Раз. Все без прикрас.
Два Прыгаю я.
Три. Друг мой умри.
Четыре. Смерть в этом мире.
Пять. Будет гулять.
Шесть. Вот она здесь.
Семь. Рядом совсем.
Восемь. Надо искать.
Девять. Кому умирать.
Десять. Сладкая песня.
Одиннадцать. Зовет погулять.
Двенадцать. Со смертью опять.
Тринадцать. Пора умирать.
1. Странная малышка.
В коридорах и вестибюлях четвертой средней школы небольшого городка Быховец царила тишина Шли занятия.
Ваня вышел из туалета, где, сидя, успел прочитать все выцарапанные надписи на четырех ок¬ружавших его стенах. Надписи располагались тремя слоями. Самый нижний заполняли перво¬классники. Выше, где их руки уже не дотягивались, были надписи, с которых можно было посме¬яться, а совсем высоко располагался словарь самых неприличных слов.
Дверь хлопнула сама Ваня только отпустил ее, а скрипящая пружина разогнала ее и бабахну¬ла о косяк. Эхо рванулось в противоположный конец коридора и спряталось где-то там.
Он посмотрел на часы и побежал давать звонок, который должен был прозвенеть минуту на¬зад. За такое опоздание можно было схлопотать по шее от старшеклассников, которые сразу, еще до начала уроков, предупредили его, - стоящего сегодня дежурным на звонке, - что уроки должны кончаться на пару минут раньше, а начинаться позже. Он чуть было не опоздал позвонить. Мать накормила его чем-то утром, что так перло сейчас из него, как раз когда следовало порадоваться дежурству, пошарить по карманам курток в поисках затерявшейся там мелочи, а не просиживать уроки в туалете, читая гадости, от которых уже тошнило, и живот не хотел выдать все сразу и рас¬тягивал удовольствие на целый день.
Добежав до звонка, он ударил по кнопке. Тишина разорвалась. Школу наполнил звон, отдаю¬щийся в стеклах и чересчур уж бьющий по ушам. Подержав немного, Ваня отпустил кнопку и вы¬шел из раздевалки в коридор.
Несколько секунд тишина еще держалась в школе. Первой открылась дверь кабинета геогра¬фии, причем так, что петли едва удержали ее, и в коридор высыпала гурьба ребятни. Потом двери начали открываться одна за одной, выплескивая шум и топот ног. Толпы ребятни мешались, за¬полняя вестибюль и оба крыла коридора
Началась перемена
Ваня собирался двинуть назад к своему посту, - не очень-то приятно стоять в бушующей тол¬котне, да и на звонок ради шутки могли надавить, - но остался стоять. Он увидел ее, эту странную девчонку.
Она смотрела сквозь него, куда-то далеко-далеко. Ваня даже мог бы сказать, что смотрела она за стену в дальнем конце коридора. Мимо всего, куда-то в с вое, и даже носящаяся вокруг свора мелюзги не отвлекала ее. И шла она не по коридору, а где-то, где, возможно, и нет совсем никого, и тихо, как во время урока
Над ней любили поиздеваться, но почему-то, когда Ваня слышал издевки, смеяться ему вовсе не хотелось.
Он отошел к стене. Отсюда лучше было наблюдать за ней.
Она училась в параллельном классе и, говорили, ничего так училась, не хуже остальных. Все, что Ваня знал о ней, так это то, что живет она одна с больной матерью в трехэтажке в двух квар¬талах от школы., и что она всегда такая... немного не в себе... или слишком в себе... странная ма¬лышка с двумя тонкими косичками, худенькие ручки и большие глаза, из которых убежал куда-то свет. Никто никогда не говорил за что ее не любили, может быть поэтому Ваня не смеялся, когда кто-нибудь начинал подкалывать чудную малышку.
Да, странная девчонка, но торчать из-за нее в коридоре целую перемену он не собирался, тем более, что за отсутствие на посту от классного могло влететь и тогда прощай дежурство на уроках. Он хотел было уже отвернуться, но тут увидел, как девчонку догнала Катька. Ее прозвали Бомбой за пухлое тело и взрывной характер и знали ее почти все в школе. Ваня даже думал, что знали ее и в старших классах. В коком-то смысле Катька-бомба была тоже незаурядной личностью, и все со¬ветовали обращаться с ней, как с настоящей бомбой - осторожно, иначе не оберешься неприятно¬стей.
