые подошвы ботинок проб¬рался холод, пощекотал икры ног и побежал вверх, к спине, чтобы об¬нять Акеева и тихо шепнуть:
-Лучше испугайся, сержант. Беги!
Собин сделал резкое движение руками. Послышался треск лопнувших рюкзачных ля-мок, которыми были стянуты сзади его кисти. Обрывки лямок разлетелись в стороны.
- Эй, слышишь! - он ударил ногой лежащего рядом Рецители. - Наш командир собрался сбежать без нас. - С его подбородка потяну¬лась к земле тонкая ниточка крови.- Ты слы-шишь, он хочет нас бросить, здесь, одних на съедение этим псам. Вставай!
Сломанные кости Рецители затрещали, суставы с чавкающими звука¬ми становились на место. Он вздрогнул, словно от электрического разряда. Тело прыгнуло на земле. Руки собрали вокруг головы землю и чуть присыпали костер. В небо взлетели искры и пыль.
- Он уже почти убежал, этот наш сержант. Посмотри на него.
- Леха! - выдохнул Акеев, но слово улетело не дальше сорвавшегося с губ пара. И так же быстро растаяло, как призрак.
Рецители подогнул ноги, оперся коленями о землю и приподнял туловище. Костер зашевелился. Сложенные друг на друга и горевшие ещё ветви развалились в стороны.
Огненный шар начал подниматься вверх. Рецители стоял на коленях, выравнивая охва-ченную огнем голову.
- Ничерта не вижу! - простонал он.
- Не туда смотришь! - зашипел Собин - Вон он!
Акеев вздрогнул. Палец солдата указал на него, а две пустые глазницы посмотрели /ПОСМОТРЕЛИ/, пронзив тьму, точно в его сторону. Рецители повернул голову. Акеев увидел его лицо, вернее то, что ког¬да-то называлось лицом, а теперь было охвачено огнем.
- НИЧЕРТА НЕ ВИЖУ!!! - заорал он. С лица Рецители отвалился подбородок. - Ты где, Леха?!!
Собин схватил горящую ветвь и швырнул её в сторону Акеева. Сержант отступил на-зад. Описав в воздухе дугу, ветвь упала точно на то место, где он только что стоял. - Ты не можешь уйти без нас, сержант! - крикнул Собин. - Ты нас не бросишь!
- Что... - с хрипом вздохнул Рецители. Больше он не успел ни¬чего сказать. Его голова склонилась на плечо и упала на землю. Ог¬ненный шар покатился по склону к Акееву, ос-тавляя за собой догораю¬щие следы. Рецители взмахнул руками и рухнул спиной на свой рюкзак.
Откуда-то со стороны раздался ласковый женский голос.
- Сержант!
Акеев повернул голову, но взгляд уткнулся в непробиваемо-чер¬ную краску.
Из тьмы вынырнули чьи-то руки, ухватились за ствол автомата и рванули его на себя. Акеев пошатнулся, удерживая оружие. Собин рассмеялся. Его страшный мертвый смех пополз вверх по склону, отзы¬ваясь вдали эхом. Расшвыряв ногами костер, Собин побежал вниз.
- Что с вами, сержант? - спросил всё тот же женский голос.
Акеев сжал непослушными руками автомат и рванул его изо всех сил к себе, одно-временно нажимая на курок. Затвор предательски щелк¬нул. Собин настиг голову Реците-ли и пнул её ногой. Огненный мяч взмыл вверх и развалился на куски.
- Эй, сержант! - чья-то рука легла Акееву на плечо. Он вскрик¬нул и вновь рванул к себе автомат, в который намертво вцепилась тьма...



Труба от рывка мелко задрожала. Ладони нестерпимо жгло - вот что может быть, ко-гда решишь погреть руки, на которых чуть было не смерзлись от холода пальцы. Сверху на Акеева сыпались кусочки отле¬тевшей от стены штукатурки.
Некоторое время Акеев бессмысленным взглядом смотрел перед со¬бой на серую сте-ну, но виделась ему не эта покрывшаяся сетью трещин и ставшая влажной из-за соседства с теплой батареей стена. Он был ещё там, в ущелье, где потерявший оба глаза мертвый-живой Собин ещё бежал к нему вниз по склону, а взлетевшая вверх голова Рецители раз-ле¬телась на полыхающие куски... как разорвавшийся фейерверк из того уже ставшего да-леким прошлого, где было принято праздновать победы.
Акеев помнил - это было. Прошел, наверное, уже месяц с того дня, а вернее с той но-чи, когда он оставил в ущелье двух своих солдат. Толь¬ко вот Собин... Он так и остался си-деть у костра, глядя окровавлен¬ными глазницами в пустоту мрака мимо догорающего ко-стра, с затяну¬той на шее удавкой, из-под которой выступили бурые капельки крови. Ос-тальное всё придумали они, копошащиеся в голове Акеева «муравьи».
Собин был мертв. Он остался у костра, как и Рецители, которому перерезали горло и вскрыли живот. Они оба остались там. Утром, на¬верное, их нашло кружащее тут повсюду воронье, и если оно ничем ещё не насытилось, то им должен был понравиться ещё не ос-тывший у костра завтрак. Особенно запеченная в угольях голова Рецители...
- Всё в порядке, сержант? - спросил нежный женский голос.
Акеев выдохнул из легких собравшийся в комок воздух и отнял от трубы руки. Ка-жется, задремал. Он повернул голову и увидел стоящую рядом девушку. Он узнал её. Она сидела на телефонной линии майора. Это её голос он часто слышал, прежде чем его со-единяли с командова¬нием.
- Что? - вздохнул он, чувствуя, как со лба улетучивается прос¬тупившая испарина. Ничего себе задремал. Ещё один такой сон, товарищ сержант, и война для вас закончится и если не инвалидным креслом и непыльной бумажной работенкой в тылу, то двухметровой ямой, на дно которой теперь принято было ложиться только в компании.
- Я говорю, что уже можно, - сказала девушка. Над её бровями собрались мелкие морщин-ки. Она робко смотрела на него снизу вверх широко открытыми глазами, в которых не было ни этих серых стен полу¬разрушенной школы, ни даже самого Акеева, а только чис-тое голубое не¬бо, без единого облачка, без единой струйки дыма, без всех тех сле¬дов, ко-торые оставляла в человеческих глазах война.
- Хорошо, - кивнул Акеев и улыбнулся. - Напугал?
- Думала, что-то случилось, - пожала она плечами. - Идемте, майор вас ждет.
Акеев покорно последовал за ней.



Когда-то это была школа, в которой шли занятия, было полно де¬тишек, а на переме-нах, о начале и окончании которых извещал звонок, по коридорам важно шествовали учи-теля. Да, когда-то здесь учили всему, кроме, быть может, самого главного на сегодняшний день - умения воевать, чувствовать противника на расстоянии, как чувствует голод¬ный зверь близость добычи еще до того, как ею запахнет в воздухе. Возможно, именно поэто-му многих из вчерашних беззаботных учеников, в ранцах которых кроме обязательных учебников и тетрадок можно было найти максимум рогатку, ну или стреляный патрон, не было уже в живых.
Вот так, ребятишки, пришла война, и вдруг ты понял, что тебе уже пора. Настало вре-мя, когда тебе уже можно рвать зубами чеку и ждать, когда гусеничный уродец подползет поближе. И ещё тебе уже можно умирать,- для этого тоже пришло время. Главное, парни-ша, не забудь разжать пальцы, когда метнешь гранату. Этому же в школе не учили, ведь правда? Там не учили, как справляться с трусостью, пусть даже у тебя уже полные штаны, а на голову садиться ревущий вертолет; не учили не бояться крови и бить прикладом в за-тылок так, чтобы у кого-то трещал череп... Не учили? Значит, если что, то ты умрешь.
Акеев невесело улыбнулся, думая о том, что стало с его школой. Может быть, в её правое крыло тоже угодила ракета, которая превратила в руины спортивный зал. И теперь из-под обломков торчат сломанные баскетбольные щиты. Прямо, как здесь. И также хо-лодно, потому что не осталось ни одного целого стекла. Да они и не нужны, эти стекла, если можно, подняв голову, увидеть вместо потолка серое небо, затя¬нутое пеленой обла-ков.
Девушка свернула в один из классов. Акеев шел следом. Он при¬ложил горячие ладони к щекам, чтобы тепло не пропало даром.
Сейчас в школе размещалось командование. Уцелевшие классы, в которых был пото-лок и четыре целых стены, были превращены в кабинеты.
- Вот сюда - показала на дверь девушка. - Майор ждет.
- Спасибо, - поблагодарил её Акеев и толкнул тяжелую, оббитую жестью дверь.



3.

Ымшшиссс ввзихгш
Иннмооп.
Черное облако шевелилось, как живое, подминая под себя боль, заслоняя её собой. Звуки медленно кружили вокруг. Он боялся к ним прикоснуться, потому что тогда они лопались - взрывались, как сра¬ботавшая под ногами мина, заботливо уложенная кем-то в стороне от тропы. Он уже пробовал прикоснуться к ним; он знал, что будет потом. Будет взрыв боли, парализующей всё внутри, и вспышка огня, обжигаю¬щего все нервы.
Он умирал. Умирал уже вторые сутки. Он давно был бы мертв, если бы не эта упря-мая плоть, с которой что-то там сделали доктора. Она, эта плоть, сопротивлялась смерти. Она хотела жить даже больше, чем он.
Облако было совсем рядом. Он мог дотянуться до него, но остав¬шаяся рука крепко сжимала тонкий ствол молодого деревца; он мог бы прыгнуть в него /и умереть/, но не было ног, а туловище приросло к земле. Что же сделали с его плотью эти доктора? Ему давно пора уме¬реть. Давно... еще тогда, много месяцев назад.
Чернота двинулась к нему. Он затаил дыхание, чувствуя, как понемногу уходит боль. Это черное облако втягивало её в себя. Он хотел бы, чтобы оно втянуло и его, и потому ждал, замерев, когда это случиться. Он ведь хотел умереть. Слышишь, ты, черная живая краска, он больше не хочет жить, ну же, давай, подтянись ещё поближе и за¬бери с собой.
Но облако останавливалось. Когда уходила боль, возвращалась жизнь... а через неко-торое время вместе с ней вновь возвращалась она - боль, огненная и острая, как самое ост-рое лезвие. И тогда на¬чинало шевелиться облако, чтобы вобрать её в себя.
ыынннссс выыыжжж
краххх!
Оно остановилось, совсем рядом. Он понял, что ему не умереть. Не умереть, если только...
О да, эти звуки. Они помогут ему.



4.

Три больших окна были заложены кирпичами. В остальном это был всё тот же про-сторный школьный класс, правда без парт. Вместо учи¬тельского стола здесь стоял боль-шой письменный стол, на котором ле¬жал включенный военный фонарь - он и давал весь свет, которого хва¬тало, чтобы рассеять в классе тьму и осветить поверхность стола так, что на ней можно было работать. А ещё здесь, как напоминание об ушед¬ших годах, со-хранилась школьная доска. Мел всё так же был растерт по её поверхности плохо вымытой тряпкой и, глядя на доску, мог¬ло показаться, что в класс вот-вот войдет учитель.
Сейчас класс напоминал помещение бомбоубежища, впрочем, как и все остальные ка-бинеты уцелевшего крыла школы, где ещё держались потолки, а стены не покрылись опасной пау¬тиной трещин, которая с каждым новым толчком от разрыва расползалась всё дальше по стенам.
Акеев тяжело вздохнул и опустил руку, вздернувшуюся было к вис¬ку по уже въев-шейся во все его нервные окончания привычке, - она жи¬ла там, в подкорке головного моз-га, где-то в серых сгустках памяти, и дергала его всякий раз, как дергает кукловод за ни-точки своих ле¬нивых и упрямых кукол.
- Сержант Акеев по вашему приказанию прибыл, - всё же произнес он, хотя и понял уже, что майор спит. Акеев неуверенно переступил с ноги на ногу и поправил под танковой курткой бронежилет. Этот набитый стальной тканью щит, ловящий, как фокусник в цирке, зубами пули, любил съезжать с плеч, когда сержант отдавал честь.
- Сержант Акеев по вашему приказанию прибыл, - громче повторил он.
Майор долго всматривался в него, щуря подернутые ещё поволо¬кой дремоты глаза. Свет фонаря мешал ему.
- А, сержант, - узнал его наконец-то майор и поправил на столе фонарь, передвинул на его хромирован¬ном боку ручку реостата к минимальной отметке, убирая ненужный свет и по-зволяя забившемуся было в углы мраку похозяйничать в классе и да¬же на столе, и размял пальцами припухшие от недосыпания веки.
-Ты заходи, сержант, садись.- Майор зевнул и деланно вздрогнул, - проверил нервы на по-стоянную боевую готовность и согнал с се¬бя остатки дремы. - Дело у меня к тебе есть.
Акеев отодвинул от столешницы стул и сел на него. Майор положил руки на стол и сцепил пальцы.
- Для начала, сержант, рассказывай, как там ваши дела.
- Дела по-старому, товарищ майор. Ничего нового, - ответил Акеев.
- Это плохо. - Майор кашлянул в кулак, съёжился под своей тол¬стой курткой и непроби-ваемым жилетом, словно хотел спрятаться под них, как прячется в свой бронированный панцирь черепаха. - Эти новости я сам знаю, потому что не докладывает никто. Ты мне вот что, сержант, скажи, вернулся кто-нибудь?
- При мне нет, - сказал Акеев. - Да и не придет уже никто. Сколько ждем уже... скоро тре-тьи сутки пойдут.
Майор поставил на столе кулак на кулак и сверху взгромоздил подбородок, согнув спину и навалившись на стол тяжестью плеч. Он не смотрел сейчас на сержанта. В его глазах перестал отражаться свет фо¬наря. Майор думал, глядя на исцарапанную поверх-ность стола. На его лице застыла...
Да, маска.
По-другому и не скажешь.
- Такое дело к тебе, сержант. - Он отклонился назад, убрав свой вес со стола. Тот негромко скрипнул. - Завтра к нам приезжает кое-кто и к их приезду надо кое-что подготовить,- Майор прислонился спиной к стене, его руки соскользнули со стола и потянулись к ящи-кам. Из верхнего он извлек сложенный в несколько раз лист кальки и задвинул ящик
обратно.
Это была карта. Из-за недостатка карт их копировали на прозрач¬ную тонкую бумагу, нанося всё самое главное - дороги, населенные пунк¬ты, некоторые важные горизонтали со стрелочками уклонов, чтобы можно было хоть немного представить себе местность, по которой проходила полоса яркого цвета, - обычно красная, - черта, за которой был про¬тивник.
Акеев узнал эту карту, несмотря на всю корявость скопированного плана. Майор по-вернул её к нему и сам обошел стол.
- Узнаешь? - спросил он.
Конечно же узнаешь. Тебе ли, Акеев, не узнать свой боевой учас¬ток. Тебе хватило бы одной-единственной отметки, чтобы распознать его; небольшого кусочка горизонтали, на котором приходилось лежать без движения семнадцать часов головой в сторону уклона, дожидаясь темноты и чувствуя, как древко автомата вростает в тело, пробивая корнями сначала лаковое покрытие приклада, а затем разрывая куртку.
Это здесь, где-то на этих горизонталях и в промежутках между ними лежат твои сол-даты. А вон там, где линии особенно густо приле¬гают друг к другу, ты узнаешь? Это уще-лье. То самое. Последняя стоян¬ка Собина и Рецители.
Акеев склонился ниже над картой.
- Узнаю. Наши квадраты.
Майор присел на краешек стола и прибавил в фонаре свет. Серая тень прыгнула со стола и вновь забилась на своё место в угол, от¬бежала за спину Акеева к доске и остано-вилась где-то там, рядом с ней. Ей нельзя было смотреть военные карты. Это не входило в её обязанности.
- Покажи, где были эти ребята, - попросил майор.
Где-то у красной линии. Акеев обследовал её взглядом, сопостав¬ляя участки с запе-чатленной в памяти точной такой же линией карты, которая висела в его комнатушке. Не дома, нет, ибо не была та комна¬та домом Акеева, и была она больше похожа на перевер-нутый шкаф, в котором и могли только уместиться привезенная из общежития кровать да пара стульев для белья.
И ещё карта на стене вместо коврика, который когда-то был у него - со смешными медвежатами, птицами и оленем с огромными рогами. Теперь вместо них разбитая на ровные квадраты карта с проходящей по ней красной линией жизни.
Акеев съёжился, чувствуя, как неизвестно откуда появившийся холод разбегается по спине.
- Сейчас, - сказал он майору. - Соображу только.
Где-то эта красная линия жизни должна делать изгиб. Акеев помнил это точно. Она выгибалась маленькой буквой П, протекая по вершинам хол¬мов, как раз там, где её не должно быть.
Вот оно, это место. Здесь, на этой кальке, оно было похоже на большую букву П, по-этому Акеев не сразу узнал его.
- Вот, нашел. - Он ткнул пальцем в участок. - Здесь они.
Майор склонился ниже над картой. Эта линия жизни, вернее, её маленькое ответвле-ние, интересовало и его. Возможно, оно тоже было у него на ладони, где-то рядом с его линией жизни. Возможно, что эта линия есть у всех, кто держит фронт на этом участке. Достаточно сверить все ладони, чтобы убедиться в этом.
Майор обвел карандашом изгиб.
- Это?
- Так точно, - подтвердил Акеев. - Здесь.
Это он, этот изгиб, похожий ещё на раскрытую пасть, жадно поедающую людские жизни. Два дня назад он сожрал жизни ещё восьмерых солдат и, кто знает, сколько ему, ненасытному и кровожадному, потре¬буется ещё, чтобы насытиться.
- Ты был там? - спросил майор.
Акеев кивнул.
- Был. Гиблое место.
- Это я знаю, - вздохнул майор и отложил карандаш, потому что пальцы собрались было его переломить. На них уже белели косточки и раскраснелись от напряжения подушечки. Но карандаш не лекарство от нервов, и поэтому майор отложил его подальше. - Знаю, сержант, что здесь стоят башни. Но будем кончать с этой стариной, иначе мы все тут ля-жем. Один за одним.
- Завтра с утра, парень, возьмешь минеров, - говорил майор, - и прощупаешь там землю. Сам там походишь, прежде чем доложить мне. Понял?
Акеев посмотрел на майора.
- Сам я туда, конечно, пойду, но людей больше не поведу, - сказал он. - Я понимаю, това-рищ майор, что так нельзя говорить, но сол¬дат своих туда не пущу. Там же всё кругом простреливается. Шакалы только потренируются на нас, как в тире.
Майор улыбнулся.
- Завтра не будет там шакалов, сержант, не волнуйся, - сказал майор. - Мы обработаем там каждую высоту. Завтра там не будет вооб¬ще ничего. Тебе надо будет расчистить только эту площадку.
- Не понял.
- Эх, - вздохнул майор, тупеют люди на войне. - Он придвинул¬ся к Акееву. - Сержант, зав-тра там будет чисто. Туда пойдет целое звено бомбардировщиков, загруженных под завяз-ку, и вернется оттуда пустым. Ясно?
- Да.
- Тот, кто не подохнет сразу, кончится от запаха тротила. На¬деюсь, что к твоему появле-нию помещение проветрится.
- Теперь ясно, - кивнул Акеев. - Теперь нет проблем.
Майор вздрогнул. Его темные глаза сверкнули, вокруг них проступила сеточка мор-щин.
- Что ты сказал, сержант?
Акеев несколько секунд вспоминал, не ругнулся ли он. На вой¬не великим и могучим становился другой язык, понятный даже одичав¬шим псам, потому что он так был похож на их лай. Ты что, гавкнул, что ли по привычке? Нет, вроде нет.
- Я сказал, что нет проблем, - осторожно повторил Акеев.
- Ты хорошо помнишь эти слова? - строго спросил майор.
- Помню, - сказал Акеев.
- Больше никогда не говори их, - жестко сказал майор и поднялся. - Ясно?
- Ясно.
- Не понял.
- Так точно, товарищ майор, понятно. Никогда больше не говорить этих слов, - отчеканил Акеев, поднимаясь.
Майор обошел стол и опустился на свой стул.
- Заедешь сейчас в хозчасть, заберешь там для своих две канистры спирта. А завтра утром почистите площадку.
- Можно вопрос?
- Можно.
- Я вот думаю, почему раньше не очистили эти высоты. Стоило только лечь там этим восьмерым и...
- Ты много думаешь, сержант, - оборвал его майор. - Так что с вопросами на сегодня всё. И ещё, когда пойдешь со щупами, что бы вы там ни увидели - ничего не трогать. Ваше де-ло только мины. За осталь¬ным приедут. И язык, сам понимаешь, где держи, иначе я собст-венноручно его тебе...
- Тоже ясно, - вздохнул Акеев.
- И почистите там всё как следует. Послезавтра поведешь туда кое-какое начальство. Не дай Бог, кто-нибудь взлетит там к праотцам.
- Всё будет...
Майор опять вздрогнул. Акеев осекся.
- Я хотел сказать, так точно.
- Всё, шагай отсюда, сержант. Если что, звони. А я пока посплю до приезда этих.
- До свидания, товарищ майор, - попрощался Акеев.
Майор махнул ему.
- Давай.