Катька -бомба была крупнее странной девчонки. Она настигла ее, растолкав гурьбу малышни, и схватила за ранец, вырвав его из ее рук. Малышку развернуло на месте, в глазах блеснул испуг, однако она устояла на ногах и через секунду уже без страха смотрела на грозную одноклассницу, к которой присоединились подружки. Вокруг образовалось свободное пространство. Малышня про¬должала носиться, не обращая внимания ни на что, а вот те, кто знал характер Катьки, начали ос¬танавливаться, ведь сейчас, судя по началу, должно грохнуть. Бомба просто так не заводилась и если уж начинала что-то, то доводила все до конца
В правим крыле школы стало тише. Ваня подошел ближе, чтобы слышать разговор.
- ...если ты такая умница, - говорила своим визгливым тоном Катька. Большие глаза девчонки
сверкнули.
- Дура, - сказала она,
Ванек затаил дыхание. Бомба от злости залилась краской, и ее круглое лицо затряслось. В ко¬ридоре стало совсем тихо. Непоседливая малышня с любопытством останавливалась.
- Что ты сказала, коза драная?
- Что слышала Отдай сумку.
Девчонка потянулась к своему ранцу, но Катька отпрыгнула и спрятала ранец за спиной. Со¬бравшаяся толпа отшатнулась от нее так, словно на спине у Бомбы росли колючки. Стало тихо, как во время урока, - всем хотелось услышать, что сказала Катьке эта худенькая малышка.
И все услышали.
- Дура, - повторила она - Отда..
Толпа охнула Малышня загалдела и зашевелилась. Ранец девчонки взлетел к самому потолку и ударился о него, сдирая штукатурку. Застежки повыскакивали из гнезд, и он расстегнулся. Учебники, ручки, тетради полетели на головы стоящих вокруг вместе с пылью от штукатурки. Сам ранец упал далеко от Катьки, и в том месте образовалась давка Кто-то грохнулся на пол.
Ваня оглянулся. Никого из учителей. Ему, как дежурному, надо было вмешаться, но разве по¬прешь против Катьки, которая накатит на тебя, как гусеничный танк, запросто собьет с ног и опо¬зорит навею школу. Он нерешительно переступил с нога на ногу, оглядываясь.
Между тем Бомба наступала на малышку, сопя и задыхаясь от гнева
- Сейчас я тебя по плинтусу размажу! - прошипела она
Если Ваня раньше сомневался, то теперь он понял, - ему с места не сдвинуться даже если очень-очень захочется.
- Катя, не надо, - выкрикнула одна из ее подружек, но Бомба не остановилась, напирая на дев¬
чонку. Малыши бросились врассыпную, освобождая путь к стене. Ваня опять оглянулся. Увидеть
бы кого из взрослых, и тогда смело можно было бы удержать Катьку, но как на зло учителя на
первом этаже во время уроков показывались редко.
Катька, как паровоз, выпустила пар, разгоняя свой кулак. Ваня раньше не видел, чтобы она дра¬лась. Но, судя по ее облику, мог себе представить хоть немного, каково это. И сейчас он понял, что не ошибался. Это действительно страшно - чтобы девчонка так била - и наверняка больно. Напрасно малышка пыталась закрыться руками. Кулак Катьки-бомбы легко проломил загражде¬ние.
На этот раз все по-настоящему стихло. Какая-то девчонка, Катькина подружка, бросилась к ней и успела только вскрикнуть: - Не надо! - В следующий миг локоть бомбы нечаянно угодил ей по носу, и ошалевшая от неожиданности, боли и потекшей крови одноклассница отступила в руки своих подружек, и начала там всхлипывать, роняя из носа крупные красные капли.
Бомба ударила второй раз. Она била всем телом, одновременно наваливаясь на малышку и прижимая ту к стене. Младшеклассники загудели, испуганно зыркая по сторонам. Фартух Бомбы затрещал, и под правым рукавом появилась белая полоса Лямки черного передника посъезжалн с плеч.
На плечо Вани опустилась /рухнула откуда-то сверху/ тяжелая ладонь и сразу же сдавила так, что он понял - учитель. Посмотрев вверх, он убедился в этом. Физрук. Он вышел, видимо, из спортзала и был еще в форме, с висящим на шее свистком, продетым на толстую нить.
-Дежурный, в чем дело? - спросил он строго.
Ванек только раскрыл рот. Физрук не стал ждать, да и разобраться самому в чем тут дело труда не стоило. Катька разошлась не на шутку и уже била, вяло размахивая руками, загребая ими пустой воздух и спотыкаясь.
Вряяд ли когда-нибудь свисток физрука выдавал такой пронзительный звук. В ушах у Вань¬ка зазвенело. Малышня подняла визг и рассыпалась в стороны.
- Иди, давай звонок, дежурный, - сказал физрук и выдал Ваньку подзатыльник. Тот щелкнул че¬
люстями и поднял на него виноватые глаза
- Она тут ни при чем, - сказал он учителю, видя, что тот собирается двинуться к чудоковатой ма¬
лышке.
- Да? А кто же тогда?
- Это все Катька из шестого, я видел.
- Иди, звони, пока не заработал еще, - припугнул его физрук.
И Ваня метнулся к кнопке.
Минуты шли, а он все не появлялся. Ваня сидел в раздевалке за столом и ждал прихода физру¬ка За происшествие в коридоре он должен был получить что-то большее, чем простой подзатыль¬ник. Правда, тот был, может, чуть сильнее обычного, но все равно, такие потасовки так просто не проходили для дежурного класса, а тем более для дежурящего рядом ученика, хотя... Говорили, Михалыч добрый мужик. Он вел физкультуру у старшеклассников, а те, если уж говорили что, то этому можно было верить. Так что может и повезет.
Опять захотелось в туалет. Живот внизу напрягся и отяжелел. Ваня встал. Пять минут, почти что пять минут, как он дал звонок, а физрук не появлялся. Возможно, он пошел сразу в учитель¬скую, к завучу, а возможно, что и нет.
Он выглянул в коридор. Пусто. И тихо. Словно ничего и не было. Кто-то погасил свет. На пе¬ремене он горел, а теперь вот нет. Это, наверное, Михалыч, подумал Ваня. Погасил и поднялся в учительскую. А если он так сделал, то тут уж жди наказания. Не обязательно сегодня, может, зав¬тра, или позже, в конце недели, когда будут решать каким цветом закрасить квадратик в графике дежурств и вспомнят что сегодня случилось. Тогда точно красного цвета им не видать, а от класс¬ного влетит по первое число, и стоять ему вечно в пролетах между этажами и ловить нарочно бе¬гающую малышню. Да, будущее вдруг стало выглядеть заманчиво.
Ваня прошел темный участок коридора, где на паркете можно было не заметить и пройти мимо лежащей десятки, и выглянул в вестибюль.
Она была там. Бомба порвала ей фартук и манжет. Па шее была царапина, н еще на личике проступили два красных пятна Ваня нащупал на рукаве повязку дежурного, быстро скатал ее к кисти, снял и сунул в карман. В том, что этой малышке досталось, была и его вина
Она оглянулась и почти поймала его на том, что он прячет повязку. Ваня замер. Девчонка внимательно осмотрела его и отвернулась, продолжив выравнивать смявшиеся тетради. Книжки, с которых слетели обложки, лежали на подоконнике, рядом с открытым пеналом и несколькими карандашами. Она разровняла, как смогла, тетрадь, помятую обложку которой уже нельзя было ничем вы ровнять, и отложила ее в сторону, взяв сразу же обложку. Ваня заметил лежащий на по¬ду карандаш и поднял его.
- Твой? - спросил он.
Девчонка оглянулась. Красные пятна как-то неестественно выделялись на ее бледном лице.
- Нет, - коротко сказала она
- Я видел, как ты дралась с Бомбой.
Большие глаза девчонки потемнели.
- Я не дралась.
- Ты то нет, а вот Бомба.. Она порвала тебе платье.
- Видела
- Дома влетит.
- Отстань, - раздраженно вдруг выпалила она, складывая все быстро в ранец. Ваня заметил, что
на защелке лопнул катафот. Из-за трещины его оранжевый цвет потускнел.
- Ты не обижайся на Бомбу, - сказал он. - Она дура. С ней никто не хочет связываться. Она уже
со всей школой передралась. Когда-нибудь она за все заплатит.
Девчонка вставила треснувшую защелку в паз, подхватила портфель и остановилась на мгно¬вение. Ее темные глаза засияли.
- Да, она заплатит, - тихо произнесла она, развернулась и пошла к центральному выходу. Ваня
увидел, что в руке у нее скакалка - голубой шнур с красными набалдашниками на концах.
Удивиться он не успел. В животе заурчало так, что от страха обделаться перехватило дыхание.
Хлопнула входная дверь. Девчонка в разорванном фартучке вышла из школы. Ваня бросился в туалет, думая о том, что какие все-таки девчонки глупые, если им хочется таскать с собой даже в школу скакалки, только ради того, чтобы выбежать на короткой перемене на улицу и прыгнуть пару раз.
Даже издали дом уже мог отпугнуть своим видом кого угодно. Трехэтажная разваливающаяся "хрущевка", явно пережившая свой срок, стояла в конце переулка Сюда мало кто заглядывал из случайных прохожих, потому что хватало одного взгляда, чтобы понять: здесь живут неприятно¬сти, здесь запросто из любой темной подворотни, из любой тени и угла может выползти какая-нибудь мерзость и так пощекотать нервы, что надолго останется заикой, если вообще удастся вы¬браться отсюда живым.