5.

Майор остался один в большом классе. И ещё серая краска - тень, занявшая все углы, повисшая у потолка на паутине и свисающая вниз тем¬ными призрачными клочьями. Май-ор как-то быстро привык к ней. Может, потому что она была здесь всё-таки хозяйкой, а он лишь гостем. Она поселилась здесь раньше, сразу же, как только были заложены окна.
Впрочем, майора вполне устраивало такое соседство. Ему даже в каком-то смысле по-везло. Конечно же, где ещё найдешь такую милую, правда немного сероватую соседку, которая всегда молчит, но и поймет, если вдруг нестерпимо захочется что-нибудь расска-зать ей. В этом от¬ношении их соседство было идеальным. Она, эта живая тень, плавающая здесь в воздухе, не наводила на майора уныние. Она была особенной серой тенью. Она была замечатель¬ной соседкой. И подругой.
Майор боялся только, как бы их дружба незаметно для них обоих не переросла в лю-бовь. А такое могло случиться. Вопреки всему.
Он убрал лишний свет. Тень подступила ближе, несколько мгно¬вений можно было даже видеть, как она плывет в воздухе в направлении стола. А потом остановилась, вновь замерла, склонившись к самому лицу майора, не решаясь подступить ближе.
Это всего лишь дружба. Такая дружба, какая только может быть между соседями, по-делившими комнату. Майор занял незначительную часть в углу, получив право свободно передвигаться по классу, а ей, серой краске, принадлежала основная часть пространства, но зато она не смела приблизится к столу. Настоящие хорошие соседи. Настоящая крепкая дружба. Но не лю¬бовь.
Майор прислонился спиной к стене и, спрятав руки в глубокие необъятные карманы куртки, закрыл глаза...


- Подождите секунду, - попросил майор сидевшего за столом напротив человека. - Я въеду в тему. На войне мозги становятся рыхлы¬ми и неподатливыми, доктор.
Человек улыбнулся. В нем легко, даже когда он сидел, можно бы¬ло определить высо-кий рост - он всё время сутулил плечи, стараясь поравняться со всем тем, что было ниже его. Встреть майор его на улице, он ни за что бы не подумал, что перед ним доктор. Ши-рокоплечий и в тоже время худощавый мужчина, с волевыми чертами лица - каменного лица, высечен¬ного в граните, отточенного до каждой складки и потому с какой-то сторо-ны даже красивого. Темные глаза и всегда свежая улыбка, хоть и угадывалась где-то в нем усталость. Где-то в небритой колючей бо¬роде, ямочках и складках вокруг губ, в морщинах проступающих на вы¬соком лбу и в небрежно зачесанных назад густых черных волосах.
Да, под такое описание вряд ли подходил доктор. Хотя доктора ведь бывают всякие. Вер-нее, всякими. Даже такими - не похожими на себя.
Доктор, улыбаясь, положил ногу на ногу. Не был ещё на фронте, решил майор и уга-дал. Война быстро отучала от таких поз. Ведь когда рядом, над головой, грохнет снаряд и ты подскочишь, то можно очень больно прищемить одно место. И яйца станут ни на что негодны.
Что уж говорить о таком хрупком, немощном и довольно ненадеж¬ном инструменте, как мозги. И то, что они стали рыхлыми и неподатли¬выми небольшое чудо. А вы, доктор, чему-то улыбаетесь, ког¬да вам об этом сказал майор.
- Этому есть вполне научное объяснение, - сказал доктор. Пока он добирался до фрон-та, то успел где-то простыть и сейчас его ровный, но тяжелый голос то и дело срывался хрипотцой. - Хотите скажу?
- Нет, не надо, - отказался майор. - Я сейчас. Только соображу.
Ему, этому доктору, было лет сорок, сорок пять. Но держался он ещё молодцом, на все тридцать, и был еще неотличим от фотографии пятнадцатилетней давности в паспор-те, который он предъявил майору для удостоверения своей личности. Майор отложил его документы - паспорт и свидетельство сотруд¬ника института сложной молекулярной хи-рургии №32 - на противополож¬ную сторону стола.
- Это можете уже забрать.
Доктор взял свои документы и расстегнул карман на куртке.- Так... - начал было он, но майор остановил его:
- Ещё ми¬нуту.
Вместе с документами доктор вручил майору письменный приказ командования. Он был отбит на машинке. Хорошей машинке, судя по тому, как та ставила точки - те, кроме окончания предложений, обозначали черными квадратиками маленькие дырочки в бумаге.
Майор развернул сложенный вчетверо лист и принялся вновь пере¬читывать приказ.
Приказ командующего округом.
«Если бы ты был умным, если бы в твоей кукольей башке, склеенной из двух полови-нок картона, были бы мозги, то ты бы сразу понял смысл отпечатанных строк, - пере-бирал мысли майор.- Отпечатанных на самой лучшей машинке, без пропус¬ков от недос-татков ленты. Каждая буква четко проступает на белой бу¬маге, каждая точка, чтобы ты, майор, не заблудился в предложениях, сделала маленькую дырочку в бумаге. А ты не можешь даже спокойно прочитать. Ты не можешь понять смысл».
Майор тряхнул в руках листок, чтобы упрямые складки на нем перестали сгибать лист, чтобы вредные буквы, то и дело выстраиваю¬щиеся в бессмысленный ряд, успокои-лись и встали по стойке смирно -замерли и отдали честь его званию, чтобы успокоились нервно дрожа¬щие руки.
Он перечитал приказ ещё два раза. Два раза он понял каждую букву, хоть те и не хо-тели стоять ровно.
В приказе говорилось о том, что в его распоряжение поступает восемь человек - груп-па 89А, прошедшая полную боевую подготовку в полевых условиях, владеющая любым видом вооружения армии и гото¬вая выполнить любой его приказ.
Эти восемь солдат, именуемых общим названием 89 А, люди только наполовину. Они появились в институте сложной молекулярной хирур¬гии - ИСМХ № 32. Появились после того, как умерли. Их оживили. ИСМХ №32 сделал это. Он показал им переход через про-пасть. И сейчас это были настоящие солдаты, преданные всем своим воз¬рожденным есте-ством войне, если верить полученной от доктора инструкции - приказу командующего ок-ругом. Они прошли подготовку, выдер¬жали все испытания, умеют обращаться с оружием.
И тебе, майор, надо только проверить их в боевых условиях.
- Наверное, майор, на вашем месте я вел бы себя также, - улыб¬нулся доктор.
Майор оторвался от листка и посмотрел на него.
«На моем месте? - подумалось ему. - А действительно интересно, что делал бы ты на этом майорском месте? Как бы ты вел себя, имея в подчинении столько народа и от-вечая за каждую жизнь в отдельности; что чувствовал бы, железный доктор, подписы-вая похоронные письма и отправляя их затем женам и родителям вместе с извещением, где похоронен муж или сын? Неужели твои сталь¬ные нервы, пусть даже ты тысячу раз резал человеческое тело и сто раз видел смерть, выдержали бы это, док? И руки не дро-жали бы, как вот у стареющего майора с простреленным легким?
Не верится, чтобы ты, пусть даже стосильный человечище, когда-нибудь перестал бояться грохота выстрелов и свиста пуль, желающих на лету познакомиться с тобой. Чтобы ни разу не выдал тебя голос, когда отдаешь приказы.
Чтобы ты не разучился вот так вот сидеть - нога на ногу, буд¬то само спокойствие; не научился пить литровыми кружками обжигающий горло огненной, раскаленной лавой спирт и материться.
И что будешь делать, когда среди всей этой каши из грохота, смерти, крови и ещё мать его знает чего, придет тебе такая вот бу¬мажка?
Приказ.
Так что же сделал бы ты с этой страницей, прочти даже всё напи¬санное между строк, между букв, заметь то, что стоит за их ровными рядами и на что намекают ды-рочки-точки?
Конечно то же самое.
Война сделала бы из тебя, док, точно такого же майора. Нераз¬личимо похожего, не-соизмеримо равного, человека - двойника.
Ты бы тоже не поверил во всё это».
- Бред какой-то, - сказал майор и отложил листок.
Доктор рассмеялся. Но простуда оборвала его. Она сдавила смех, и доктор закашлял в кулак.
- Ну почему же бред?- сказал он, когда кашель перестал терзать его. - Когда-то все ве-ликие научные достижения считались бредом.
- Значит это ещё и научное достижение,- сухо заметил майор, и костяшки его пальцев выбили на столе короткую дробь.
- Конечно, достижение, - продолжал улыбаться доктор. - Никто, наверное, ещё до сих пор полностью не осознал всю суть нашего откры¬тия. И, боюсь, ещё не скоро поймут. Ну а пока, майор, у нас с вами одна общая цель...
Конечно одна. Одна на двоих. Однако на всех, кто сегодня мерз¬нет на боевых точках и чьи руки прилипают на морозе к оружию. Одна на девяносто шесть миллионов, кто воюет сегодня и мечтает завтра похоронить своё оружие. Закопать наконец-то топор са-мой кровавой за всю историю войны.
О да, об этом уже мечтают, как мечтали когда-то, на заре нового тысячелетия, поде-лить наново мир.
- Наше открытие, - говорил доктор, - позволит повернуть войну. Переломить ход со-бытий. И мы сделаем это, майор, вместе с вами.
- Не понял, - сказал майор.
- А тут нечего понимать. - Доктор размял пальцами переносицу. - Война уже почти выиграна. Выиграна нами, майор. Вот теми ребята¬ми, что я вам привел.
- Этими восьмерыми, что ждут за дверью? - удивленно приподнял брови майор.
- Именно, - кивнул доктор. - Ими и такими, как они. Мы готовы поставить это дело на конвейер в четыре месяца, - говорил доктор. - Можете ли вы, майор, представить себе ни-когда не¬ увядающую армию? Мы будем поднимать людей с поля брани и возвращать их вновь в строй. Какая сила устоит перед такой армией? Армией из лучших солдат, без страха, без боли. Это будет лучшая армия в мире, майор.
- И мы конечно же победим, - закончил за него майор.
- Конечно,- подтвердил довольно доктор. - Это будет полная победа. Перед нашими солдатами падут...
- А что ваши солдаты будут делать после войны? - оборвал его майор.
Улыбка на лице доктора стала шире. Он опустил глаза.
- Здесь можно курить? - спросил он.
- Да, конечно, - ответил майор, но это было лишним. Доктор уже достал пачку сига-рет, выбил из неё щелчком одну и, покрутив сигарету в руках, предложил её майору. - Хо-тите?
- Нет.
- А я закурю.
Доктор выпустил в сторону тонкую струйку дыма, спрятал обратно в карман сигареты и зажигалку и посмотрел на майора.
Опять улыбаясь.
- Как вас звать, майор? - спросил он.
- Дегтярук.
- А имя?
- Александр.
- Александр, я привез вам приказ...
Приказ, страницу рукописи, инструкцию к применению новых бое¬вых машин, кото-рые были разработаны в ИСМХ с номером 32 - всё это майор знал. Не надо было напоми-нать ему об этом.
- Не надо заговаривать меня, Валерий Анатольевич. Я задал вам вопрос. Вы не отве-тили. Не хотите? Или нельзя?
- Кажется, я отвечал на все Ваши вопросы,- сказал доктор. – Что вас ещё интересует?
Майор откинулся на спинку кресла. От доктора к нему уже начал подбираться тошно-творно-сладкий запах слабеньких сигарет. Запах, пропущенный через сантиметровый слой туго скрученной фильтрующей бумаги, на которой осталось все то, чем можно было убить лишние нервные окончания. Лишние, чрезмерно восприимчивые ко всему клетки мозга. Чем их меньше, тем менее страшной кажется война.
- Я спросил у Вас что эти солдаты, я имею ввиду ваших парней из группы 89 А, будут делать после войны? - повторил майор, - Вернуться домой?
- Нет, - мотнул доктор головой. - Они умеют только воевать, так что дома им делать нечего.
- Тогда что же? - допытывался майор.
- Ну, во-первых, о скором окончании конфликта говорить пока рано, - сказал доктор.
Так вот как это называется. Конфликт. Не война, а просто маленький конфликт. Не-значительный индиндент, произшедший на евроазийском кон¬тиненте, маленькое ЧП, в которое были втянуты сто девяносто шесть миллио¬нов душ. Так что на это все можно не обращать внимание.
-...и поэтому во-вторых, солдаты будут нам необходимы ещё долго. Конечно, майор, когда-нибудь все это должно закончиться. Но тогда все равно нам потребуется сильная и большая армия. Хотя и не исключено, что к тому времени, когда вновь установиться мир во всем мире, у нас будет таких солдат больше, чем достаточно.
- И что станется с лишними? - спросил майор.- С теми, кто будет не нужен?
- Ничего. - Доктор попытался улыбнуться, но это у него не получилось. Губы дрогну-ли и некрасиво обнажили зубы. Сигарета прыгнула и с нее облетел пепел. Прямо на коле-ни доктору, но он, кажется, не за¬метил этого. Только резким движением вырвал сигарету изо рта и сжал между пальцами. - А что с ними может случиться? - спросил он и сразу же ответил:- Ничего. Они будут там, где им и положено быть.
- А где им положено быть?- допытывался майор.
- В земле, - уже со злостью выдохнул доктор. - В могиле. Они уже умерли, и после всего вернуться туда, откуда мы их забрали. Туда, где им и положено быть. Они умрут. Как и положено.
- Но...
- Майор, вы получили, кажется, приказ, а приказы, на сколько я знаю, в армии не...
- Это я тоже знаю,- оборвал его майор.- И я выполню этот приказ, тем более, что мне он ничего не будет стоить. Я просто хотел малость разобраться. Понять кто эти восемь, которых я должен послать на смерть.
Доктор стряхнул с колен налетевший на них пепел.
- Так что же вам еще непонятно?
- Все, доктор. Все с самого начала. - Майор тяжело вздохнул. - Эти восемь парней, что ждут за дверью, они мертвы? – спросил он.
- Были мертвы, - коротко ответил доктор. Напомнил маленький нюанс, который никак не мог воспринять майор. - Эти солдаты "были" мертвы.
- А сейчас?
- Сейчас они солдаты, - холодно сказал доктор. Он больше не пы¬тался улыбнуться. Что-то поломалось, вышла из строя система улыбки, сломалась подача настроения.
- Нежить?
- Солдаты, - твердо повторил доктор. - Вы можете понять это сло¬во, майор? Простое, вроде бы слово. Они - солдаты. - Он дотянулся до стоящей на столе пепельницы и смял в ней сигарету. - И давайте покончим с этим.
- Того, кто умирает, а потом оживает вновь, зовут нежитью, док¬тор, - устало заметил майор.
- Или солдатами, - поправил его доктор. - Майор, что вы намере¬ны делать с приказом?
Майор еще раз посмотрел на бумагу.
- А что делают в армии с приказами? Вы же знаете уже, доктор, что их не обсуждают. Ладно, позовите тех восьмерых в класс. Я посмотрю на них...



Нежить.
Тех, кто возвращается из мира мертвых, уже нельзя на¬зывать людьми. Тот, кто уже однажды умер, уже не может вновь стать человеком. Это не правило, требующее всесто-ронних замечаний, полное исключений и поправок. Это аксиома, которая ясна без доказа-тельств.
Майор еще не забыл ни одного из восьмерых, составляющих группу 89А. Они зашли в класс и выстроились в шеренгу у доски. Восемь совершенно разных парней, и в то же время чем-то очень схожих. Что-то объединяло их шеренгу, какая-то невидимая цепь ско-вывала их вместе и превращала в одно целое. Что можно было бы назвать одним словом.
Нежить.
Нежить, выращенная в светлых лабораториях ИСМХ №32 вдали от воз¬будившейся язвы конфликта. Пилюли, с лицами землистого цвета, одетые в панцирь хаки, которыми хотели справиться с болезнью. Это были машины, собранные инструментами, названия которым скальпель и шприц. Это было что угодно, но только не люди.
Назвать их так майор никогда бы не подумал.
- Вот, майор, - сказал доктор, занимая свое прежнее место на стуле, - это и есть наши новые солдаты.
Ваши новые солдаты, дорогой доктор, оказались ни к черту негод¬ными. Язва войны справилась и с этими пилюлями. Через две недели.
Его звали Павел. 89А-Павел. Он был улыбчивым парнем. Однако улыбка на его лице получалась все время какой-то серьезной. Сов¬сем не похожей на себя, все время напоми-навшая майору о том, кому он объясняет боевую задачу.
Павел. 89А-Павел. Подопечный доктора. Главный подопечный. На¬верное, он удался лучше всех, потому что его назначили командиром группы.
- Понятно? - спросил майор, разъяснив поставленную перед груп¬пой задачу.
Павел кивнул. И улыбнулся. Натянуто, как-то немного нервно, буд¬то бы все его лицо сопротивлялось этому.
- Нет проблем, - ответил солдат.


Нет проблем...
Оказывается, они были. Когда вы, братишки, забрели на минное поле, всех вас там и накрыло. Вы не обошли его, а шагали прямо на цель. Только бы выполнить поставленную задачу.
Отличные солдаты.
Но вас не научили, видимо, на полигонах, где вы проходили свои испытания, ценить жизнь. Наверное, не научили, потому что у вас ее нет. Потому что вы...
Нежить.
Вот вам и нет проблем…
Майор поправил свое тело на стуле.
Скоро ты, доктор, уважаемый Валерий Анатольевич Корш, явишься сюда вновь и по-смотришь, что стало с твоими говенными солдатами. Если еще есть на что смотреть. Семи милионными процента не остановить войну. А тем более смерть, доктор. Эх, надо было спорить с тобой, док. Ты бы проиграл.
Солнце восходит и заходит. За ночью следует день. За холодом... Майор съежился. Нет, сейчас за холодом ничего не следует. Он, кажется, решил обосноваться на этой земле навечно.
Через минуту майор спал. И, слава Богу, ему ничего не снилось.