Дворняги с ободранными боками и простые дворовые шавкн, зимующие у мусорных ящиков, останавливались здесь, осматривали переулок и бежали дальше. В городе полно мест получше, где можно достать объедки ничем не рискуя Мудрые коты замедляли свой шаг, переходя улицу, иногда останавливались, но не один из них не свернул сюда Здесь жили только крысы. Да еще люди в соседстве с тараканьем.
Ветер, что не разбирая дороги носится по узким улочкам, иногда залетал сюда, но тут же убе¬гал, услышав, как дребезжат рассохшиеся оконные рамы и отстающие на крышах листы жести. Он разворачивался как раз у той самой трехэтажки, сворачиваясь в маленькую воронку и закручивая в себе легкий мусор, взлетающий до самых окон, а потом со всех ног стремился втиснуться назад в узкую арку, цепляясь за водосточные трубы и гремя пожарными лестницами. Он с воем пролетал сквозь нее и разбивался о поток машин, сбивая зимой в с ног людей, а осенью и летом вырывая из их рук зонтики и срывая одежду.
Переулок Прудникова был похож на ловушку, адом с номером двадцать четыре на того, кто ее поставил.
Маленькая девочка в школьной форме быстро перебежала дорогу, что бы не угодить под бы¬стро разгоняющиеся после светофора автомобили, и, поправив разорванный передник, зашагала к арке. Она жила здесь. Эта ловушка и эта угрюмая трехэтажная "хрущевка" были ее домом, пусть не очень чистым /грязным и тяжело пахнущим/, пусть не очень новым, но домом, и она знала, что бояться здесь особенно нечего.
Почти нечего.
Старые стены домов, уже покрывающиеся трещинами под собственной тяжестью, могли на¬пугать разве что постороннего. Как и углы, в которых крысы выкапывали огромные норы и стас¬кивали туда мусор со всего переулка Как и грязь, что хозяйничала под ногами, оживающая после ливней и стаскивающая с ног обувь; как и тени, от которых веяло могильной сыростью и которые под вечер набрасывались на дворик, превращая его в декорацию страшной сказки. Все это дейст¬вительно могло напугать, но не больше.
И еще дядя Сеня. Он был добрым стариком. Где-то на войне, о которой так много пишут в книгах, он потерял глаз. Его ранило осколком и одна сторона лица дяди Сени была сплошным шрамом, так что даже когда он смеялся становилось страшно. Но девочка давно перестала его бо¬яться, потому что знала: добрее дяди Сени в переулке не было никого.
Правда, иногда здесь бывало и жутковато. Например, вечером, когда заблудившийся ветер, за¬путавшись в кронах старых кленов, завывал и так раскачивал их, что стряхивал листву, а сами деревья казались огромными чудовищами. Или когда шел долго дождь, и переулок наполнялся шу¬мом срывающейся в канализационные люки воды, грохотом несущегося по шатким водосточным трубам потока, взволнованным шумом кленов, которые стояли мокрые, боясь пошевелить даже листочком, и стуком сотен тысяч капель, разбивающихся о дорогу, падающих в лужи, на которых вздувались пузыри, хлопающих по стенам и звенящих на оконных стеклах.
Но так бывало не часто, и девочка знала, когда-нибудь, когда она станет взрослой, она пере¬станет пугаться и этого. Иногда она радовалась этому, потому что ей надоело пугаться, ведь мир, покаты мал, полон всяких страшных вещей, а иногда ей было жаль, но вот чего, она сама пока не могла понять.
Девочка вошла в тень арки, и та стерла мелькнувшие и скрывшиеся за поворотом очертания ее фигурки. Машины заспешили мимо, наполнив улицу шумом, но весь этот грохот остался уже позади, за ее спиной. Он не проникал сюда.
В ее дворик.
Он встретил ее как всегда, - тяжелым запахом сырой гнили, мрачными стенами и пустотой, -не очень приветливый и сердитый взгляд, лишенный всяких красок, которые наполовину стерло, наполовину проглотило время. Старый дворик в старом районе. Он был похож на угрюмого ста¬рика, встречающего каждого подозрительным и неприветливым взглядом, и улыбающегося только тому, кто сумеет рассмотреть за отталкивающей неприветливостью его душу и улыбнуться ему.
Эхо от стучащих об асфальт каблучков прыгало по арке, отзываясь на стук в каждом углу, и вскоре тоже осталось за спиной и затихло, спрятавшись где-то у осыпавшегося свода. Сейчас здесь никого не было, и переулок пустовал. Взрослые, кто работал, еще не начали возвращаться, ведь до перерывов и пересменок было еще далеко, ну а время алкашей, что забредали сюда, чтобы
посидеть прямо на тротуаре, расстелив газетку, еще не пришло. Окончание занятий тоже не ско¬ро, так что ребятня пока в школе. Дядя Сеня сейчас, наверное, спал. Он вставал рано, шарканье метлы можно было слышать с шести утра Но зато он спал до обеда, пока не оживал переулок и не будил его. Девочка знала, что никого сейчас не встретит. Когда переулок пустовал, он становился совсем родным.
Она шла посреди улицы, неся в одной руке раздувшийся от школьный учебников и тетрадей ранец, а во второй скакалку. В драке с Бомбой на защелке у ранца лопнул катафот, и стеклышко стало неживым, стало простым оранжевым пятном не отзывающимся на свет. Один конец скакал¬ки выпал из руки девочки. Красная ручка шнура подпрыгнула на выбоинах, а сам шнур начал из¬виваться, как змеиный хвост. Девочка недолго последила за его причудливыми изгибами, но за¬тем, когда ей это надоело, пошла прямо, слушая только, как стучит ручка, поспевая за ней, и как эти звуки тонут в море тишины, наполнявшей переулок.
Она приближалась к своему дому, говорят, самому старому в переулке. В это легко можно бы¬ло поверить. В нем жили самые пожилые, те, кто помнил начало войны и то, как строился и этот дом и этот переулок и то, как здесь было когда-то здорово, не то, что сейчас. В доме пустовала половина квартир. Первый подъезд, после случившегося в нем пожара, обезлюдел полностью, а в двух других жили или доживали свое только те, кто не мог, или у кого не было уже ни сил ни же¬лания искать себе новое жилье. А еще в нем жили самые старые и самые большие крысы.
Небо грузно нависало над домом, а облака нехотя переплывали "хрущевку", скрываясь за крышей с тремя трубами и множеством обломков, что остались после антенн, которые сорвал ве¬тер.... или облака, так низко, казалось, они проплывали над домом, что запросто могли зацепиться за антенну или покрытый ржавчиной громоотвод и утащить их с собой.
Она прошла мимо заборчика, или, вернее, мимо того что когда-то было заборчиком вокруг клумбы, какая бывает под окнами каждого дома почти в каждом дворе, и какая была когда-то и здесь. От лавочек у подъездов остались только бетонные выступы, а от клумб - грязная земля, ко¬торую разносило после дождей по всему переулку.
Путь в подъезд преграждала тяжелая дверь. Девочка знала - там, за дверью, царит темнота вместе с тишиной, такой же черной и непроглядной. И там было излюбленное место маленьких серых тварей, зовущихся крысами.
Девочка потянула дверь на себя. Петли издали противный скрежещущий звук. Она шагнула внутрь.
Красная ручка скакалки остановилась у маленького порога, а затем, набравшись сил и храбро¬сти, перепрыгнула его, едва успев увернуться от налетающей на косяк двери.
Дверь бабахнула, и вставленная на место стекол фанера затрещала. Переулок опустел. Стелющийся по земле воздушный поток порывом устремился из одного конца в другой, расшевелив весь мусор.
Ирис, ирис,
в небе зажгись,
светом взорвись,
прочь унесись,
-наговаривала она сама себе, преодолевая лестничные пролеты. А всего
их было четыре, если не считать маленького пятого перед первым этажом, и в каждом было ровно по восемь ступеней. Стишка хватало как раз на один пролет - по слову на ступеньку. Она сама не знала, когда придумала его, но зато точно помнила как и знала для чего - чтобы было веселее и не так страшно подниматься к себе, ведь это ее дом и она должна его любить. Должна. Ирис, ирис...
Она жевала конфету, сладкую маленькую ириску, липнущую к зубам, - и эти два слова приду¬мались как-то сами собой. Их даже не надо было придумывать, они были на языке, такие сладкие и вкусные, что она решила произнести их: Ирис, ирис...
Две ступени остались позади, и ее ножка, обутая в сандалик, задержалась над третьей, а по¬том легко топнула, уступая сразу же место второй: в небе зажгись...
а дальше она побежала по ступенькам, быстро преодолевая пролет.
светом взорвись,
прочь унесись.
И сразу мрачный подъезд посветлел, и ей показалось даже, будто серые стены вдруг все сразу повернулись к ней. Они не ожидали уже, что кто-нибудь сможет найти и здесь, среди них, испи¬санных н изодранных, радость, и были удивлены, как удалось это маленькой девочке. Разве не за¬мечает она сколько здесь грязи и серого цвета, способного перекрасить любые мысли каждому.
Ирис, ирис...
Она забыла считалочку, как только увидела дверь своей квартиры и подумала о матери. Ири¬ска растаяла, но во рту остался ее сладкий вкус. Идти домой ей как всегда не хотелось. Но было надо, потому что это ее дом, и она должна любить его.