6.

Акеев шел через холодный вестибюль школы. Школы, которая носила когда-то назва-ние средней, которая была когда-то теплой и светлой, а сегодня стала холодной и серой. Раньше, когда никто и не думал о том, что прийдется чувствовать на себе тяжесть оружия, это школьное здание, наверное, прекрасно вписывалось в архитектуру квартала. Без нее, види¬мо, никто не мог представить себе улицу. А сейчас, когда оружие стало частью тебя и солдаты уже плохо понимали, кто же из них двух главнее,-человек или набитый до отказа магазин, пристегнутый к цевью автомата,-когда от архитектуры квартала остались лишь руины, а от улицы всего-навсего слабое напоминание в виде разъезженной бронетехникой колеи, сейчас, когда все вокруг стало серым и холодным, школа тоже отлично впи¬сывалась...
Во что? Акеев не мог ответить на этот вопрос. Как не мог бы отве¬тить на него сегодня никто. Да и сама школа не походила уже на себя.
Большие окна вестибюля открывали вид на лежащий в руинах город. Архитектор, тот самый, что проектировал в этом городе дома, не рассчи¬тал их на особую прочность. Они осыпались, как песочные замки, от уда¬ров ракет "земля-земля". Одной такой крылатой иг-рушки начиненной нехит¬рым взрывчатым материалом хватало на целый квартал.
Акеев споткнулся о паркет и глупые мысли вылетели из его головы. Пройдя вести-бюль, он свернул на лестницу, чтобы спуститься по ней вниз. Оказавшись во внутреннем школьном дворике, Акеев остановился, чтобы закурить. Сигарету потребовал кто-то си-дящий внутри сержанта. Это он, этот некто, научил его курить, а еще он очень хорошо за-поми¬нал матерные извороты и ловко умел отдавать ими приказы, когда самого Акеева плохо слушали или не понимали.
Он, сидящий там, внутри, расположившийся прямо посреди души, и был настоящим воином. Он был создан для войны. И только он умел вое¬вать. Без него Акеев давно лежал бы в земле.
Акеев полез в карманы куртки. Этого, прочно засевшего в груди и вцепившегося в душу так, что вырвать его из-под сердца можно будет только с ней,- родной и бессмерт-ной,- надо бы задобрить си¬гаретой. Он действительно давно ее ждет.
... Что такое?
По баскетбольной площадке, что была устроена тут же на небольшом футбольном по-ле, шла она.
Учительница.
Акеев сразу понял, что это видение. Потому, может, и длилось оно всего несколько секунд. И исчезло.
На месте учителя стояла девушка, которая застала Акеева дремлющим у ба¬тареи. Чей голос он так часто слышал в телефонной трубке, прежде чем его соединяли с командова-нием.
Ее звали Света, и была она ученицей одиннадцатого класса. Хотя могла бы сойти и на молоденькую учительницу, только-только окончившую педагогический университет и по-ступившую на работу в эту школу.
Но пусть она будет лучше ученицей. Ведь тогда ей еще больше подой¬дет эта короткая стрижка и светлые глаза. Чистые, как самое чистое небо, и неожиданно вспыхивающие радостью, как самый яркий фейер¬верк.
Ученица присела на металлическую трубу, вытянувшуюся у кромки фут¬больного по-ля. Акеев остановился рядом и улыбнулся своим мыслям.
- Что вы улыбаетесь? - спросила она.
- Так, просто... - ответил он.
Ну как он мог сказать ей, чему он улыбается? Разве поверила бы она, что видит он красивую стройную девочку в школьной форме, которая улыбнулась ему в ответ и попра-вила свое платье, потому что то неудобно устроилось у нее на коленях, когда она села.
Конечно, она бы не поверила. В это не верил и сам Акеев.
- Вы еще приедете к нам? - спросила она.
- Конечно, приеду, - сказал Акеев. - Даже если начальство не будет звать. Ведь я так понял, что меня пригласили?
Она рассмеялась.
- Это ваша машина? - кивнул она в сторону "уазика», зажатого с двух сторон грома-динами-Уралами.
- Моя. Я вас как-нибудь на ней покатаю.
- Идет, - согласилась она. - А сейчас вы куда?
За спиртом. Перед началом боевых действий солдатам выдают спирт, чтобы те мень-ше боялись смерти. Чтобы не блевали при виде разорванных тел. Чтобы меньше думали, а больше делали, быстро выполняя приказы. Чтобы не замерзли, прижавшись на сутки к земле.
- За лимонадом, - сказал Акеев.
- За лимонадом? - удивилась она. - Сто лет на пила уже лимонад. Не помню даже уже какой он.
- Шипучий, - сказал Акеев. - Со вкусом мандарин, или апельсинов. Или с запахом раннего утра. Или...
- С наклейкой, на которой нарисован такой длинноносый Буратино.- Она показала ка-кой у Буратино должен быть длинный нос.
- Я привезу вам лимонад, хотите? - спросил Акеев.
- Хочу, - сказала она. - А не обманите?
- Я? - Акеев успехнулся. - Никогда.




7.

Земля замерзала. Холод расползался по ней, сковывая камни и пе¬сок в одну непроби-ваемую массу. Он чуствовал это. Он стал частью этой замерзающей земли. По каким-то непонятным законам, вопреки всей физио¬логии, его плоть срослась с ней и чувствовала сейчас то же, что и камни.
Холод. Пронзительный, острый, как бритва, сияющий, как ослепи¬тельная звезда. Хо-лод…
Сейчас, наверное, наступает ночь. Это из нее выползает этот хо¬лод. Горизонт посте-пенно угасает, и властителем всего становиться ОН, этот...
Хотя здесь нет горизонта. Он забыл. Здесь есть только горы, хол¬мы с широкими ущельями, выступающие хребты горных пород, на которых ничего не растет. Он видел это днем. В какое-то мгновение ему удалось открыть глаза, и он увидел небо, в котором парила птица. Она не спус¬калась вниз, чтобы поклевать человеческое мясо. Она боялась. Чувство¬вала опасность, как он сейчас чувствует землю.
Да, даже птицы не спускались к ним, чтобы выклевать глаза и за¬пить сочащейся из виска кровью.
И солнце здесь не садится. Оно падает за выступы гор. И высокий горизонт не угаса-ет, а гаснет. Ночь приходит внезапно.

Сссвиищщщ вввууххх мммберрр
ууррррлахххх

Он не мог открыть глаза. Он не мог умереть Он мог только чувствовать, как цепко держится в нем жизнь, и еще, как ему хочется узнать наконец-то, что такое смерть. Он ви-дел черное облако. Он слышал эти странные звуки и мог ося¬зать их. Больше ничего.
Он даже не знал кто он есть сейчас. Кем он был раньше. Он летел в бесконечную про-пасть, куда его столкнула жизнь.

Аллнннххх осссуууй
фффшшш

Эти звуки что-то напоминали ему. Или о чем-то. О чем-то давно позабытом, но еще живущем где-то в нем.
Эти звуки были стихами. По крайней мере они были похожи на стихи. Лучшие стихи, которые он когда-либо слышал. И посвящены они были...
Да, ей. Королеве. Царице черного облака. Властительнице умерших человеческих душ. Повелительнице исчезнувших судеб.
Звуки медленно лились, выстраиваясь в неровный призрачный ряд букв, составляю-щих строку. Четыре такие строки рождали четверостишье-столбик, который отплывал в сторону, уступая место следующему. Буквы в нем начинали расплываться, и столбик пре-вращался в черное пятно, уплыва¬ющее в сторону черного облака.
Он видел этот кортеж из черных пятен. Прощальный траурный кортеж, приглашаю-щий отправиться в последний путь.
Ведь он хотел умереть.

Ггграааууу взззииикххх
Уууллл

Эти звуки были песней. Лучшей песней, посвященной...
Да, Ей.
Это был траурный марш. Гимн в ее честь. Песня новой жизни, зову¬щая за собой.
Он ведь хотел умереть.

Грээййввфор ссснооокхссс
Феееттррг

Эти звуки напоминали ему что-то.
Или о чем-то.



Он лежал в теплой постели и давно уже не спал. Просто не хоте¬лось открывать глаза. Лучше полежать так, с закрытыми, чувствуя, как утро гладит щеку солнечными лучами. Потом чуть слышно скрипнули двер¬ные петли, и в комнату вошла мама - он увидел ее че-рез ресницы, чуть приподняв веки, и едва не улыбнулся. Ведь мама улыбалась ему, и очень хотелось ответить ей, но он удержался, сильно зажмурившись.
Он лежал в постели и слушал ее мягкие шаги, на которые едва уло¬вимым поскрипы-ванием отвечал пол.
- Эй, соня, вставай! - услышал он ее ласковый голос. – Солнышко давно уже встало. Эй!
Она остановилась у его кроватки и склонилась над ним. Ее дыха¬ние пощекотало ухо, потом она его поцеловала. В щеку. Нежно прикосну¬лась губами и прошептала:
- Пора вставать.
Он улыбнулся. Он давно уже не спал и ждал, когда придет мама и разбудит его, поце-ловав в щеку. Потом возьмет его на руки и поднесет к окну, чтобы показать поднявшее¬ся уже высоко над полосой леса яркое солнце и сказать что-нибудь весе¬лое, от чего непре-менно захочется рассмеяться.
И проснуться.
А смотреть он будет не на солнце, а на то, как важно разгули¬вает по двору петух, при-сматривая за своими любимыми курами, как будет искоса поглядывать на них кот, раз-легшийся на стоящей у забора лавочке. А рядом с будкой будет сидеть пес. Это он первым заметит за окном маленького мальчика, встанет на все четыре лапы и завиляет радостно хвостом.
- Ну просыпайся же, - смеясь, уговаривала его мама.
Он открыл глаза.
И увидел солнце, такое яркое, что сразу же зажмурился...


ЫЫЫХХХХВ!
Черное облако медленно ползло вверх.


Он лежал в траве, примяв ее спиной и широко раскинув в стороны ру¬ки. Прежде он долго сидел, наблюдая, как река несет лист кувшинки. Когда тот исчез за изгибом, маль-чик упал спиной в пахнущий свежим утром клевер. Руки сами разлетелись в стороны, ис-пугав кружащих над цветками бабочек.
Он не стал закрывать глаза. Он дождался, когда пройдет легкое го¬ловокружение, вы-званное резким переворотом всего мира, - когда земля и река сменились голубой пропа-стью, - и стал смотреть в небо.
Ему казалось, что он сейчас сорвется в эту бездонную пропасть. Зем¬ля перестанет удерживать его, он оторвется и, взмахнул крыльями-руками, полетит навстречу облакам. Это, наверное, страшно - так вот лететь. Маль¬чик испугался и сильнее прижался к земле.
Пусть эти облака сами лениво плавают там се¬бе. А он лучше будет здесь. Рядом с веселы-ми бабочками и пахнущими ко¬ровьим молоком клевером.
Не отпускай.

ссснооощщщ
Звуки кружили вокруг. Он касался их, а черное облако плевалось болью.

Он лежал на краю обрыва и плакал.
Их впервые всем классом повели на экскурсию в горы. На этот обрыв они смотрели издали, но даже тогда он показался всем страшным. И паре¬нек поспорил с друзьями, что сможет добраться до края пропасти и посмот¬реть вниз. Поспорил, еще не зная чарующей силы этого ущелья, не веря в то, что бурые выступы скальных пород могут быть столь страшными.
А сейчас он лежал и в бессилии плакал, чувствуя, как бездна тянет его в себя. Когда он смотрел вниз, на усыпанное камнями дно ущелья, начи¬нала кружиться голова, и тогда паранек зажмуривался. И видел в темноте за опущенными веками, как раскрывается пасть пропасти, еще более черная, чем самая черная краска. Тогда он еще острее чувствовал, как его тело потихоньку скользит к краю обрыва. Паренек сильнее прижимался к земле, так что начинали колоть грудь маленькие камешки, и открывал глаза.
Чтобы вновь зажмуриться через секунду и услышать, как пощекочет переносицу вы-катившаяся из глаза слеза.
Он думал о том, что сейчас умрет. Если друзья вовремя не успеют с помощью, он со-рвется вниз. Пропасть проглотит его. Она давно могла бы это сделать, но почему-то не хотела быстрой смерти мальчишки. Возможно, она сделает это в самый последний мо-мент, когда помощь будет уже рядом.
Да, она так и сделает. Перегрызет ту последнюю призрачную ни¬точку, что не давала мальчишке сорваться вниз.
Паренек зажмурился, чтобы не видеть этой головокружительной высо¬ты. Но там, в темноте закрытых глаз, была еще одна бездна. Еще бездон¬нее и страшнее этой. И она то-же ХОТЕЛА его.
Услышав стук сорвавшегося вниз камня, паренек открыл глаза. Он следил за камнем, пока тот не достиг дна ущелья. Больше мальчишка не плакал и не закрывал глаза. Когда подоспевшие на помощь спасатели от¬тащили его от края пропасти, он потерял сознание, позволив наконец-то черной бездне проглотить его…

Урррлаххх оооууххвв
Боль рвала его изнутри. Черное облако приближалось. И он чувст¬вовал, что умирает.
Наконец-то умирает.


Он лежал в центре спортивной площадки, стараясь не касаться ас¬фальта лицом.
- Давай, давай, Соломин, жми,- сказал учитель физкультуры.- Осталось еще три раза. Или ты уже готов? Тогда разрешаю тебе встать и извиниться. И тогда я забуду твои слова.
Шеренга тихо стояла рядом. Не смеялись уже даже те, кто принял сначала все как шутку. Он чувствовал, что не сможет разогнуть руки. Это были уже не его руки, это были деревянные протезы, которыми он не в силах был уп¬равлять. И еще на его спине лежало несколько тонн тяжелого воздуха, а земля увеличила силу своего притяжения в сотню раз. Так что вряд ли ему отжаться. Хотя осталось-то всего...
Учитель подошел к нему и присел.
- Это тебе не языком болтать, щенок, - негромко, но с ядовитой злостью сказал он. - Это тебе работать. Когда такие козлы, как ты, Соломин, попадают в армию, из них там прихо-дится делать людей. Надеюсь, ты еще узнаешь что это такое. А сейчас жми или вставай. И так столько времени угрохали.
- Козел... - прошипел сквозь зубы парень и разогнул руки. Локти предательски дрожали, мышцы охватила судорога, пальцы вжались в ас¬фальт, кровь окрасила в красный кончики ногтей.
Учитель выпрямился и произнес:
- Семьдесят восемь. Еще два раза, Соломин. Если не отожмешься, я сделаю так, чтобы тебя выперли из института и чтобы на жопе у тебя после этого надолго остался синяк.
Парень рухнул обратно на асфальт. Набухшие на кистях вены рас¬слабились, остались только бугорки - водовороты бурлившей крови. Сжав зубы, он уперся лбом в землю и на-чал поднимать тело вверх.
- Семдесят девять. Ты почти прощен, Соломин. Еще один раз.
Время исчезло. Исчезло все: шеренга затаивших дыхание сокурсников, трехметровый решетчатый забор, огораживающих с четырех сторон спортивную площадку, и даже ин-ститут, казавшийся ему сейчас таким ог¬ромным.
Остался только учитель физкультуры и несколько тонн собственного тела, которое он должен отжать восьмидесятый раз.
В голове ухало, еще там верезжала циркулярная пила и играли на своих волшебных инструментах сверчки. Тысячи, миллионы сверчков, от которых в глазах ярким светом вспыхивали маленькие точки. Они тут же гасли, пугаясь эха, ухавшего в груди сердца, и вспыхивали вновь, что¬бы сделать ему так же больно, как делал этот визжащий звук.
Учитель что-то говорил. Парень не слышал его, он прислушивался только к звукам его шагов - слоновьих шагов, от которых дрожала земля и завывал где-то вверху ветер.
- Восемьдесят... Можешь встать, Соломин. На сегодня ты вымолил у меня прощение. Бу-дешь делать так каждый раз в начале урока, если хочешь, чтобы я допустил тебя к заняти-ям.
- Сука, - произнес парень из забытья, но к счастью слово не доле¬тело до учителя. Только асфальтовое покрытие площадки к которому при¬жалась щека и кровоточащие губы девят-надцатилетнего парня, услышало его. - Козел е...ный.
- Всем разойтись, - скомандовал физрук. - Парни - футбол, дев¬чонки за мной.
Чьи-то руки подхватили его с земли. Он некоторое время сопро¬тивлялся, а потом полностью доверился им. Его куда-то несли. Это было последнее, что он помнил из того урока физкультуры.

Иилллиииссс ииилллааассс сссноооууффф

Он лежал на сырой после дождя земле. Страх сжал его зубами ку¬сок дерна, забивше-гося в рот вместе с травой; дрожь вцепилась одной его рукой в автомат, так что жалобно ныли суставы, а второй смяла в кулаке землю. Грубая солдатская шинель съехала к пле-чам и больно да¬вила шею, тяжелые сапоги при падении выкрутили ему в коленках ноги, а ремень едва не сломал позвоночник.
Он лежал с закрытыми глазами, видя то, что произошло минуту назад.
Они шли в связке вдвоем, когда по ним полоснула автоматная оче¬редь. Шедший впе-реди Минев вскинул руки, его автомат, сорвавшись с плеча взлетел высоко вверх. От ра-зорвавшегося внутри Минева чемодана с кишками распахнулась шинель и он, смешно ку-выркнувшись в воздухе, рухнул на землю.
Минев был еще жив. Лежа в трех метрах, Соломин слышал его преры¬вистое дыхание, выходящее тяжелым стоном из простреленных легких.
Надо было дождаться темноты, до которой оставалось где-то около четырех часов. Ночь спасет их. И даст Бог, к тому времени Минев умрет. Тогда можно будет со спокой-ной совестью оставить его здесь.
Прижавшись к земле, он вспоминал свой первый день войны. Войны, начавшейся там, где никогда не слышали выстрелов и где нашла его при¬шедшая из военкомата повестка. Он сидел с этой желтоватой бумажкой на диване, смяв военкоматовский бланк в руках, и слышал, как тихо плачет на кухне мать. Ведь он сказал ей, что согласится ехать на войну, а не останется служить рядом с родным городом.
На войну. Прочь от скрутившейся в узел жизни, от растягивающей¬ся на шее удавки судьбы. Здесь, наверное, все равно смерть. А там, на¬верное, легче умирать. Наверное...
Оказалось не легче.
Минев умирал долго, минут пятнадцать. Потом он пришел в себя и начал кричать, звать на помощь, не думая о том, что помочь ему спус¬тятся с холмов черные псы в овечь-их шкурах и помощь от них будет в видце автоматной очереди в голову.
Соломин прокусил себе язык и нижнюю губу, специально, чтобы поте¬рять сознание, чтобы показаться мертвым для тех, кто явится на нервные всхлипывания Минева. Если придут свои, то его обязательно осмотрят и найдут, что он жив; если явятся псы, то есть шанс остаться в живых.
Сейчас, здесь, на войне, умирать было еще страшнее, чем там, где он оставил одну мать. Здесь хотелось жить. Здесь молились о том, чтобы выжить.
Соломин вытолкнул неживым языком изо рта землю, чтобы не захлеб¬нуться собст-венной кровью. Он передернул затвор автомата, намереваясь прострелить себе бок, когда услышал:
- Жывы есщо,сабаки.
- Ыхтыршан мерашэт улэ.
Он слышал только один выстрел. Пуля стальным стержнем вонзилась под лопатку и, крутнувшись в груди, застряла где-то в горле.
Он так и остался лежать с открытыми глазами, сжимая в руках авто¬мат.