Она думала, что уже никогда больше не вспомнит стишок, но назавтра он сам нашел ее, встретив в темноте, когда дверь захлопнула подъезд. светом взорвись.
Это было похоже на фейерверк, который она еще никогда не видела, но который как-то пока¬зывали по телевизору.
Сначала небо было черным-черным с маленькими сияющими точками звезд и таким глубо¬ким, как тьма вначале подъезда, в которой, казалось, нельзя найти спрятавшиеся стены, хотя стоило только протянуть руку. А потом оно взрывалось... в небе зажгись...
...вспыхивало и рассыпалось, словно сгорала одна маленькая звезда Она разлеталась во все стороны разноцветной радостью н черная-черная темнота делалась красной, или розовой, или го¬лубой и желтой сразу, так что появлялся еще и зеленый с оранжевым.
светом взорвись...
А потом опять все заливало черным, пока не вспыхивала новая звезда
Но даже фейерверк не мог растворить в себе всю ее грусть и боль от того что приходится воз¬вращаться в дом, который она должна любить. И даже маленькие звезды не давали ей радость. Их шипящие цветные осколки летели во все стороны, ко всем, но только не к ней в руки. Она могла чувствовать эту радость на расстоянии, но никогда эта самая радость не приближалась к ней.
Лучше уж ничего, чем вот так вот, на расстоянии.
....прочь унесись.
С тех пор стишок всегда встречал ее у дома, а на языке появлялся вкус сладкой ириски, кото¬рую она не ела целую вечность...
...прочь...
Второй этаж, лестничная площадка, когда-то выложенная кафелем, от которого остались только осколки намертво сцепившиеся с панелями; разломанный электрощит с мертвыми счетчиками света и оголенной проводкой, грозящейся ужалить током... Ее дом, который она должна... ...прочь унесись...
Стишок никогда не вступал сюда Он отставал на последней ступеньке, н два. оставшихся сло¬ва проносились уже только эхом.. Здесь она оставалась в одиночестве и даже когда пробовала ог¬лянуться, то все равно никого не находила - только серые стены, опять повернувшиеся к ней спи¬ной. И от этой пустоты одиночество становилось еще острее, как лезвие в точилке, снимающее с карандаша завитушки.
Она осталась один на один со своим домом, который...
Под ногами захрустели бетонные крошки. Пол здесь не мыли, потому что мыть здесь было бестолку - грязь появлялась из ниоткуда. Девочка ступила на коврик, шаркнула по нему подошва¬ми н толкнула дверь.
Спертый воздух потянулся к ней из квартиры. Хрущевская двухкомнатка с кухней и туалетом запросто превращались в душегубку даже осенью, если не открьюать окна А мать вряд ли от¬крывала их. Она вообще еще вряд ли встала с постели, потому что вчера до поздней ночи сидела на кухне с каким-то вонючим мужиком, у которого были такие черные зубы, что от его улыбки веяло гнилью.
Девочка вошла в квартиру и закрыла дверь. Со стены темной прихожей, свернувшись коль¬цами вокруг яблока, на нее посмотрел удав. Он размышлял за что ему лучше взяться: за яблоко, или за маленькую девочку.
Нос никак не хотел привыкать к застоявшемуся воздуху и растворенному в нем запаху. Она пошарила рукой по стене. Где-то тут должен был быть выключатель, который специально сде¬лал для ее роста мамин дружок.
Пальцы скользнули по пластиковому ободу выключателя, нащупали на нем бугорок и нада¬вили.
Вспыхнул свет, но бывший до этого темным коридор не стал выглядеть радостней и вряд ли только от того, что лампочка была слабой. Ее хватало, чтобы ослепить удава Сейчас от света его глаза сделались слепыми. Но он продолжал смотреть на нее с календаря пустым н незрячим взглядом, охраняя красивое яблоко.
Попробуй, возьми! И тогда одно из его колец достанется тебе, и тогда яблоком станешь ты, а незрячий удав утащит тебя в свой календарь, в свой давно прошедший уже год и сожрет, чтобы потом снова замереть на календаре и долго-долго ждать, следя незрячим взглядом, пока кто-нибудь опять не потянется за яблоком.
Она переобулась в тапочки, вытащив их из-под стойки для обуви. На шорох отозвались жив¬шие в стене крысы. Когда-то в доме жил кот, и он любил подолгу сидеть у стойки и прислуши¬ваться, шевеля ушами, к шорохам в стене, когда он притаскивал домой крысу, и тогда ему влета¬ло за грязь, которую он разводил в ванне. После одной такой взбучки он стал появляться дома редко, пока не исчез на целый месяц.