сссс хххх ффффыыыннн...

Боль оступила, боясь приблизиться к черте, за которой его ждала смерть. Он уже ви-дел Ее черные одеяния. Он готов был умереть. Оставалось только сделать еще один ма-ленький шажок и протянуть Ей руку, чтобы Она помогла перешагнуть черту, отделяющую Царство Жизни от Королевства Мрака.
Она была красива. Черные одежды, в которые Она была одета, подчеркивали Ее кра-соту.
Она была прекрасна, эта Его Смерть. И он хотел ее. Оставалось толь¬ко чуть-чуть.
жжсссгракххх!
Но его вдруг потянули назад. Боль вновь поймала в свои цепкие объя¬тия остатки его тела, а жизнь крепче затянула на шее удавку. Так крепко, чтобы он понял, что просто так она его не отпустит. Никогда. Чтобы ра¬зорвать эту удерживающую нить надо нечто более большее, чем простое же¬лание.
Его потянули назад, прочь от черты, и облако, в которое преврати¬лась Его Смерть, начало отползать и подниматься.
ынссс!
До смерти ему было еще далеко.


Он лежал на столе в темной операционной. Шесть часов назад его тело достали из хо-лодильника, уложили на высокую качалку и повезли на разморозку в лабораторию третье-го корпуса института. Там он пробыл че¬тыре часа, лежа в барокамере и впитывая влагу паров, насыщающих его тка¬ни жизненной силой.
Затем его доставили сюда, в одну из многочисленных операционных пя¬того корпуса института сложной молекулярной хирургии номер 32. Институ¬та, которого никогда не было и не будет ни на одной карте местности. Его девяти корпусов не существовало. Это был институт - призрак, носящий неизвестно откуда взявшийся номер. Это был мертвый институт, изучающий сложные процессы, происходящие в тканях человеческого организ-ма.
И он, лежащий на столе в темной операционной мертвого института, тоже был тогда мертв.
Он не вздрогнул, когда вспыхнул свет и ожили над ним десять тысяче¬сильных глаз лампы. Тьма, неведомым никому способом, просочившись сквозь герметичные двери, в одно мгновение убралась прочь. От нее не осталось ни тени.
Ожили приготовленные для операции инструменты - ощетинились за¬зубринами-клыками зажимы; пинцеты тоже показали свои маленькие, но не менее острые зубки; ра-достно блеснули светом скальпели; выстроившиеся в ряд крючки встали по стойке смир-но.
Все готово.
Беззвучно разошлись в стороны створки двери, пропуская в операционную доктора. Он посмотрел на красное табло электронных часов.
- Номер, - спросил он.
- Шестьсот сорок девятый, - ответила одна из шедших позади доктора ассистентов.
- Возраст.
- Двадцать три года. Двести две тысячи четыреста восемьдесят часов.
Ассистенты заняли свои места вокруг операционного стола. Доктор подошел послед-ним. Он держал обе руки у лица. Правая трижды описала в воздухе крест.
- Начинаем через две минуты, - сказал доктор, а затем обратился к лежащему перец ним на столе молодому человеку. - Даст Бог, парень, и ты будешь номером первым. И часы твои затикают вновь.
- Надо только сменить батарейки,- пошутил кто-то из ассистентов.
- А ну тихо! - строго сказал доктор. - Чтобы я больше ни слова не слышал. Всем пригото-виться.
Через полторы минуты от скомандовал:
- Начали.

мммраггхх ххныйййссс
Черное облако отплывало все дальше. А Боль становилась все силь¬нее.



Он лежал на больничной кушетке и отвечал на вопросы. От его го¬ловы отходило не-сколько десятков проводов. Ему казалось, что он слышит, как работают внутри компью-теров сложные устройства, обменивающиеся информацией с его мозгом.
Да, он слышал, как они шептались осциллографы, компьютеры, вся эта сложная ме-дицинская техника, и его мозг. Они разговаривали, обменивались информацией, расска-зывали друг другу истории; тихо, вполголоса, чтобы он случайно не подслушал их, болта-ли о неприличных вещах и хихи¬кали. И тогда начинали нервно вздрагивать самописцы, выводя на сползаю¬щей в корзину ленте эхо их смеха; менялся цвет изображенного на двух дисплеях мозга, а лаборант щурил за очками близорукие глаза, надеясь рассмотреть что-то на экране своей машины, и барабанил пальцами по клавишам. Затем задавал новый во-прос.
- Каким было ваше детство.
Счастливым, каким же оно еще может быть? Только светлым, только солнечным. И еще волшебным, как сказка. И сейчас таким далеким, что во все его волшебство с трудом верилось.
Экран компьютера мигнул, и мозг на нем окрасился в нежно-розовый цвет.
Лежа на кушетке, он вздохнул:
- Нормальным было мое детство. Как у всех.
- А точнее? - допытывался лаборант, набирая что-то на клавишах.
- Точнее надо подумать.
- Думайте.
Он начал перебирать определения, которыми можно было бы охаракте¬ризовать детст-во, слушал, как они вновь начали шептаться. Они пользо¬вались паузой, чтобы поболтать.
- Счастливым, - сказал он, решив, что, пожалуй, это слово под¬ходит лучше всего.
- Вы помните своих родителей? - спросил лаборант.
- Только мать.
- Расскажите о ней.
Он рассказал. Он делал это уже во второй раз. Кажется, позавчера лаборант задавал этот же вопрос.
Они разговаривали еще полчаса. Потом появился доктор. Он улыбал¬ся.
- Не устали еще?
- Честно говоря, доктор, мне давно все это надоело, - ответил он, слыша, как недовольно защелкало что-то внутри у самописцев.
- Ну-ну, - доктор привел рядом на кушетку и похлопал его по бедру. - Скоро уже закон-чим. Через две недели поедем на полигон, солдат. Яс¬но?
- Так точно, ваше докторское превосходительство.
- Ну раз ясно, тогда готовься. Надо показаться как можно лучше.
- Нет проблем, - улыбнулся солдат.


фффррршшшссс
Он не мог больше терпеть боль. Она переполнила его, давила изнут¬ри на барабанные перепонки, сжимала виски так, что он слышал, как пульсирует там живая еще сеточка вен. Он не мог больше держать Ее в себе.

Он стоял первым справа в шеренге из восьми солдат. Их всех при¬везли на полигон в бронированных ящиках, прежде усыпив газом. Привез¬ли как кукол - хорошо упакованных в металлические коробки с замками из нержавейки.
- Что они умеют? - спросил у доктора офицер. На его форме не было ни погон ни наши-вок, так что трудно было определить в каком он находится звании. Наверное, начальник полигона, куда их завезли.
- Они умеют все, - ответил доктор. - И еще кое-что кроме того.
- Например, - спросил офицер.
- Например, они не чувствуют боли. - Доктор осмотрел строй и ска¬зал. - Вот ты, подойди ко мне.
Он повиновался. Как его учили. Он покинул строй и подошел к док¬тору.
- Этого не было в нашей программе. Мы работали только с одной проблемой - восстанов-ление физико-химических процессов в организме, - говорил доктор, расстегивая на нем кобуру и вынимая из нее пистолет. - Двоих солдат мы оставили в лаборатории, чтобы изу-чить это явление. То, что произошло с нервными окончаниями наших подопечных, очень интересно. Они перестали воспринимать боль.
- Что вы хотите делать? - спросил офицер, когда доктор передер¬нул затвор пистолета.
- Смотрите.
Доктор приставил ствол к руке солдата и выстрелил.
Боль. Вранье, что он не чувствовал ее. Он слышал, как боль вцепи¬лась в его простре-ленную руку, так что та подпрыгнула в воздух. Плечо тихо хрустнуло. Солдата разверну-ло на месте, но он устоял, с удивле¬нием глядя на доктора.
- Видите? - сказал тот. - Мы что-то там задели, когда опериро¬вали их. Что скажете?
Офицер побледнел.
- Не больно? - спросил он.
- Неприятно, - ответил солдат, слыша, как выбежала на кулак из-под рукава куртки струй-ка крови.
- Все равно не делайте больше так, - сказал-попросил офицер. Он облизнул губы. - Его на-до перевязать.
- Не надо, - улыбаясь, сказал доктор. Он вложил пистолет назад в кобуру солдата и хлоп-нул того по окровавленной руке чуть выше распол¬зающегося по материалу темного пятна. - Я прострелил ему ткань, а кровь сейчас сама свернется. Да, воин?
- Так точно, - ответил он.
- Становись в строй.
Он вернулся на свое место в начале шеренги.


каххх фффссс!
Когда отдалялась смерть, когда черное облако отплывало, прихо¬дила боль. Острая, огненная, холодная и обжигающая одновременно.
Невыносимая.


Он лежал в темноте. На этот раз, когда их укладывали в метал¬лические гробы с зам-ками из нержавейки, их даже не усыпили. Он лежал и чувствовал, как катастрофически не хватает воздуха и места. Воздуха хватало только на один неполный вдох, места - чтобы поднялась чуть-чуть грудная клетка и легкие вобрали минимально необходимую для жиз¬ни порцию. Потом ребра упирались в металл. Дальше им не было хода.
Он никак не мог отделаться от чувства, что задыхается. Он лежал в сдавленном со всех сторон мраке и отвлекал себя от неприятных мыслей тем, что подслушивал разговор доктора с офицером.
- Это невероятно, что вы сделали, - слышал он сухой голос офицера.- Я до сих пор не могу в это поверить.
Доктор рассмеялся. Сегодня у него было хорошее настроение, ведь испытания на по-лигоне прошли успешно.
- А в это не надо верить, - сказал он. - Это существует, оно есть и будет. И это только на-чало, поверьте мне.
- Я знаю, я видел своими глазами, - говорил растерянно офицер. - Но все равно как-то страшно.
- Чего? - удивился доктор.
- Не знаю уж. Страшно и все. Как на кладбище. У вас нет такого чувства?
- Нет, - ответил доктор.
- Это, наверное, потому, что вы их сделали. Если бы...
- Ну, тогда бы у меня было к ним отцовское чувство, - перебил его доктор. - А у меня его нет.
- Да, точно, - согласился офицер. - Я видел, как вы разделали руку тому парню.
- Скажите, вы были на войне?
Офицер долго молчал. Потом ответил:
- Нет, не был. А что?
- Вы должны научиться не забивать голову всякой ерундой, - сказал доктор. - Кому я про-стрелил руку? Парню? Он давно уже не парень. Я риск¬ну сказать даже, что он уже никто, и он об этом, кстати, отлично знает. У него есть номер, есть имя и медицинская карточка в нашем институте. И все. Его нет.
- Ладно...
- Он давно не человек, - закончил доктор. - Он машина. Солдат. Воин. Только не в том обычно смысле, к которому мы привыкли.
Офицер вздохнул.
- И все равно страшно.
- Но тем не менее за этим будущее.
Чья-то рука, - наверное, доктора, которому принадлежала последняя фраза, - тяжело опустилась сверху на ящик, где лежал солдат. И тот внутри невольно вздрогнул.


кноуусс форрриннаааууу!
Он наконец-то выпустил из себя боль, тяжело застонав. И ее место сразу занял холод. И еще чувство одиночества.


Майор, о чем-то думая, постучал карандашом по карте, потому мес¬ту, где красная на ней делала изгиб. Потом он поднял глаза и посмот¬рел на него.
- Справитесь?
Он улыбнулся.
- Нет проблем.


аааААррРР!
Птица описала плавный круг и полетела прочь. Что-то недоброе кру¬жило здесь в воз-духе рядом с ней. Она почувствовала это и решила улететь отсюда подальше, оставив на земле людей не тронутыми.


Он, искалеченный разорвавшейся под ногами миной, лежал сейчас на земле и чувст-вовал, как плоть его срастается с камнями. И стано¬вится такой же холодной.
ыымхххаааААА!
Он слышал эти звуки. Они помогали ему и в тоже время не давали умереть.
Он летел в бесконечную пропасть, умирая вторые сутки.



8.

Где-то тихо зазвенел колокольчик. Точилин не сразу уловил этот звук, проникший в него вместе с каким-то непонятным и неосязаемым переливающимся волшебством. Звук был оттуда - из другого мира, где Точилин не был уже тысячу лет и куда входные билеты выдавались толь¬ко в детстве. Звук был из сказки, которая иногда приходила к нему, но в которую он не мог попасть.
Звук исходил из темного угла, где, поджав под себя свои малень¬кие ножки, сидел гном. Он был в большом колпаке с колокольчиком на верху. Этот колокольчик и издавал это волшебный звон.
Гномы жили в стенах старого общежития, оставшегося от института, которому повез-ло меньше - все четыре его корпуса были разрушены. А вот пятиэтажные общежития вы-стояли. И в их стенах прятались от выс¬трелов и грохота войны маленькие смешные гномы с волшебными колоколь¬чиками на колпаках.
Это не крысы грызли плинтуса и подтачивали своими норами фун¬дамент общаги, а гномы прокладывали ходы в своем новом сказочном царстве. Они, живя в этих старых, осыпающихся и трескающихся сте¬нах творили свое волшебство. А люди, громыхая тяже-лыми ботинками над их головами, творили свое.
Вот это.
Точилин взял флягу со спиртом и тряхнул ее, слушая, как плещет¬ся в ней живитель-ная влага. Еще немного осталось. Еще грамм пять¬десят огненно-живой воды, которую он сейчас проглотит. Это-то и будет его волшебство, потому что билеты в детских кассах на поезд в страну гномов ему уже не достать. У него есть только один билет и на совсем дру-гой поезд, идущий совсем в другую сторону - туда, где кое-что грохочет, кое-что рвется и где всем заправляет беспощад¬ная леди Смерть.
Вот так-то.
Он перевернул флягу над своим стаканом, наблюдая, как спешат из нее остатки спир-та и слушая, как позванивает колокольчик. Гном за¬шевелился в углу и колокольчик на его колпаке забеспокоился силь¬нее. Точилин скосил взгляд.
Сидит, маленький смешной человечек. И не понять, то ли улыбает¬ся он, то ли серьез-но смотрит на то, что происходит за огромным по его размерам столом.
Что смотришь, маленький волшебник? Зачем ты вообще покинул свое свитое из ходов под плинтусами и тоннелей в стенах царство-госу¬дарство? Пришел, наверное, понаблю-дать, как колдуют-чародействуют люди-великаны. Захотелось узнать секрет их счастья, без которого, как ты думаешь, нельзя жить.
Чему улыбаешься? Тому ли, что остался Точилин один за колдовским столом празд-новать чей-то день рождения, или, быть может, веселит тебя вид именинника, дожившего на этой войне до двадцати семи лет? Так он уже устал. Он чего-то там переколдовал над этим столом и отрубился на своей лежанке в противоположном от тебя, гном, углу. Он произнес несколько магических слов, ударил пару раз своим гране¬ным стаканом о другие, принял где-то пол литра спирта и свалился... провалился в свою волшебную сказку, поки-нул ненадолго эту войну, чтобы увидеть хоть кусочек своего счастья. И, дай ему Бог уто-нуть в нем. То есть умереть.
Так-то.
Но если ты всему этому улыбаешься, маленький прохвост, то что же делает тебя та-ким серьезным? А может, ты уже понял, что ошибся, что нет тут, за плинтусом, в мире ве-ликанов счастья? Одно только горе. Это оно сбило с ног именинника и еще двух его дру-зей, устроившихся рядом с ним на матрацах. И нет тут совсем никакого волшебства. Ты кумекай, малыш, в углу.
Вот так.
Точилин потряс над стаканом флягу, поторапливая задержавшиеся в ней капли, затем поставил ее обратно на стол к четырем другим уже давно опустевшим и взялся за граненые бока своей посудины. Он поднял стакан, дно которого закрывала про-зрачная жидкость. Вода, остающаяся в земляных лунках после прилива огненного моря. Жид¬кость, называемая живой. Вот это и есть тот самый билет на поезд, уходя-щий черт знает куда, но только не в ту сказку, в которую хотелось бы попасть. Это пропуск в другую сторону, куда тебе, гном, лучше не соваться.
- Выпьем? - спросил у него Точилин, улыбнувшись. - За тебя выпьем, маленький за-сранец. И за Семку нашего, дай Бог ему еще столько же прожить. Хотя...
Колокольчик зазвенел - чуть слышно, но звук от этого не утратил своего волшебст-ва.
- ... Хотя знаешь, молодой, черт его знает, что сейчас просить у этого нашего Бога. Может, у тебя чего попросить можно?
Гном помотал головой, но колокольчик почему-то молчал.
- Нельзя, говоришь. Ну ладно, может, в другой раз. А сейчас да¬вай, поехали.
Точилин одним глотком протолкнул в себя спирт и крепко стиснул зубы. Рука с грохо-том вернула стакан на стол.
- Вот так, пионер, это делается, - просипел он гному, выдыхая сдавивший горло пере-гар. - Дальше для порядка волшебства полагается заесть. - Он затолкал в рот целый бутер-брод из сыра и хлеба и при¬нялся неспеша пережевывать, чувствуя, как тронулся его поезд.
Он посмотрел на висящую у потолка лампочку. Вокруг нее плавало молочное облако мути. Точилин сморгнул ее и опять обратился к гному.
- Так что ж ты хочешь, а? Не скажешь? Ну и молчи там себе в углу.- Он встал. Стул отъехал в сторону от его ног. - А я пойду перекурю. Или и ты со мной?
Гном утвердительно кивнул. И исчез.
- Эй! - позвал его Точилин. Ответом ему был звон колокольчика. - Топай за мной.
Он вышел из комнаты. В перегородке не было двери, о ней только напоминали прико-лоченные к косяку нижние половинки петель. Однако, не смотря на ее отсутствие, воздух в комнате отличался от воздуха в их жилом блоке. Точилин вдохнул полной грудью и расправил плечи. Он слышал за собой торопливые шажки маленьких ножек - это поспевал за ним став¬ший невидимым маленький человечек. Точилин оглянулся и сказал в пустоту:
- Давай скорее, выходи. Не споткнись только о порог.
Колокольчик поблагодарил его за предупреждение переливающимся звоном.
Выйдя в коридор, Точилин остановился напротив соседнего блока.
- Пджди меня тут. Я счас.
В этом блоке тоже пили. Проходя мимо распахнутых дверей одной из комнат, Точилин задержался на минуту, чтобы понять, что здесь сегод¬ня празднуют. Тут тоже пахло вол-шебством и несло тяжелым запахом счастья. Праздник сегодня решил не на шутку раз-вернуться в общаге.
Он даже подарил в эту комнату бутылку водки, которая стояла на столе уже пус-тая.
- За что пьем, братишки? - спросил он с порога. Сидящая за столом четверка разом повернула в его сторону головы. Те, кто знал Точилина, заулыбались.
- За жись нашу глушим, - выдал заплетающимся языком один из парней. Он взял пус-той стакан и показал его Точилину. - Заходи и ты, Шурик. Вмажем по маленькой, чтобы легче воевалось.
-Да мне и так не тяжело, - сказал Точилин. Его глаза заметили стоящую на столе кон-сервную банку. Килька, наверное, подумал он. В соусе. Целая банка аккуратно уложен-ных килек, залитых красным то¬матным соусом - жирным и только самую малость острым, так что ничего вкуснее не бывает.
Он перевел взгляд на парня, который предлагал ему выпить с ними. Рубануть еще са-мую малость, так, чтобы потом не встать со стула, по¬тому что тогда его, Точилина, поезд разгонится вовсю и десятикрат¬ное G придавит его намертво к стулу.
А выпить хотелось.
Процедить сквозь зубы еще пару глоточков, подлить жидкого волшеб¬ного топлива в свой паровоз и пусть тогда хоть стократное.
Точилин подтянул пояс, стягивающий сверху его дырявый тулуп.
- Эй, Савелич, нацеди-ка Шуре из своей фляги, - попросил парень сидящего на-против друга. - Давно хотел с ним песни поорать после третьего стакана.
- Нет, братишки, я уже, - помотал Точилин головой, прощаясь взглядом с мертвыми кильками в конcервной банке. - Я уже по полной программе. Счас курить иду, проветрюсь заодно. А к вам так, - он усмехнулся, чтобы никто не обиделся его словам.
- А то, может, подольешь малость и ступай себе дальше с Богом? - ухмыльнулся Са-велич одной половин¬кой рта, вторая была занята сигаретой.
- Не, все, мужики. Салют!
Точилин быстро отвернулся, пока мужики не уговорили его остаться, пока кильки в томатном соусе, каких он не ел целую вечность, не соб¬лазнили своим свежим ароматом, а фляги с живой водой из Огненной реки не околдовали его своим волшебством. Он заша-гал дальше по блоку, к выходу, на беспокойный звон колокольчика маленького друга, ко-торого, конечно же, не следовало оставлять одного. С ним могло случиться что угодно, ведь он сейчас не в своем сказочном царстве, а здесь, наверху, снаружи стен и с другой стороны еще сохранившихся кое-где плинтусов. А тут полно опасностей.
- Ты где? – спросил он, выйдя в коридор и посмотрев в оба его кон¬ца.
Ему ответил колокольчик.
- Идем за мной, парень, - сказал Точилин. - Перекурим.
Они сидели вдвоем на ступенях у входа в общежитие - Точилин и его маленький друг, ставший опять видимым, так что можно было увидеть, как волнуется волшебный коло-кольчик, издающий приятный перезвон. На улице уже совсем стемнело. И как всегда с темнотой пришел Холод. Настоящий, не тот, который царствовал днем. Этот Холод был гораздо злее. Точилин
чувствовал, как тот пытается забраться за поставленный воротник его телогрейки, хватает ледяными пальцами за шею и покусывает выглядывающие из-под шапки мочки ушей.
Но холодно ему не было, иначе он давно докурил бы свою сигарету и спрятался назад в общежитие, где в комнатах за заколоченными окна¬ми было теплее.
- Не замерз, приятель? - спросил он у гнома. Тот помотал головой. Точилин усмех-нулся. - Ну да, конечно, ты, наверное, и не знаешь ни¬чего о холоде. В твоей сказке его нет.
Он затянулся. Красный кончик сигареты подобрался уже почти к са¬мым пальцам и согрел их своим теплом.
Точилин ни о чем не думал. Не хотелось ему тогда думать. Он сделал последнюю за-тяжку и щелчком отправил сигарету в небо. Красная точка, рассыпающая искры, описала дугу и упала на плитки небольшой площадки перед общежитием.
- Посидим еще немного, ладно? - спросил он.
Колокольчик тихо зазвенел в тишине, потом испуганно вздрогнул, издав резкий звук. Точилин с удивлением посмотрел на своего маленького друга.
- Что такое? Замерз?
Гном ответил ему испуганным взглядом и исчез. Растаял. Очертания его дрогнули и растворились в темноте, осталась только серая сту¬пенька.
- Куда ты?
Колокольчик зазвенел где-то рядом.
- Чего ты испугался? - спросил Точилин.
В следующую секунду из-за поворота на площадку вырулил "уаз". Свет фар резанул по глазам Точилина, он прикрыл их ладонью, оставив между пальцами щелку для обзора. Машина подкатила почти к самым ступенькам, мотор заглох, а распугавшие темноту фа-ры погасли. И вновь черная краска, - еще более темная, чем прежде, - повисла в воздухе.
Точилин убрал от лица руку.
- Это же наш сержант, - успехнулся он. - Не бойся, братец, он не сделает тебе ни-чего плохого. У нас хороший сержант. Настоящий волшебник.
Маленький человечек не ответил ему. Не вздрогнул даже колоколь¬чик, и Точилин по-нял вдруг, что остался один на этих серых ступень¬ках у входа в общежитие. А может, ни-кого и не было? И маленький гном, с которым он познакомился и к которому успел уже привыкнуть, придумался сам по себе. Или это выпивка для чего-то придумала его, чтобы не оставлять Точилина одного и повеселить его. Или может...
Нет, никаких может, сказал он сам себе. Маленький человечек был. И колокольчик... Он ведь слышал его так явственно, что это никак не походило на галлюцинацию. Не так уж много он выпил, чтобы насо¬чинять такое. Самым большим, что делала с ним выпивка, было то, что она портила ему сны.
Нет, Он был. Он выбрался из своего сказочного царства и долго сидел с ним на ступеньках, глядя на небо. На сияющие в несоизмеримой ни с чем высоте звезды. А потом, испугавшись, стал невидимым.
Точилин осмотрелся.
- Ты куда делся?
Опять никто ему не ответил.
- Эй! - позвал Точилин. Пустота ничем не ответила ему. И он позвал еще:- Эй, отзо-вись, не бойся!
Передняя дверца подъехавшей машины распахнулась и со стороны во¬дителя на площадку вышел сержант Акеев.
- С кем это ты там, Точилин? - спросил он.
С гномом, товарищ сержант. Да вы все равно не поверите. Мы выпи¬вали. . .вернее, выпивал тогда уже только я - рядовой Точилин, - когда вдруг появился он. Ну и мы вы-шли покурить. Он, товарищ сержант, отту¬да, из стен нашей общаги. Он там живет. Слы-шали, может, как шуршит иногда что-то под плинтусом?... Да вы все равно не верите.
- Так, - отозвался Точилин, - сам с собой. Молюсь вот на ночь. Про¬шу у Господа на-шего кое-чего.
Сержант беззвучно усмехнулся. Точилин понял это по тому, как за¬клубился у рта сер-жанта теплый воздух из легких.
- И много вымолил? - открывая в машине заднюю дверцу, поинтересовался Акеев.
- Да, есть кое-что. Но пока так, мелочь все.
- Иди-ка сюда, пастырь Господен, - позвал его сержант. - Поможешь.
Точилин нехотя поднялся и сошел вниз. От капота уазика исходило тепло. Набегался малыш. Помниться, сержант подобрал тебя совсем раз¬битым на дороге и никто не верил, что ты сможешь тронуться с места без чьей-либо помощи. А вышло вон оно как. Подкра-сить бы твои бока и был бы ты совсем как новенький. И задал бы перцу на прямой любой са¬моходке. Хороший у нас сержант, правда?
Точилин, обходя машину, хлопнул ладошкой по крылу уазика. Горячее. Не слабо, значит, мотался сегодня вдоль фронта сержант.
Остановившись рядом с Акеевым и заглянув в машину, Точилин прис¬вистнул.
- Услышал, значит, Бог мои молитвы. - В машине, прижавшись к спинкам задних си-дений, стояли три десятилитровые канистры. Обычные железные емкости, которые ис-пользовались для хранения горючего. И ничем они, возможно, не отличались бы от дру-гих, если бы не выведенная на них белой краской формула.
Спирт, понял Точилин. Целых тридцать литров самой настоящей огнен¬ной воды. Са-мой волшебной, сила которой измеряется в процентном содержании того самого вещест-ва, без которого на сегодняшний день ни¬как нельзя обойтись.
И понял он еще одну вещь - скоро должно будет что-то начаться, ка¬кая-то военная операция. Чтобы понять это, не обязательно обладать даром провидца. Необходимо толь-ко, чтобы за несколько лет выработал¬ся в организме рефлекс, подобный на выделение слюны при упоминании кислого слова ЛИМОН. Когда привозят спирт, через несколько дней начи¬нается бойня. Это закон. Аксиома сегодняшней войны, выведенная белой крас-кой в левых верхних углах канистр.
Точилин столкнулся с внимательным взглядом сержанта и виновато опустил гла-за.
- Пил, что ли? - настороженно спросил Акеев. - Ну-ка, дыхни.
- Пил, товарищ сержант, - сказал Точилин, стараясь, чтобы вылетающие из него клуб-ки ядовитого пара таяли как можно ближе у лица.- Виноват.
- Козлов, Симонюк, Шилин - тоже?
- Сегодня повод, тов...
- Вы допрыгаетесь у меня, - сказал Акеев, подтягивая канистры к дверце. - Вернее ты уже допрыгался. Завтра подъем в половине пятого утра. В пять должен быть у меня. Вся ваша святая четверка у меня в пять, ясно?
- Так точно, - ответил Точилин. - А зачем?
- Затем, зачем надо, - резко произнес Акеев, в упор глядя на сол¬дата. - Сейчас подни-мешься еще на этаж к саперам. Передашь, чтобы они все тоже были завтра в пять утра в моем крыле вместе со всеми своими железяками.
- А их за что?
- Пойдем чистить капкан. Понятно?
Точилин почувствовал, как что-то шевельнулось у него внутри. Губы на его лице дрогнули. Он слышал про капкан, слышал, что пять дней назад туда ушла группа из вось-ми специально подготовленных солдат и ни один из них до сих пор не вернулся. Оттуда вообще редко кто возвращался.
- Это туда? - выдохнул он.
- Ага, туда, - кивнул Акеев. – Посмотрим, какие вы там молодцы. Это ж надо, четыре мушкетера мне нашлись. Завтра я верну вас на землю.
- И вы идете? - спросил Точилин.
- Куца ж вы без меня, - усмехнулся Акеев и подхватил две канистры.
Точилин вздохнул.
- Извините, товарищ сержант, у Шилина сегодня день рождения был...
- А мне то что? - Акеев поставил канистры на землю рядом с ногами. - Идет война, Точилин. Понимаешь это? И вы не студенты, которые за¬ряжаются до отказа в общаге пе-ред дискотекой. Я устрою вам завтратанцы.
- Я попросить хочу. Не надо завтра Шилину с нами. Лучше пусть сортиры помо-ет.
- И сортиры помоет тоже, - резко сказал Акеев, закрывая машину. - Бери одну канист-ру и за мной.
Они прошли через два длинных общаговских коридора и оказались в комнате сержан-та.
- Ставь здесь, - показал Акеев в угол. Он сел на кровать и ловко, несколькими движе-ниями ног освободился от сапог.
- Я все-таки хочу попросить, товарищ сержант, - несмело начал Точилин.
- За Шилина? - спросил Акеев.
- Ну да.
- Ладно, парень, у тебя есть шанс оставить Шилина наедине с унитазами.
Точилин, составив канистры в угол, распрямился: - Какой?
- Если завтра в пять утра, вот здесь, у меня на столе будет стоять бутылка лимонада. Не водки, Санек, улавливаешь, а настоящей детской шипучки. Знаешь такую?
- Где ж я вам ее возьму?
- Ну, не знаю. - Акеев растянулся на кровати. - Наверное, там же, где вы достаете все пойло. Только смотри, чтобы лимонад был свежим, без осадка. Ясно?
Точилин обреченно кивнул.
- Ясно.
Конечно, все ясно. Шилин завтра пойдет в связке вместе со всеми, потому что лимо-над ни за что не достать. Тем более к пяти утра. За семь с небольшим часов, которые он угробит на то, чтобы выпол¬нить приказ сержанта и выспаться.


Сон уже подбирался к нему, когда вновь зазвенел колокольчик. И этот негромкий пе-реливающийся звук отогнал дрему, испугал Сон, ко¬торый привык на войне ко всему и иногда даже не боялся выстрелов и далеких разрывов, от которых по земле пробегала мелкая дрожь. То-чилин открыл глаза.
Темно. Только грязно-серый потолок комнаты, с которого на электри¬ческом шнуре свешивалась лампочка, проступал из мрака. И тихо. Толь¬ко похрапывание ничего еще не подозревающего о своей судьбе Шилина, да сухой шорох в стенах.
Шорох крыс. Или, быть может, маленьких трудяг-гномов, прокладываю¬щих новый тоннель в своем сказочном царстве. Они работали там малень¬кими волшебными инстру-ментами, кроша внутренности гипсовых перегоро¬док и кирпичных стен.
Нет, это не крысы. Это маленькие волшебники, звон колокольчика одного из которых только что разбудил его.
Или ему, Точилину, уже раз несильно контуженному и знавшему вкус и запах собст-венной крови все лишь почудилось? Может, сон, убегая, решил поиграть с ним и позвенел своим колокольчиком, который был и у него, повторив звуки колокольчика маленького человечка. Таких шу¬ток Точилин не любил. Особенно среди ночи. Особенно когда необ-ходи¬мо за какие-то жалкие часы отоспаться.
Он повернулся на кровати. Пружины потревожили тишину, и Точилин услышал, как где-то в конце общаговского коридора отзывалось негром¬кое эхо их проржавевшего кри-ка. Приподняв с подушки голову, он ос¬мотрел комнату.
Сейчас, ночью, здесь хозяйничал мрак. Мрак. И больше ничего. Никаких маленьких человечков. Тебе, Точи¬лин, скоро стукнет третий десяток, а ты думаешь черт знает о чем. Нет ведь никаких гномов - это ты твердо усвоил еще когда тебе было лет десять. Есть только крысы, точащие о гипс свои маленькие зубки.
Точилин собирался лечь обратно на спину, когда колокольчик зазве¬нел вновь. Про-зрачный переливающийся звук слетел откуда-то сверху, легко сорвался с потолка и по-кружив во мраке, растворился в нем.
Точилин вздрогнул. Вздрогнул и мрак - он то думал, что остался наконец-то один в этой комнате, а тут вдруг это...
- Эй, это ты? - прошептал в темноту Точилин, ища глазами своего маленького друга. - Ты где? Покажись.
На столе вспыхнул свет. Такой яркий, что Точилин непроизвольно зажмурился. Но он все же успел увидеть темный след убегающего мрака. Через секунду все опять потемнело, и Точилин открыл глаза.
Гном сидел на краешке стола, свесив вниз свои маленькие ножки в розовых баш-мачках и полосатых - синий с белым - носочках.
- Так ты все-таки есть, - сказал негромко Точилин. - А то уж ду¬малось, что я свихнул-ся. Куда ты пропал? Я занес сержанту спирт, вер¬нулся, а тебя уже нет. Веришь, думал, что не увидимся больше.
Колокольчик тихо рассмеялся переливающимся смехом.
- А знаешь, завтра мы отправляемся туда, где, кажется, поселилась сама матушка-Смерть, - говорил Точилин. - И мы с тобой действительно можем больше не увидеться. Не очень-то меня туда тянет, и сам бы я ни за что не пошел, но есть приказ сержанта...
Он рассказал все. Даже про Шилина, у которого сегодня был день рождения и ко-торый еще не знал, что его ждет утром.
- Слушай-ка, дружище. - Точилин приподнялся на кровати. Скрипучие пружины по-чему-то промолчали, - а ты не мог бы достать для Шилина лимонад. Вернее, лимонад ну-жен сержанту, чтобы Шилин остался с ротой. Мог бы, а?
Гном улыбнулся. Точилин первый раз видел, чтобы он улыбался, одна¬ко запомнить это так и не смог, потому что в следующее мгновение маленький человечек взмахнул ру-кой, и Точилин уронил голову на подуш¬ку.
И уснул.
А гном тотчас исчез, оставив темноту над столом наедине с ее серыми и никому непонятными мыслями.