Она встретила его во дворе. Он остановился и замер. Его тело вздрогнуло, и он повернул голо¬ву, чтобы убедиться, что действительно краем глаза заметил ее.
Это было в переулке, который пустовал в то время. Тогда в нем были только она и кот, оста¬новившийся посреди улицы и остановивший своим взглядом ее. Из узких щелок его глаз вырыва¬лось что-то совсем не кошачье. Он медленно опустил свой длинный хвост, так медленно, будто хотел чтобы это движение осталось незамеченным. Тот изогнулся, обратно распрямился и затерся об асфальт.
- Ковбой! - позвана она.
Кот не сдвинулся с места, но продолжал ловить каждое ее движение. Он приоткрыл пасть, и до нее донеслось слабое мяуканье обессилевшего котенка, а не трехлетнего кота
- Кс-кс-кс, Ковбой, иди ко мне... - она первая шагнула навстречу, хоть его взгляд и был похож на
каменную стену, утыканную длинными острыми прутьями.
Он отбежал от нее. Она сделала к нему всего один малюсенький шаг, но этого хватило, чтобы он оказался на противоположной стороне улицы. Там он остановился. Хвост изгибался и бил по асфальту, как тело пойманной змеи. Она снова услышала его мяуканье, едва долетевшее до него, а затем он побежал в сторону забора, за которым стояли гаражи.
- Ковбой, кс-к...
Он припустил еще быстрее. Перед прыжком его тело собралось в комок, а потом рванулось вверх на двухметровый забор. Она слышала, как его копи царапали и впивались в дерево, пока он карабкался вверх. Потом в воздухе мелькнул хвост и уже с той стороны раздался удар его тела о железную крышу гаража.
Больше она его не видела. Больше у нее не было никаких домашних животных, потому что она перестала любить их. Перестала за то, что они все вдруг, сговорившись, перестали любить ее.
Вот только крысы, прогрызающие слабеющие стены, не боялись ничего.
Она погасила свет, а удав блеснул ожившим взглядом с ожившего календаря. Попробуй, возьми!
Но она не стала пробовать. Еще действительно схватит. Она прошла дальше. Маленький ко¬ридорчик, где мог развернуться только один взрослый, оборвался, и она оказалась в комнате.
Мать спала Она лежала на разложенном диване, запутавшись в одеяле и уткнувшись лицом в подушку. Она бьша одна, а это хуже, чем если бы с ней был мужчина, ведь тогда она не так злить¬ся, если что-нибудь ее раздражает. И вообще старается не подать вид, если злится. Но сейчас она спала одна А это значит, что, когда она проснется, у нее не будет никакого тормоза
Воздух здесь был еще гуще, чем в коридоре. Девочка подставила к окну стул и забралась на него. Защелка туго выходила из гнезда Она поворачивала ручку и под конец, когда язычок дол¬жен был полностью выскочить из гнезда, раздался громкий щелчок. Форточка освободилась и от¬крылась.
Она слезла со стула, убрав лицо от хлынувшей в комнату свежей струи, и остановилась, на¬ткнувшись на взгляд матери. -Ты уже пришла? - сонно проговорила она - Сколько там на часах?
- Десять. - ответила она.
- Оо-ох, - протянула магь, переваливаясь на бок. - Еще рано. АТЫ почему так рано?
Отпустили. Она поставила табуретку на место и украдкой взглянула на мать.
Та лежала с закрытыми глазами, сражаясь с сонливостью и, наверное, думая там, про себя, не отдаться ли снова ей. Девочке стоило только повернуть голову, как она увидела бы совсем другую маму.
Та мама на фотографии за стеклом в шкафу бьша совсем не похожа на эту, лежащую сейчас на диване. У нее были большие и веселые глаза, и она улыбалась, чуть вздернув брови. Она была на¬много моложе и, казалось, что на снимке не она, а счастье, которое удалось поймать в объектив и упрятать за стекло, чтобы оно хоть иногда освещало этот дом,
А у этой мамы глаза были другие. Если смешать все темные краски, то можно увидеть их; ес¬ли смешать боль и усталость, то тоже получаться они; если посмотреть в черную пропасть, то можно увидеть их взгляд. Девочка не помнила, чтобы эта мама смеялась и чтобы ее брови, став¬шие совсем бесцветными, когда-нибудь изгибались, приподнимаясь от удивления.
Да, они были совсем разными, эти мамы, и иногда ей даже думалось, что их у нее две. Одна настоящая, та, которую она любила, та, которая могла бы любить ее, та, что была на снимке, и эта
Она прошла к себе в комнату, прихватив ранец и скакалку.