9.
Его разбудили. Чьи-то руки вырвали его из сна. Он был похож на липучую массу, ко-торую отрывали от стены, а она сопротивлялась это¬му отрыванию всеми своими микро-скопическими частицами, хватаясь за еще более мелкие неровности на стене. Но грубая сила все же одоле¬ла.
Его вырвали из сна, который он тот час забыл. Еще не открыв гла¬за, он почувствовал, как ему нестерпимо больно на душе, как тяже¬ло внутри, будто там, в нем, лежит несколь-ко сот килограмм груза, который ему ни за что не поднять.
- Товарищ сержант! Товарищ сержант, просыпайтесь...
Какой еще к черту сержант. Там, в своем сне, он был, по крайней мере, королем и ему хотелось сейчас, чтобы все это продолжалось...
- ... вставайте... эй, слышите, тов...
Он не хотел просыпаться. Все, что угодно, только не это. Только не сержантом, только не твердая скрипящая кровать пропахшая его потом и набитый травой и листьями матрац с твердым, стянутым нит¬ками рубцом. Только не общежитие. Только не война опять.
Уж лучше смерть.
- ...эй,товарищ сержант!...
Руки на несколько секунд перестали трясти его.
Конечно, это смерть. Она пришла к нему во сне, так, как он хотел. Он считал, что уми-рать во сне легче всего, и часто думал, надеялся на то, что смерть придет к нему именно так - ночью, разбудит его и прикажет встать.
-...вставайте...товарищ сержАНТ!
Акеев вздрогнул.
Он услышал, как недовольно скрипнули под ним пружины продавлен¬ной металличе-ской сетки кровати, почувствовал, как стал твердым, набряк и врезался в его тело шов матраца и ощутил ни с чем не срав¬нимый запах общежития. Он вновь стал сержантом. Его разжаловали из королей.
-...вставайте...
Он открыл глаза.
Это был дежурный. Не Смерть в черном балахоне с безразмерным капюшоном и ши-рокими необъятными рукавами, а простой дежурный по общежитию с красной повязкой на рукаве. Акеев сощурился - у потол¬ка горела лампочка.
- Что такое? - вздохнул он.
Губы солдата дрогнули. Он с шумом вобрал в себя воздух и тяжело выронил: - Там...
- Что там? - спросил Акеев.
- Там парень... Он вернулся... Он едва жив... Там столько крови, что я...
Акеев сел.
- Что за парень? - прервал он солдата.
- Он из тех, кто ушел позавчера в капкан. Я не знаю, как он смог добраться сюда. У него нет...
- Один из тех восьмерых? - вновь перебил его Акеев.
Солдат кивнул.
- Да.
Акеев сорвал с себя одеяло и выскочил из кровати, начисто забыв обо сне.
Доктор стоял у окна и смотрел на стекло, на свое смутное отраже¬ние в запотевшей стекляшке. Пальцы его рук нервно мяли сигарету, о которой он, видимо, позабыл. Губы что-то шептали, складывая без¬звучные слова в неслышимые никому фразы, такие же ти-хие, как сама тишина. На лице доктора застыло выражение легкого удивления: брови бы-ли чуть приподняты, так что на высоком лбу проступила сеточка мел¬ких морщин, а в ши-роко раскрытых глазах читался вопрос...
Акеев приблизился к нему и остановился за спиной. Доктор не замечал его присутст-вие – он, не мигая, смотрел на играющие в стекле окна тени от движущейся фигуры Акее-ва; он слушал тишину, надеясь уловить в ней хотя бы намек к ответу на тот вопрос, кото-рый он себе задавал. Акеев тронул его локоть. Доктор вздрогнул и оглянулся.
- А, это вы, сержант, - устало произнес он и посмотрел на сигаре¬ту в руках, вспоми-ная, зачем это он ее взял. Он показал сигарету сержанту. - А я вот, покурить вышел. Да что-то...
- Мне доложили, что у вас мой солдат, - прервал его Акеев.
Доктор опять вздрогнул. Прежде он смотрел на сигарету, а сейчас, не поднимая голо-ву, взглянул из-под бровей на сержанта.
- Ваш? Это ваш солдат?
- Мой, - ответил Акеев. - Что с ним?
На этот раз дрогнули руки доктора. Сигарета переломилась надвое и из папиросной бумаги посыпался табак. - Тьфу ты!- шутя, сплюнул доктор. - Вот и покурил. Впрочем, так мне, дураку, и надо. - Он смял в кулаке остатки от сигареты, опустил руки и осмот-релся в поисках места, куда бы бросить бесполезный уже табак. Мусорного ведра рядом не было, и он бросил обломки сигареты в угол. - Что именно вас ин¬тересует, сержант?
- Как он? - повторился Акеев.
- Как? - переспросил доктор, отряхивая руки. - Не знаю. Ничего не знаю... совершенно ничего, - растерянно добавил он и размял паль¬цами переносицу. - У вас не будет сигарет-ки, сержант, а то я свою поломал. Чертовски хочется покурить.
Акеев пошарил по карманам, надеясь, что не оставил сигареты у себя в комнате. Он нашел их быстро, вытряхнул из опустевшей с полуд¬ня наполовину пачки одну и угостил ею доктора.
- Это все от усталости, - говорил доктор, - я имею в виду курево. Раньше столько не выкуривал, а теперь вот... - Он подкурил от спички Акеева. - Спасибо, сержант, - побла-годарил он. - Хоть и охота спать, но все равно курю.
Он сделал еще одну жадную затяжку. Акеев только сейчас заметил, как сильно дрожат руки доктора.
- Вы спрашивали про своего солдата? - без выражения произнес доктор. Он сказал это скорее для того, чтобы освободиться от сига¬ретного дыма.
- Да, - кивнул Акеев. - Он жив?
- Жив пока, - сказал доктор. И прибавил. – Наверное, жив. Я не знаю. Кажется, я слишком устал, чтобы хоть что-нибудь понять. Я чувствую, что уже ни к черту не гожусь для своей работы, но все равно работаю. Это, сержант, почти как испытание себя на проч-ность. Интересно, сколько я так еще протяну.
- Мы все, доктор, должны протянуть подольше. Иначе будет беда.
- Да, это точно, - невесело согласился доктор. - Но все равно иногда так хреново, что хочется чиркнуть себя скальпелем поперек запястья. Вам это не знакомо, сер-жант?
- Нет, - помотал головой Акеев. - У нас с вами немного разные работы.
- И это точно, - грустно усмехнулся доктор. - Наверное, и через сотню лет солдат бу-дет точно знать, что ему необходимо делать, если этот мир, конечно, протянет столько. А вот я сейчас уже ничего не знаю, а прошло всего пятнадцать лет с того дня, как я работаю хи¬рургом. Я не знаю даже, жив ли сейчас ваш парень, сержант, или он уже отправился к праотцам. Вот так вот.
Доктор отвернулся опять к окну. Возможно, чтобы спрятать от сер¬жанта свое лицо.
- Он очень плох, да? - спросил Акеев.
- Плох? - как-то странно повторил доктор. Сигаретный дым вырвал¬ся из него вместе со словом и ударился о стекло, разбежался по нему в стороны, делая мутное отражение коридора в нем еще более мутным. - Да, сержант, он очень плох, если можно так выра-зиться в его случае.
Он даже безнадёжен. Я бы даже мог добавить, что он умрет. Обязательно умрет. Ему не выжить со всем этим,- Доктор круто развернулся и сел на подоконник. - И я сказал бы вам все это, если бы он не был еще жив.
Акеев смотрел на доктора, на его лицо, казавшееся при слабом све¬те ламп очень ус-тавшим, и пытался понять его слова. Наверняка какая-то часть их смысла таилась в рассе-кающих лоб морщинах, которые ста¬ли глубже, чем были прежде, или кое-что пряталось в том, как подрагивали уголки губ. Возможно, он нашел бы ответ в глазах доктора, но тот не смотрел на него.
- Не понял, - сказал Акеев. - Он тяжелый? Мне бы с ним поговорить.
- Сейчас поговорить не получится. Я вколол ему наркотик. Пусть поспит пару часи-ков. А потом будет видно потом, - говорил доктор, глядя на дымящийся кончик сигареты, которую он держал зажатой в пальцах. – Если он будет жив, то, возможно, вы и поговори-те. Слу¬читься может всякое. Если случилось такое, то...
- Какое "такое"? - схватился Акеев. Смысл слов доктора все время куда-то ускользал от него.
- А вам не рассказали?
- Нет, - развел руки Акеев. - Меня разбудили и я сразу к вам.
Доктор чему-то улыбнулся. Но эта его улыбка как-то быстро прошла. Через мгнове-ние ее уже не было, только губы нехотя расставались с ней, храня печальное выражение.
- У него нет правой ноги, сержант. Левую я осмотрел, с ней он тоже расстанется. Нам ее не починить. Сломана бедренная кость, суставы раздробило. Видимо, он наступил на мину. Ему раз¬воротило всю грудную клетку. Он принес ее в своем бушлате. Если бы не одежда, то все так и осталось бы лежать там, откуда он выбрался.
Акеев сглотнул пустоту, воздух плотным комом встал где-то у горла.
- Так если с ним такое, то как он... - хрипло начал было он.
- Добрался сюда? - спросил доктор и помотал головой. - Этого я уже не знаю. Ко мне его принесли, но он мог говорить. Он даже нор¬мально мыслил, хотя ему должно было быть так чертовски больно, что он должен был орать, вспоминая всю родню. - Он вздох-нул. - Не знаю. Говорят, он дополз до общежития, помогая себе одной рукой. Это я тоже с трудом могу себе представить. Вот вы, сержант, смогли бы с одной оторванной ногой и второй, болтающейся чуть ли не на сухо¬жилиях, с разорванным желудком и перебитой правой рукой, да еще с одним только глазом проползти пять километров?
- Я бы хотел посмотреть на него, - сказал Акеев.
Доктор махнул рукой.
- Пока там не на что смотреть. Я вызвал помощь из районного центра, потому что на-шими силами с ним не управиться, и если ре¬бята приедут прежде, чем солдат умрет, то мы попробуем его почи¬нить. Подтянем, загипсуем, зашьем где надо, и тогда смотрите и го¬ворите сколько вам угодно. А пока еще не надо, тем более, что он сейчас спит.
- Доктор, это очень важно, - упрямо сказал Акеев. На самом деле он и сам не понимал, почему это так важно. Может, потому, сержант, что ты начал смекать, что это не просто солдаты. Конечно, если ради них решили наконец-то почистить высоту, которая вот уже месяц глотала людские жизни, то... и потом среди солдат ходили слухи, которые ты, сер-жант, считал бредом.
Вывихом мозгов, случившимся от ревущей войны.
- Неужели вы, сержант, не видели никогда раненых? - спросил док¬тор.
- Видел, - ответил Акеев. - Но...
- И неужели это так приятно? По-моему, на вашем месте можно насмотреться тако-го, что каждый лишний раз может стать последним. По¬нимаете?
- Я-то понимаю, - сказал Акеев. - Но мне необходимо его увидеть. Хотя бы через дверь.
Доктор загасил сигарету и отложил окурок на подоконник.
- Ладно, сержант, идем, - вздохнул он. - Но только через дверь, в палату не пущу. Понял?
- Договорились, - согласился Акеев.


- Только посмотреть, сержант, да? - спросил еще раз доктор.
- Да, - кивнул согласно Акеев.
- И ни шагу за порог, - строго сказал доктор. - Иначе буду бить. По голове. И бить буду сильно, потому что успею, если что, оказать помощь.
- Ладно. - Губы Акеева тронула легкая улыбка.
Доктор толкнул дверь.
- Смотри.
Акеев заглянул в палату, освещенную висящей на стене лампой. В ее несмелом свете он увидел лежавшую на кушетке... лежащее там... лежащая на ней...
Это было все что угодно, но только не человек.
На кушетке лежал армейский бушлат, его Акеев узнал по маскировоч¬ному узору, к пятнам которого примешались более темные островки - верхняя ткань потемнела от чело-веческой крови, но не так сильно, чтобы Акеев не узнал ее. Все же пять сантиметров под-кладки не так легко насытить влагой, для этого потребуется все, что есть в человеке.
Да это был грязный, окровавленный, разорванный армейский бушлат, но не человек.
Потом Акеев увидел лежащие на кушетке штаны. Кто-то, кто заходил сюда, небреж-но бросил их, так что одна пустая штанина свешивалась вниз и лежала на полу, а вторая скомканная лежала на кушетке. Конеч¬но, их кто-то бросил. Возможно даже, что швырнул через открытую дверь с того самого места, где стоял сейчас Акеев, ведь такие штаны уже ни на что не годились. Они были грязными, свешивающаяся вниз брючина была разорвана и походила на тряпку.
Конечно, это были никому ненужные штаны. Это было все, что угодно, но не чело-век.
Акеев содрогнулся, когда увидел выглядывающие из рукавов бушлата кисти рук - черные от запекшейся крови, со скрюченными пальцами, вце¬пившимися в края армейской куртки. Он ужаснулся, увидев то, что выгля¬дывало из-под куртки на месте грудной клет-ки. Сердце сержанта замер¬ло, когда он увидел лежащую на поднятом воротнике куртки голову.
Это был манекен, самая ужасная кукла с самой ужасной маской. Лицо ее было чер-ным, только один неестественно большой и круглый глаз блестел обнаженной белизной, в которой отражался слабый свет лампы - такой отблеск света дает маленькая фарфоровая вещица с глад¬кими круглыми боками.
- Ну как, сержант, посмотрели? - спросил доктор. Его голос проз¬вучал неожиданно близко, Акеев не предполагал, что доктор рядом, буквально за плечом, и непроизвольно вздрогнул. - Видели когда-нибудь что-нибудь такое?
Акеев выпустил сжавшийся в груди воздух. Сердце беспокой¬но забилось, и его уда-ры уханьем начинали отзываться в висках, в ко¬торых неведомо откуда появилась тупая боль.
- Он жив? - сдавленно спросил Акеев.
Доктор отошел к умывальнику и посмотрел в висящее на стене зерка¬ло на свое лицо.
- Жив. Сердце бьется. Хотя я ума не приложу, что мешает ему остановиться. А хоти-те, сержант, поспорим? Ставлю литр спирта - нашего, не того, который дают вам, а чисто-го медицинского, против литра вашего, что этот парень не выживет?
- Я не буду спорить, - тяжело произнес Акеев. - Так нельзя.
Доктор внимательнее всмотрелся в свое отражение в зеркале, словно хотел увидеть то, что роднит с ним того типа, живущего в стране на¬зываемой Зазеркальем.
- Вы правы, сержант, так нельзя, - вздохнул доктор. Он сжал зубы, чтобы показать отражению, как он сердит, но грубый тип оскалился в ответ, на его щеках грозно просту-пили бугорки желваков. - Извините, - добавил доктор.
Акеев не ответил.
От лежащей на кушетке куклы отходило к медицинским приборам нес¬колько прово-дов и светлая трубка стоящей у изголовья капельницы. Это сделано специально, для боль-шей реальности, чтобы убедить всех, что на кушетке лежит человек. Из фильтра капель-ницы в трубку срывались капли, убегающие в этот ужасный манекен, а экран медицинско-го прибо¬ра... Это тоже все подделка. По экрану бегала точка, вырисовывая не¬правильную рваную синусоиду. Когда точка достигала вершины, машина издавала негромкий корот-кий писк, и в то же время Акеев видел, как что-то сокращается в раскрытой груди куклы.
Сердце.
Они сделали даже сердце. Возможно, что им даже удалось сделать це¬лую большую настоящую куклу, о которой ходили слухи.
В следующее мгновение единственный фарфоровый глаз куклы ожил. Блестящий светом шарик перекатился на месте, и глаз посмотрел на Акеева. Сердце сержанта про-пустило удар, а тупая боль тисками сжала вис¬ки...


Доктор повернул ручку крана. Струя холодной воды ударила в умы¬вальник, он по-ставил под нее руки и набрал в ладони воду. Доктор попробовал улыбнуться, но парень из зеркала лишь презрительно скривил губы в ответ. Он склонился над умывальником, когда услышал, как сержант ска¬зал: - Он жив. Эй, он...
Доктор, не разгибая спину, оглянулся: - Что?
- Он не спит, - сдавленно выговорил сержант.
Руки доктора дрогнули, и вода быстро выбежала из сложенных лодоч¬кой ладоней. Он недолго о чем-то сосредоточенно думал, потом улыбнулся и покачал головой. - Нет, сержант, он сейчас спит. И проспит, даст Бог, до утра.
Губы Акеева дрогнули. Он отступил на шаг от двери палаты и испу¬ганно взглянул на доктора: - Смотрите, он... он не спит.
Доктор отряхнул от воды руки и подошел к сержанту.
- Он спит, - повторил он, заглянул в палату. - Сейчас он не может не спать. Я ввел ему наркотик, чтобы поддержать сердце. Видите?
Что? - выдохнул почти шепотом Акеев.
Сердце. Я его отсюда вижу. Оно крепкое у этого парня, если бьет¬ся до сих пор... Он даже не дал себя раздеть, а сейчас я боюсь его трогать. Еще развалится на куски к черто-вой матери. Подожду ребят из района, и тогда мы вместе над ним поколдуем.
Доктор закрыл дверь палаты. Акеев глупо смотрел на цифры, нари¬сованные на двери черной краской: 17.
- Вам, сержант, все же вредны еще такие вещи. И это хорошо, - сде¬лал вывод доктор. - Иначе, вы были бы...
- Но он смотрел на меня, - неуверенно произнес Акеев и повторил более четко, что-бы доктор понял смысл слова: - СМОТРЕЛ. Прямо на меня.
- Ну и что? - пожал плечами доктор. - На меня он тоже смотрел. И даже говорил.
- Он смотрел на меня сейчас, - уже без сил выдохнул Акеев.
- Сейчас он спит, - пригрозил ему пальцем доктор. - Ясно? Идемте, сержант. Я уже жалею, что привел вас сюда. Мне не следовало это де¬лать.


Акеев вышел из больничного корпуса и остановился на ступенях перед входом. Он увидел на них темные пятна. Дальше, на плитах площадки тоже были темные следы, толь-ко больше. Он присел и посмотрел на одно из них у своих ног.
Кровь, решил он. На ступенях и бетонных плитах, обозначая призрачную дорожку, запекалась кровь. Ее след тянулся в темноту и исчезал в ней. По этой дорожке вернулся парень, догадался Акеев. За двое суток он прополз три километра. Акеев вспомнил глаз куклы, смотревший на него из больничной палаты, и выпрямился. Он взглянул на часы. До пяти утра оставалось чуть меньше двух часов. Спать уже не придется, понял он. Надо было еще позвонить майору и доложить, что один из восьмерых все же вернулся из кап-кана.
Капкана, в который они пойдут уже сегодня. Капкана, который обе¬щал сержанту, что позавтракает им.


Доктор проводил сержанта и, вспомнив, что забыл закрутить кран, вернулся.
Но кран был закрыт. На всякий случай доктор проверил, действитель¬но ли тот за-крыт, ведь могли просто отключить воду. Однако вентиль был повернут до упора. Он хмыкнул себе под нос, проклиная склероз, и приблизился к палате, за дверью которой чуть слышно попискивал аппарат.
Доктор вспомнил слова сержанта. Хотелось заглянуть и убедиться, что солдат дей-ствительно спит, что наркотик действительно действует, и что аппарат действительно не врет, издавая спокойный писк через равные промежутки времени. Казалось, даже, что этот солдат спокойно спит себе на больничной кушетке, и боль, которая должна была давно убить все живое в нем, ничуть его не беспокоит.
Решив, что все это - все его мысли и то, что говорил сержант, - всего лишь бред, ко-торому не стоит поддаваться, доктор покинул этот больничный блок, оставив за собой го-реть в коридоре только де¬журные лампы. Будь он внимательнее и посмотри себе под ноги, он обязательно заметил бы на полу капельки крови, след которых тянулся от палаты с но-мером 17 к умывальнику




10.


ыннцссс ррргххх фф иуу!
Он открыл глаза. Все утопало во тьме - непроглядной, накрывающей землю и стран-ной. Это черное облако так расплылось вокруг него. Оно заслонило солнце, и его лучи, несущие свет, тепло и жизнь, не прони¬кали сквозь черную завесу, и все вокруг было тем-но, холодно и мертво.
Он видел землю, вздыбившуюся кусками смерзшейся почвы - такой она была везде, до куда хватало взгляда. Куда разрешала еще смотреть тьма, что с каждой ночью все бли-же подби¬ралась к нему. Она, это хитрая и злая лиса тьма поймала в свои чер¬ные сети ве-тер, и тот сейчас постанывал и плакал где-то вверху, буду¬чи не в силах разорвать оковы черноты. Иногда он падал на землю, раз¬бивался о нее и с негромким стоном разлетался в стороны, расстилаясь по земле и беспокоя застывшие в беспорядке комья, которые зли-лись и недовольно ворчали. Некоторые срывались в неглубокую воронку от взры¬ва.
Он видел ее, эту воронку. Сейчас, в темноте, она была похожа на лужу или еще бо-лее темное пятно - след прошагавшего по полю мрака. Ее края осыпались - так воронка зарастала. Маленькая ранка в земле понемногу затягивалась. Пройдет несколько недель, и на ее месте оста¬нется только рубец - действительно всего лишь след от чего-то. От чего - останется только гадать. Но он то будет знать, чей это след.
Это след попытавшейся было схватить его смерти, которая пряталась сейчас где-то во тьме и не хотела показываться.
Он смотрел в темноту и пытался увидеть ее. Но у него ничего не получалось, потому что...
Потому что ночь. Темно. И холодно.

11.

Он лежал на больничной кушетке, неотрывно глядя на тускло светя¬щуюся на стене лампу и вслушиваясь в то, как еще ворочается в нем жизнь. Ей давно хотелось уйти, про-тиснуться в игольное ушко небытия, но умные доктора что-то с ней сделали. Наверное, пришили своими медицинскими нитками из бычьих жил, завязав их для прочности трой-ным узлом; намертво сцепили зажимами с мясом, так что теперь она не мог¬ла оторваться от истерзанного тела.
Теперь мы навсегда вместе, думал он. Я и моя жизнь. А ведь кто-нибудь мечтает об этом. Глупец. Что есть страшнее смерти? Ничего. А что есть страшнее этой жизни?
Он слышал, как тихо попискивает у изголовья его кровати аппарат, реагируя на не-смелые толчки сердца. Он слышал и его - свое сердце. Каждый удар отзывался покалыва-нием во всем теле, будто тысячи тонких игл одновременно кололи каждый его нерв, вы-зывая ощущение легкого озноба из боли. Она, эта боль, убегала по цветным проводам к аппарату и издавала тонкий писк.
Удар, боль, писк. Удар... боль... писк... удар... боль....
Однажды это уже было с ним...



Его вынули из теплого одеяла, из мягкой и неповторимо воздушной подушки, в ко-торой он пролежал целую вечность. Его выдавили и вытя¬нули из кокона, в котором он рос девять месяцев, с того момента, ког¬да соединились две клетки, чтобы дать ему жизнь. Его выудили из не¬бытия, где он жил все эти дни, и отрезали пуповину - последнее, что связы-вало его со счастьем.
Доктор поднял его на руках, поддерживая маленькую головку, и улы¬бнулся в ответ на его крик. Он мог поклясться, что помнил этого док¬тора. Помнил его руки и каждое прикосновение - первые ощущения в этой жизни, на которые он еще не знал как следует реагировать и потому кричал: без слез, но громко, во всю силу заработавших легких. Еще он помнил выглядывающие из-под медицинской шапочки седые волосы доктора и так же его глаза - темные, но живые и радостные, сияющие новым светом, которого он пока еще не знал. И эти глаза улыбались ему. Все остальное, кроме глаз, закрывала повязка.
Но он, хоть ему самому это и казалось сейчас неправдоподобным, помнил, как улыбнулся доктор. Он никому не рассказывал об этом. Еще он запомнил слова, сказанные доктором его матери.
- У вас отличный мальчик. В рубашке родился. Значит, будет долго жить.
Очень долго. Ты, доктор, тогда, произнося эти слова, даже не мог себе представить, как долго. Но главное ты угадал, так что все равно молодец. Ты угадал, что эта мука, на-зываемая Жизнью, продлиться для него долго.
Очень.
Она будет бесконечной.
- Крепкий парень. Потянет на все четыре килограмма. Ну-ка, посмот¬рим.
Его положили на весы. Доктор склонился к стрелке, чтобы точнее определить вес, когда его окликнули:
- Женщине плохо!
Он быстро развернулся. - Что такое?
- Сердце...
И еще он помнил этот больничный полумрак. Тогда он был одним из малышей, ле-жащих в кроватках, к которым были прикреплены бирки с номе¬рами. Он помнил свой но-мер: 5231. Бирка висела вверх ногами, но он запомнил цифры.
Все дети спали, только он один тихо лежал с широко открытыми гла¬зенками, не столько глядя, сколько слушая, как в больничном полумраке что-то слабо попискивает.
Он слышал, как работает подключенный к сердцу его матери аппарат. Тогда она ле-жала в соседнем больничном корпусе, но он все же слышал, как слабо, словно нехотя, со-кращается ее сердце. Удар,писк...удар,писк, удар...
Его сердце билось в такт ее ударам. И получалось, что медицинский аппарат так же отзывается и на его маленькое сердечко, не поспевающее за материнским.
Удар, писк...удар,удар,писк...удар,удар,писк...
Стоящий в соседнем больничном корпусе энцифаллограф, отделенный нес¬колькими десятками звуконепроницаемых перегородок больничных палат, слушал мальчика. А ма-ленький двухдневный малыш вслушивался в его звуки.
Удар, писк...удар...писк...удар...боль.
Он закричал, и испугавшийся мрак отшатнулся от его кроватки...
Писк... ииииииип...


... нет, все же это было не тогда. А чуть позже. Позже на двадцать два года...


... Первый номер долго смотрел на карту - искал еще одну возмож¬ность попасть до рассвета в назначенный пункт, минуя минное поле. На карте оно было совсем небольшим, там его можно было накрыть подушеч¬кой пальца. А здесь...
Здесь оно выглядело устрашающе огромным, утопающим в темноте, из которой про-ступали очертания окружающих поле холмов. На холмах стояли четыре башни - тысяче-летние великаны-чудища. Сейчас в них были устрое¬ны наблюдательные пункты против-ника. Война превратила старых велика¬нов, некогда охранявших границы небольшого кня-жества, в огневые точки, с которых простреливалось все поле.
Заминированное поле. Поле, которое им надо было перейти, чтобы успеть к рассвету в назначенное место.
Первый сложил карту и посмотрел на часы. Фосфорецирующие черточки и стрелки показывали начало третьего.
- Не успеваем, заключил он. - И в обход тоже. Что будем делать?
- Идем по полю, - отозвался из темноты пятый номер.
- Минировано, - сказал первый.
- Ничего страшного, - произнес третий. - Так хоть кто-нибудь да успеет. Кто про-рвется, конечно.
- А если нет?
- Что нет?
- Если никто не перейдет? Там вон еще башни.
Третий пожал плечами.
- Ты командир, ты и смотри. Решение принимать тебе.
Первый посмотрел на часы и вздохнул.
- Ладно. Идем через поле. Пойдем шеренгой на расстоянии тридцать шагов друг от друга. Идти только вперед. Кого накрывает, тот остается. Ждем друг друга на той стороне холма еще час и уходим дальше. Ясно?
- Ясно, - отозвалось семь голосов.
- Тогда выполнять.


Он, не спеша, шел вперед, навстречу тьме, расстелившейся на поле. Он видел, как впереди ощупывают землю прожектора - их свет пока еще не доставал до них, шагающих по смерзшейся земле, в которой хитрым шашеч¬ным порядком лежали мины. Маленькие продолговатые фасолины, которыми Смерть засеяла все это поле. И она никому не позво-лит топтаться по нему
Он прошел метров двадцать по полю, когда услышал первый писк. Этот тонкий, будто оборвавшийся на самой высокой ноте звук долетел до него из ночного мрака и за-ставил прислушаться к тишине. К тишине такой же призрачной, как и повисшая вокруг тьма - вот она здесь, прямо перед тобой, почти прилипла к глазам, так что можно вытя-нуть руку и пощупать ее. Но делаешь шаг, и вот она расступается, отступает, пропускает через себя, оставляя на теле прохладное прикосновение.
Прислушавшись, он действительно услышал. К первому звуку прибавил¬ся второй - такой же тонкий звук оборвавшейся нити, вскрик лопнувшей струны. Почти тот час к ним прибавился третий, и вот они уже втроем издавали эти странные звуки:
ип-ип-и-и-ип-ип-ип-ииип.
Он слушал их, а количество тонких голосов все росло. К трем подклю¬чилось сразу еще трое, потом десять составили им новую компанию. Через несколько шагов их было уже не меньше сотни и звуки, слившиеся в одну разноголосую писклявую какафонию, до-летали до него уже со всех сторон.
Он сделал еще шаг, и новая волна писка окатила его. Так могли пищать только мы-ши, или полевые крысы, устраивающие себе норы в земле. Если это они, то их было тут не меньше тысячи...Нет, несколько тысяч, решил он, шагнув еще. И все они пищали. Сидели в норах в земле и издавали противные тонкие звуки.
Да, так пищать могли только крысы... или...
Он заметил, что звуки исходили от земли и догадался.
... или мины. О да, это эти маленькие фасолины, уложенные в землю, так противно попискивали. А он шел и слушал их злобную матерную брань, которая уже резала уши. Казалось, ожило все поле. Проснулось среди ночи, чтобы напугать непрошенных гостей. Задвигались под ногами смерзшиеся комья земли, ноги скользили по ним, подворачивая лодыжки.
Он уже неуверенно шагал по полю, слушая, как все нарастает визгли¬вый звук. Он уже утопал в нем, будто шел по дну волнующегося в шторм моря. Он уже готов был вспомнить, что такое страх, когда справа рвануло..


... Из общей разноголосой крикливой своры, вырвался один, особенно высокий звук, от которого вздрогнули и небо и земля. Оборвалась еще од¬на струна на музыкальном ин-струменте и этот звук, сотряс окрест¬ности.
Справа полыхнуло огнем, куски земли полетели в воздух. Он инстинкти¬вно при-гнулся, пряча голову в плечи. По расстоянию он безошибочно опре¬делил - четвертый. Четвертый номер подорвался на мине.
Через несколько секунд - еще не успела осесть на землю вся пыль от взрыва, а внут-ри, попав под смерзшийся земляной панцирь, еще судорожно билось эхо - он вновь услы-шал писк. Эти звуки не прекращались, их прос¬то перекрыл разрыв, а теперь вот они вы-плыли. И с новой визжащей силой начали браниться.
Прожектора на башнях все разом повернулись в их сторону. Он присел и на всякий случай передернул затвор автомата. С одной из башен застре¬котал пулемет, рассыпая вее-ром по полю трассеры.
- Идти только вперед, - вспомнил он слова первого. - Кого накрывает, тот остается...
Четвертого уже накрыло. Смерть, наверное, уже набросила на него свое покрывало. Он остается. Навсегда. В ее мрачном зыбком царстве.
Остальные должны прорываться.
Когда пулемет замолчал, он встал и двинулся вперед, прямо в бушую¬щее море пис-ка, в сторону рассекающих тьму прожекторов.
И вновь все вокруг наполнилось грохотом оборвавших¬ся нот.
Он упал на колени и прижался лицом к земле - холодным смерзшимся комьям, что больно встретили его зубы. Рвануло совсем рядом. В тридцати шагах. Сначала слева-пятый, а потом справа, чуть дальше, где-то в полусотне метрах от него - восьмой. Сжав зубами мерзлую песчаную корку, он слышал, как осыпается подброшенная разрывом в воздух земля. Малень¬кий короткий дождь из небольших камней накрыл и его - забараба-нил по спине и ногам. Потом до него доползла по зем¬ле поднятая из мерзлоты пыль.
Песок осел на зубах, забился в ноздри и защипал в уголках глаз. Вдали, на одной из башен заработала сирена -ее включили только сейчас, когда грохнуло еще пару раз, ведь один взрыв вполне мог быть случайностью - мина сработала на зверя, - а вот три... Три, это уже тревога.
Он поднял голову только тогда, когда успокоилась земля. Воздух все еще сотрясали выстрелы - пулеметы засеивали поле маленькими горо¬шинами - еще одна культура из сада Смерти. Свет прожекторов был уже совсем близко - лучи метались по земле из стороны в сторону, слепя ее своим ярким светом. Однако ему их пока нечего было бояться.
Он собирался встать, когда услышал, как кто-то бежит по полю. Через секунду он увидел человеческую фигуру прорывающуюся сквозь за¬весу тьмы и еще через две узнал в ней второй номер.
Писк. Оглушительный, такой, будто самой здоровой крысе больно наступили на хвост, или будто ущипнули самую тонкую струну в надежде, что получится поймать не-досягаемо высокий звук - звук падающей в лужу капли, звук закручивающегося вокруг проводов ветра, звук раско¬ловшейся стекляшки...
- Первый...
Второй взлетел в воздух. Там тьма /или сама Смерть, он точно не видел/ подхватила его и разорвала в клочья, разбросав вокруг вместе с землей. В замирающем эхе разрыва он услышал Ее тяжелый хохот, от кото¬рого долго еще дрожала под ногами земля…
Он долго сидел на земле, не шевелясь, и слушал, как постепенно ути¬хает возбуж-денное попискивание мин. Оно не затихло совсем, оно просто успокоилось, стало более ровным. Еще он ждал, когда затихнут пулеметы на башнях и успокоятся прожектора. Вой сирены замолчал гораздо раньше пулеметов.
И эти два часа, что он провел недвижимо сидя на холодной земле, он о многом пе-редумал.
Он со страхом ждал, что вот сейчас или через мгновение, или через какую-нибудь минуту опять раздастся взрыв. Их ведь осталось еще трое, если он правильно считал. Кто-нибудь решит двинуться дальше по полю и подорвется. И тогда - этого он боялся больше всего, - опять заголо¬сят тонкие пискливые голоса мин, и тьма будет испуганно метаться по полю, обжигаемая светом прожекторов. Тогда ему точно не выбраться. Сейчас в этом спокойном попискивании, которым была наполнена вся зем¬ля и все пространство над ней, он еще кое-как мог ориентироваться, и был шанс выбраться отсюда живым. Пусть один из сотни, но был. Но если они, эти маленькие смертоносные фасолины, заголосят вновь, то он сой¬дет с ума. Зажмет уши, чтобы больше не слышать их писка, и побежит...
Так случилось бы, раздайся еще хоть один взрыв, но этого не прои¬зошло. Те двое, что были еще живы вместе с ним, тоже, наверное, сидели на земле или... или им удалось пройти через поле. И, если их не скосило выстрелами с башен, то сейчас они были уже за холмом и дви¬гались дальше.
Так или иначе, а он принял решение возвращаться.
Сейчас он уже не был уверен в том, стоило ли всем им совать¬ся на это поле. Дело тут было не только в ошибочно принятом решении командира, а в другом: он начал во многом сомневаться.
Зачем вообще их отправили в этот капкан? Не было ли это еще одной проверкой на вшивость, одной из тех проверок, которым они уже неоднок¬ратно подвергались на поли-гонах? И что надо было командованию в тылу врага?
Да, надо возвращаться. И надо во что бы то ни стало вернуться, чтобы узнать ответы на эти вопросы.
Он встал. Лежащие в земле фасолины, казалось, отреагировали на движение - их писк чуть притих и стал более настороженным. Тут он по¬нял, что не знает куда идти. Он потерял выход в этом море писка.
Но надо было выбираться отсюда.
И он пошел наугад, стараясь по звукам определить правильность выбранного пути.
А спустя минуту он сделал свой последний шаг на этом поле. Из настороженно-го шума фасолин вырвался один особенно резкий звук. Он услышал его в последний момент, когда детонатор уже сработал, и посмотрел себе под ноги.
Туда, откуда прилетел этот звук.


Она все же дождалась его. Она, лежа в земле, замерла и следила за его шагами, слы-ша, как едва заметно деформируется почва под его но¬гами, как едва слышно хрустит, ло-мается смерзшаяся за ночь корка вер него слоя грунта.
Он шел прямо к ней, и она ждала, молила Бога, чтобы он не оста¬новился, не свернул в сторону, а пришел именно к ней. И это случилось.
Она даже сама не успела понять, как это произошло. Только коротко пискнула, пре-жде чем рвануть.


Он, лежа на больничной кушетке, вздрогнул. Из расплывшейся перед единственным глазом тени выплыл потолок и тускло светящаяся лампа. В ее молочном свете он увидел стоявшую над ним капельницу и голову-бутылочку с живой жидкостью, будто старушка-сиделка у кровати больного, из глаз которой срывались слезы - они падали в трубку и бе-жали к его руке. Он так же услышал попискивание прибора. Оно участилось из-за его сердца.
Задремалось, подумалось ему. Он уже не помнил, когда спал в послед¬ний раз. И на-до же, чтобы сразу к нему явился этот страшный-престраш¬ный сон-явь...


ИИП!!!
Земля лопнула под ним. Так, наверное, лопается яичная скорлупа, когда зародив-шаяся в ней жизнь начинает пробиваться на свет. Смерзшая¬ся корка грунта дала трещины, все они сходились в одной точке, которая постепенно разрасталась, ее края раздвигались, увеличивая диаметр об¬разующейся воронки. Расползались и трещины - они устремлялись все даль¬ше от центра растущей воронки и одновременно становились шире у основа¬ния, рождая все новые маленькие трещинки-отростки.
Что-то проламывалось к нему через землю. Это, по-видимому, та самая фасолина, которую уложила здесь смерть. Он все же нечаянно наступил на нее, и она начала расти там, в глубине. Зашевелилась в промерзшем слое почвы. Он нечаянно разбудил ее от зим-ней спячки.
Земля бросилась ему прямо в лицо. Или что-то прыгнуло из нее, проломив наконец-то тонкий смерзшийся слой. Все случилось так быстро, что он не успел разобрать, каким было это нечто. Наверное, страшным, как и всякая смерть.
Да, это была смерть. Маленькая, страшная, злая, созревшая в по¬пискивающей фасо-лине и рванувшая у него под ногами. Она разбросала вокруг землю и вцепилась в него своими остренькими зубками.
Его подбросило вверх, причем ноги взлетели выше головы. Он слы¬шал, как чавкну-ла левая коленка, сустав развернуло на триста граду¬сов, раздробив чашечку. Чуть выше хрустнула, ломаясь, кость, рычагом разворотившая ему слева бедро. Ногу вырвало из штанины и отбросило от тела - маленькая голодная Смерть ломала кости и рвала его на части.
Она прошлась своими зубками у него по животу, с самого его низа и до лица, в ко-торое затем вцепилась. Он почувствовал ее огненное ды¬хание, смешанное из жара и боли. В следующее мгновение она слизнула с него кожу, поджарив обнажившиеся скулы, отхва-тила часть носа и, чтобы не поперхнуться его зубами, высосала глаз, оставив на его месте кровоточащую яму.
Он, кувыркаясь в воздухе, попытался сбросить ее, - эту маленькую голодную тварь, - но она переломила ему руку. Брызнула искрами боли сломанная ключица. А маленькая злобная Смерть довольно заурчала.
Он потерял сознание. Его искалеченное тело упало в трех метрах от разорвавшейся мины и осталось лежать без движения...

Да, и тогда он слышал такой писк, но он был только похож на тот, что издавал ме-дицинский аппарат. Только похож.
А этот писк совсем другой. Его он слышал чуть раньше. Еще до взрыва. Где-то за год до этого...

Жизнь возвращалась к нему - медленно, нехотя. Она срывалась кап¬лями из накло-ненной медицинской бутылочки, вставленной в держатель капельницы вниз горлышком - в него была воткнута игла, через которую и просачивалась в маленькую пластиковую ко-робочку-отстойник жидкость. Живая жидкость. Это в ней была заключена жизнь. Его жизнь.
Жизнь собиралась в этом отстойнике и затем срывалась каплями в фильтр. Из фильтра жизнь сбегала в трубку и бежала к еще одной игле, про¬ткнувшей его вену. Там она соединялась с ним - огненная, как раскален¬ная лава, так что в ней сгорала даже сама боль. И он чувствовал ее.
Пока что он мог только лежать и чувст¬вовать. И видеть. Еще немного слышать - шум в ушах мешал ему.
Он видел доктора, стоящего над его постелью. Доктор улыбался.
- Все, парень, будешь жить, - произнес он. - Поздравляю. Не надо пока ничего пы-таться сделать. Лучше поспи еще. - Он повернул маленькое колесико реостата, стоящего на второй капельнице. - Увидимся заввтра, да? А пока спи.
Он послушно закрыл глаза. Какое-то время он еще слышал слабое по¬пискивание ме-дицинского аппарата. Затем и оно растворилось в шуме, звоне и еще в чем-то, что напол-нило его сознание...

... Боль. Она была и сейчас. Писк. Его он тоже слышал отчетливо. Слышал сейчас, слышал трое суток назад. И год тому тоже. И через несколько дней после своего рожде-ния, двадцать две зимы назад он слы¬шал эти же звуки.
Все смешалось. И в этом хаосе чувств и времен он должен был ра¬зобраться.
Иначе тогда он рискует потеряться во всем этом окончательно...

Ему объяснили где он, - в институте сложной молекулярной хирургии ИСМХ №32; ему рассказали кто он теперь - 89А - 6 шестая модель новой боевой машины, для которой придумали простое и короткое название. ВОИН. Ему рассказали что он должен делать, если хочет остаться в этой жизни в таком качестве.
Если нет, то его не станет. Он вернулся туда, откуда его забрали доктора. Все про-сто.
Сначала его пропустили через тест. Длинная, нескончаемая череда вопросов. Это длилось примерно месяц. Причем вопросы часто повторялись. Его будто водили по кругу и, тыкая пальцем на вопрос, спрашивали: - Узнаешь? - Иногда он узнавал. Иногда - нет.
Да, на многие вопросы он не знал ответов. Не помнил, не мог вспом¬нить, не мог по-нять, иногда спрашивал сам, как ребенок, увидевший но¬вую интересную, но непонятную вещь. И ему отвечали. Учили кое-чему, но не всему сразу, говоря на его вопрос, что пока ему еще рано это знать. Может быть позже, на следующем круге мы и расскажем тебе, что это такое.
Так его проводили по всему кругу из цепочки вопросов. Затем все начи¬налось сна-чала.
Через месяц он знал все ответы. В его голове был сформирован новый банк данных, новая реальность, которая делала из боевой бездумной машины настоящего воина. При-чем было изменено кое-что из того, что он уже знал. Что помнил. Чему его не надо было учить. Это было тоже частью программы.
За месяц он превратился в настоящего воина. Причем незаметно для себя. Это могли заметить только цифровые машины, измеряющие мысли стро¬гим арифметическим поряд-ком.
Его познакомили еще с семерыми. Это были такие же модели, как и он. Вместе они составляли одну группу - 89А.
Следом за каруселью из вопросов последовали полигоны. Их перево¬зили самолета-ми, реже поездами. И все время в ящиках, таких узких, что он сам себе напоминал куклу. Кукла, упакованная в металлическую коробку со сверкающими защелками.
Они сменили четырнадцать полигонов, прежде чем их привезли сюда. На на-стоящий полигон. В настоящий театр, где уже не будет репетиций. Будет только пред-ставление, и от выступления в нем зависит все даль¬нейшее.
Их послали на заведомую смерть, сейчас он был уверен в этом. Пред¬ставление в ка-ком-то смысле оказалось всего лишь надуманным фарсом. Надо же было проверить, как действует на них чувство настоящей сцены. Чувство близкой Смерти.
Это здесь, три дня назад, у него под ногами рванула маленькая фа¬солина. Потом бы-ло забытье - долгое или короткое, он не знал. А вот путь назад, ползком по земле, был долгим, это он помнил.
Очень долгим.
И он преодолел его.
И, кажется, смог кое в чем разобраться.


Он пошевелил уцелевшей рукой, та пока еще слушала его. Надо было вытянуть из нее иглу капельницы, через которую просачивалась в него жизнь.
Он согнул в локте руку и пошевелил пальцами. На них лопнул ссох¬шийся панцирь крови, его маленькие кусочки посыпались на ладонь. Из-под наполовину сорванных ног-тей показались алые капли, они быстро вы¬растали и вскоре одна за другой начали сры-ваться вниз, сбегая по паль¬цам и наполняя кровью выросшие на ладони складки.
Чуть повернув руку, он легким осторожным движением стряхнул с нее кровь и вы-тер ладонь о край куртки. Очнувшись после взрыва, он застег¬нул куртку, чтобы по пути назад не растерять половину себя, а сейчас вот она опять была расстегнута, и он мог ви-деть торчащие сломанными клы¬ками ребра, которые сжали со всех сторон его вздраги-вающее сердце.
По-видимому, доктор расстегнул куртку. Да, точно это был он, ему, как и всем ос-тальным докторам, как каждому, к кому воин попадал в поле зрения, нетерпелось загля-нуть внутрь. Только вот он не лез в мозги, как делали это другие, не пытался понять не-объясни¬мое, как делали это третьи. Он просто решил заглянуть внутрь, возмож¬но надеясь увидеть там сложный механизм, кучу проводов и треснувших плат с перегоревшими мик-росхемами. Наверное, он был разочарован, рас¬стегнув куртку.
Воин улыбнулся, как мог, одной половинкой рта. Больше он не поз¬волит никому копаться в нем, и вообще будет разговаривать только с одним доктором, который расска-жет ему все. А иначе... Нет, он сумеет сделать так, чтобы доктор объяснил ему кое-какие непонятные вещи и дал ответ на те вопросы, которые остались за кругом, по которому долгие недели его водили, как маленького, заставляя заучивать ответы.
Все, больше никаких докторов. Только один и точка.
А пока надо застегнуть куртку обратно. Или еще лучше зашить ее, прежде подшив полы к краям разошедшейся на животе и груди кожи. Где-то тут должны быть нитки и кривые медицинские иглы с двумя острыми конца¬ми. Надо поискать.
Но прежде всего надо освободиться от капельницы. Ощущение жжения и покалыва-ния в венах становилось невыносимым.
Он потянулся к трубке капельницы, когда услышал за дверью какие-то шаги. Через мгновение слух уловил голоса. Два голоса, один из кото¬рых принадлежал доктору. Поло-жив руку обратно на кушетку, солдат при¬слушался.
И впервые по-настоящему понял, что не знает, где находит¬ся. Он приполз к зданию, которое в темноте ночи казалось таким же ог¬ромным, как само небо; его внесли по ступе-ням... потом несколько длинных коридоров или, быть может, это был один коридор, при-чудливо изгибающийся в теле здания... он видел двери и пытался что-то запом¬нить, уце-питься памятью хотя бы за цифры, выведенные на дверях темной краской, но у него ни-чего не получилось, и потому в памяти остались лишь бессвязные обрывки... ночь, тем-нота, потом тусклый свет коридо¬ра с десятком /сотней или, чем черт не шутит, тысячей/ дверей, его внесли в небольшую комнату, положили на кушетку, вставили в вену иглу... потом все исчезло. Все ушли, погасив свет и оставив его одного.
Но где?
Шаги приближались. Он даже мог уже различить их. Тяжелые, разма¬шистые, отме-ривающие по меньшей мере за один раз метр, принадлежали скорее всего доктору. За его широкой поступью спешили еще одни - более короткие, но такие же звучные, сопровож-даемые легким поскрипыванием подошв армейских ботинок.
Военный? Никаких военных, так же как и никаких докторов, кроме одного. Того, которого зовут Валерий Анатольевич Корш. Он видел его и не перепутает ни с кем дру-гим, будь тот хоть в трижды белом халате.
Он посмотрел на небольшой просвет между дверью и полом. Свет вздрогнул и за-прыгал в проеме - две пары ног топтали его и затем остано¬вились. Остановились за две-рью.
- Только посмотреть, сержант, да? - услышал солдат голос доктора. Он не ошибся, с доктором был военный. Сержант. И что тому по¬надобилось? Что ему надо посмотреть?
- Да, - сказал знакомый голос.
- И ни шагу за порог, - говорил доктор. - Смотри.
Дверь открылась. Свет, несильный, но все же не слишком приятный привыкшему к темноте глазу, ворвался через дверной проем. Воин инстин¬ктивно перевел взгляд на пото-лок и стал неотрывно смотреть на него, изу¬чая проступившие от влаги на побелке темные пятна.
И еще он слушал, стараясь уловить любой звук„ который долетит до него из-за двери.
Некоторое время ничто не нарушало тишину. Она долгое время храни¬ла спокойст-вие, а потом не выдержала. И начала звенеть. Сначала тихо, так что этого можно было не замечать, ну а потом все громче и громче. Он слышал уже, как в этом напряженном звоне начали рождаться причудливые звуки, когда первым заговорил доктор:
- Ну как, сержант, посмотрели? - оборвал он этот звон. – Видели когда-нибудь что-нибудь такое?...
Он слушал их разговор, стараясь не пропустить ни слова. Это было трудно, потому что доктор отошел куда-то от двери и голос его стал не¬разборчив.
Потом они вновь замолчали, и вновь появился этот невыносимый звон тишины. Он перевел взгляд с серого потолка в сторону дверного проема, надеясь никого там не увидеть. Но ошибся.
Сержант все еще стоял там и смотрел на него. Бледное лицо с расте¬рянным выраже-нием и подрагивающий уголок губ. Сержант вздрогнул, когда их взгляды столкнулись. Уго¬лок губ прыгнул сильнее прежнего и замер, нервно растянув губы; ноздри раздулись и остались в таком положении.
Несколько секунд он пытался что-то произнести, но никак не мог совладать с со-бой. Только вздрагивал под левым глазом нерв, пытаясь выровнять перекосившееся лицо.
- Он жив, - выдохнул сержант. - Эй, он...
Он вернулся взглядом обратно к серому потолку. Спокойно. Только спокойно. Ско-рее всего, доктор не поверит ему. Он пошлет этого глупого тупого сержанта ко всем чер-тям и не поверит. Надо только ничем не вы¬дать себя больше. Поэтому спокойно.
Он больше не слушал их разговор. Он только понял, что доктор не собирается вхо-дить сюда. Если бы он хотел войти, то сделал бы это сра¬зу, а так что-то держало его за порогом. Держало, и, возможно, не пус¬кало.
Он успокоился только тогда, когда закрылась дверь, и доктор увел сержанта обрат-но туда, откуда они пришли. Робкий свет вновь вытянулся под дверью ровной полосой. Темнота снова воцарилась в операционной, но только более темная, чем прежде, так что к ней надо будет вновь привы¬кать. И он опять остался один.
Но где?
Он дотянулся до капельницы и потянул за трубку. Игла задвигалась в руке, но не вышла из нее, ее держала на кисти клейкая лента пласты¬ря.
Он рванул капельницу изо всех сил. Все сто грамм живой влаги в перевернутой вверх дном бутылочке заволновались, закачался, ища равно¬весие, на своей единственной тонкой ноге штатив. Солдат отбросил от себя тонкую трубку капельницы. Ему удалось освободиться от нее, толь¬ко вот игла осталась где-то под пластырем.
Следующее, что он сделал, застегнул бушлат. Повозится пришлось только с пер-выми двумя петлями, особенно с первой. Живот распирало, он никак не хотел быть вновь стянут. Но грубой силе пришлось под¬чиниться.
Ухватившись за край кушетки, солдат сел. Вся тяжесть внутреннос¬тей сместилась вниз, сердце жалобно забилось в груди. Он подождал, по¬ка оно успокоится и осмотрел-ся.
Слева от кушетки негромко гудел энцифаллограф, светящаяся точка рисовала на нем безнадежную прямую. Справа в отдалении стоял столик, под накрывающей его тка-нью лежали меди¬цинские инструменты. Этот столик был на колесиках. Как раз то, что надо, подумал солдат.
Он пододвинул к себе штатив капельницы, снял с него бутылку и поставил ее под кушетку. Там ей будет самое место, с помощью штатива он дотянулся до столика, заце-пился за его тонкую металлическую ножку и потянул к себе.
Под материалом недовольно звякнули инструменты, им вторили метал¬лическим звоном стоящие на нижней полке ванночки. В тишине все это прозвучало довольно гром-ко, и солдат на некоторое время замер, слушая тишину, в которой призраком растворился звон. Кажется, он никого не побеспокоил, и, кажется, никого, кто мог бы забить в случае чего тре¬вогу, рядом не было.
Он подтянул к себе столик, оставил штатив и поднял материал. Под ним действи-тельно лежали инструменты и еще несколько ванночек для их кипячения. Все это он снял со столика, переложив на кушетку.
Прежде чем заняться погрузкой своего тела на столик, он взял скальпель и отрезал пустую левую штанину, остаток он пережал зажимом. Еще одним он прикрепил к карману рукав с перебитой рукой. Сейчас эти два зажима были похожи на украшения. Довольно увесистые украшения. Он невесело улыбнулся, насколько позволяло улыбнуться ему изу-родованное лицо.
- Ты как новогодняя елка, - проговорил он негромко. И вновь усмехнулся. - Раз, два, три, елочка гори! - Он стукнул пальцем по повисше¬му на кармане зажиму. - Не хо-чешь... Ну и не очень-то хотелось.
Он подтянул столик поближе к кушетке и развернул его более широ¬кой стороной к себе.
- Ладно, красавица, хватит прихорашиваться, - вздохнул он. - Надо как-то ше-велиться.
Оказаться наверху столика, о который нельзя было опереться, по¬тому что его колеса легко скользили по кафельным плиткам пола, было не просто. Особенно когда можешь помочь себе только одной рукой, осо¬бенно когда все время мешается перебитая нога и живот, с которым на¬до бы обращаться бережно, иначе он грозится устроить такое, что бу-дет, пожалуй, похуже грыжи или вскрывшегося аппендикса.
Однако ему удалось водрузить себя наверх. Он уткнулся лицом в хо¬лодный, как лед, полиэтилен, которым была обтянута верхняя полка, и дал себе несколько минут отдыха. И стал думать что делать дальше.
Он собирался отправиться за дверь операционной. Куда? Он не знал. Зачем? Он то-же определенно не мог ответить, хотя, наверное, ему хоте¬лось все же узнать, где он нахо-дится. Потом он вернется и закроется в операционной. Он впустит сюда только одного человека, и будет разго¬варивать только с ним.
Это он решил твердо.
Отдышавшись, он попытался придать своему телу более удобное по¬ложение - сей-час он лежал животом на столе, будто приготовленная к разделке рыба, а это не очень удобная поза, - но у него ничего не выш¬ло. Мешала нога. Правая нога, свешивающаяся вниз. Если он начнет под¬ниматься, то она просто перевесит, и тогда он либо опрокинет шаткий столик, либо упадет сам. Так или иначе, он но рисковал оказаться на полу.
Он смотрел вниз на плитки. Белые плитки, они, видимо, еще холоднее, чем этот толстый полиэтилен, которым была обтя¬нута верхняя полка. Ему не хотелось оказаться на них. Он представил, как он будет выглядеть, когда придет врач. Вряд ли с ним станут дол¬го возиться, а тем более выслушивать какие-либо требования, да и предъявлять их будет более чем смешно.
Он смотрел вниз и представлял, как его, беспомощного и вяло сопротивляющего-ся, уложат обратно на кушетку, вставят капельницу, прежде вынув иглу из кисти и сме-нив бутылочку, и жизнь капля за каплей вновь побежит в него. А у изголовья будет сла-бо попискивать аппарат, на ко¬тором светящаяся точка нарисует рваную синусоиду.
Тогда он ничего уже не сможет сделать. Придется подчиниться. А когда прие-дет Корж, на вопросы будет отвечать он - 89А-6.
- Нет, - он сжал зубы. - Не за этим я выбрался сюда.
Он дотянулся рукой до ноги, схватился за брючину и поднял ее с пола. Столик под ним мелко задрожал, протестуя против такой тяжести... Колесики развернулись на мес-те, пружиня под изогнувшимися ножками. Он схватил зубами полиэтилен, чтобы удер-жаться, когда рука, дернув брю¬чину вверх и подбросив чуть ногу, ухватилась за лодыж-ку.
Столик развернуло на месте. Его маленькие колесики отсчитали несколько рядов плиток и замерли, попав в очередное углубление между ними. Тонкие хромированные ножки дрожали, так, наверное, подгибаются задние ноги у молодого скакуна под непо-сильным грузом. На болтах, ко¬торыми крепилась к ножкам нижняя полка, помутнело и растрескалось хромое покрытие, но резьба еще могла держать нагрузку.
На полиэтилен с губ сорвались струйки крови. Бушлат в области жи¬вота вновь стал намокать, там уже противно, чавкала влага. Сердце мо¬лило в груди о пощаде...
Он видел поле. На нем лежала тьма. Он оторвал голову от земли, вырвав из нее кусок дерна, пахнущий сгоревшим порохом и кровью. Он прополз уже десяток метров, оставив где-то за собой оторванную ногу, которую вытянуло из левой штанины, когда та зацепилась за что-то. Он слышал негромкий писк /удовлетворенный и потому негромкий писк фасолин), и эти звуки все еще окружали его, они были вокруг и даже под ним, когда он проползал над минами, приминая над ними землю. Они не взрывались, они только сла-бо попискивали, насмехаясь над ним. Пройдет немало времени, думал он, прежде чем утихнут эти звуки, и еще больше, прежде чем исчезнут совсем. Но когда-нибудь он оста-вит их позади, как оставил лежать где-то свою ногу.
А пока надо было двигаться вперед. Он вытянул перед собой руку, пальцы вжались в землю, вырыли неглубокие ямки, смешав пыль с кровью, и в сотый раз взмолились о по-щаде, когда он подтянул свое тело вперед.
А маленькие фасолины тихо засмеялись, наблюдая за его отчаянными попытками...
Лежа на столике, он потянул ногу к себе. Она сгибалась, пока поз¬волял сустав, а по-том остановилась. Однако этого было не достаточно, она все равно упадет вниз, если ее так оставить, и будет мешаться. И к тому же сейчас, если ее отпустить, столик точно пе-ревернется. Он осто¬рожно разжал пальцы, и нога скользнула по кисти в капкан из согну-того локтевого сустава. Он сдавил там лодыжку и набрал полную грудь воздуха.
Полиэтилен начал лопаться под зубами. Столик, в предчувствии чего-то неладного, заскулил всеми четырьмя колесиками. Ровные ряды плиток покачнулись и начали мелко дрожать.
Ип-и-и-и-и-ип-и-и-и-ип-и-и,- насмехались лежащие в земле фасолины.
Пахло порохом и кровью.
Он рванул изо всех сил ногу к себе. Хрустнули сразу два сустава - вывернуло коле-но и разлетелось что-то в бедре, отчего лопнула на шта¬нах пуговица. Живот вздрогнул и неприятно охнул. На полиэтилен хлынула кровь. Зубы рванули его так, что темная клеен-ка разошлась где-то снизу и подалась вся наверх. Столик покатился к стене, подпрыгивая на неровно уложенных плитках и дребезжа расшатавшейся нижней полкой. Из одного гнез¬да вырвало болт, и ее перекосило, хромированная ножка согнулась. Он тя¬нул ногу к себе, слыша, как хрустят все суставы, начиная от спинных поз¬вонков и заканчивая паль-цами ноги. Коленная чашечка разлетелась на две половины, одна из которых прыгнула к бедру. Мелкие кости пропарывали кожу и вонзались в ткань штанины. Полиэтилен под зубами начал расходить¬ся.
Столик уткнулся одним боком в стену, развернулся и остановился...
Пахло порохом и ночью. Первой самой бесконечной ночью в его судьбе. И еще слышен был злой писк фасолин, но он был уже за спиной. И он в ты¬сячный раз повторил сам себе, что осталось еще совсем немного.
... Он тянул ногу к себе, пока не сдались кости, и она не упала рядом на столик. Часть полиэтилена осталась у него в зубах, клеенка вся вздулась, растянувшись длинны-ми полосами в местах разрыва. В ее складках собрались лужицы крови.
Сердце бешено прыгало в груди, да, у него был шанс выпрыгнуть из нее. Если рас-стегнуть бушлат, то оно, наверное, прыгнуло бы на плитки пола. В висках ухал паровой молот и его удары отзывались гулким эхом во всем теле...
Он видел ночь. Темную, непроглядную, сливающуюся вдали вместе с землей в одну черную краску. Ты думаешь там есть выход? - носились в голове мысли. - Думаешь там, куца ты ползешь, есть выход? Есть ли там вообще что-либо, об этом ты подумал, а, сол-дат? Что, если через сотню мет¬ров сначала твои пальцы наткнуться на что-то твердое, а потом голова ударится об эту же твердь? Что если там стена, та самая, черная, кото¬рую видишь ты сейчас, и непробиваемая? У тебя не хватит сил вернуться назад. И умереть ты тоже вряд ли сможешь.
Ну, так как, а, солдат? Что думаешь делать дальше? Куда? Не лучше ли остаться здесь? - Темная, непроглядная ночь шептала ему это. Но он полз. Полз. Ползползпол-зполз. Прямо на стену, не глядя на нее...
Постепенно из темноты проступили стены, он вновь увидел ровные ряды кафельных плиток. Кушетка, на которой он лежал была довольно далеко, в двух метрах от него. На ней лежал штатив капельницы, который он хотел использовать во время своих передви-жений, но теперь его уже не достать. Он увидел окно - прежде он не замечал его. Оно бы-ло черным. С той, дру¬гой его стороны, к стеклу прилипла ночь.
Темная и непроглядная.
И она спрашивала его: - Ты думаешь, есть выход? Что думаешь делать дальше?