У Эрика украли жену, когда сказка оборвалась. Девочка лежала на кровати и придумывала эту историю. Ей нравилось придумывать, к тому же, если не думать ни о чем, то в голову начинают лезть плохие мысли, и тогда пришлось бы думать про Бомбу, а ей этого не хотелось. Катька была слишком противной девчонкой, чтобы думать о ней когда и так плохо.
Зато придумывать куда веселее. И когда нечего делать, то лучше уж заняться этим. Какое за¬хотела начало и конец тоже, и середина такая, какая больше нравиться. У этой истории начало было счастливым, как и у всех историй придуманных ею, середина тоже, как всегда, немного гру¬стная, но только для того чтобы конец получился счастливым - такой, какой она любила и какой делала всем своим историям.
Но у этой конец получился не таким, каким ей хотелось бы, потому что мать на кухне загре¬мела посудой. Кастрюли часто вырывались у нее из рук и наводили такой грохот, что тот пугал даже скрябающихся в стенах крыс.
По-видимому, и на этот раз случилось тоже. У Эрика украли любимую жену, и туту вдруг за¬грохотала на плите посуда, так что история оборвалась сама собой и финал получился плохим.
Мать ругнулась. В ее сонном ломающемся голосе слышалась злость. - Вера! - позвала она
Девочка вздрогнула. Имя больно хлестнуло и заставило все внутри содрогнуться. Сердце за¬билось сильнее, но реже, тоже ожидая чего-то.
- ВЕРА! - громче повторила мать.
- Иду, - отозвалась девочка и встала
Постель еще была разложена на диване. Она прошла через комнату, в которой уже чувствова¬лось присутствие чистого воздуха влетающего с улицы вместе со звуками проезжающих мимо машин и автобусов, и свернула на кухню,
Кастрюля лежала на боку у плиты. Хорошо еще, что в ней ничего не было, иначе залило бы весь пол. Мать сидела на стуле в ночной рубашке и халате, уронив голову на руки, поднявшие вверх всю прическу.
Девочка остановилась и подняла с пола кастрюлю, наделавшую столько шума. Мать отнята от лица руку и посмотрела на нее.
И она увидела третью маму, в которую иногда превращалась вторая, бывшая когда-то первой, той, что пряталась на фотографии за стеклом. Бледное лицо, с которого убежали все краски, а ос¬тавшиеся вокруг глаза собрали в себя всю темноту коридоров их старого дома. Старческое лицо с глубокими разломами на щеках и вокруг рта и мутный взгляд - тени вокруг глаз размывали вы¬рывающийся из пропасти, в которую рухнули глаза, поток света
- Верочка, подойди ко мне, - выдохнула с трудом она.
Девочка приблизилась, видя, как дрожат руки матери. Ей было плохо. Ей часто становилось так плохо, и тогда она превращалась в третью маму, не похожую на вторую и никогда не бывшую пер¬вой.
- Верка, сбегай к Костику, а?
Сухая рука потянулась к ней. Рукав халата сполз до локтя, обнажив болезненно белую кожу. Дрожащие холодные пальцы прикоснулись к щеке и пустили по телу девочки дрожь, словно хоте¬ли вытянуть из нее все тепло.
- Сбегаешь?
Ладонь, тоже холодная, погладила щеку и поправила за ухом волосы.
- Ты же у меня хорошая девочка.
Она улыбнулась. Это была странная улыбка Ссохшиеся губы изобразили что-то похожее на нее, а глаза не ответили ничем. Девочка кивнула. -Схожу.
Двери бывают разными.
В общем-то, если не всматриваться в них, то все они одинаковые, как одинаковы, например, все люди, идущие в толпе. Если не всматриваться, то двери бывают большие, через которые про¬ходит груженый доверху грузовик, и маленькие, куда с трудом втискивает свое тело кот. Бывают широкие и узкие, с глазками или с окошками, или совсем без ничего, как простые с замком, в ко¬тором ключ поворачивается один только раз. Бывают цветные и серые, с обивкой и без нее с на-просто приколоченными цифрами. Бывают всякие... и все они похожи одна на одну, если не всматриваться. Но стоит только присмотреться или прислушаться, как толпа вдруг рассыпается на части. Сначала большие, потом меньше, потом еще меньше, и так до тех пор, пока не останется в ней один-единственный человечек /одна-единственная дверь/, не похожий ни на кого / с малень¬ким глазком, сияющим отражением падающего на него изнутри света н стягивающим на уровне глаз взрослого дермантин, на котором заклепками-кружочками выбит рисунок, какой нигде не встретишь, с двумя замками - одним захлопывающимся автоматически, а вторым, когда нажмешь на него - с черной ручкой и ковриком для ног/.
Да, и двери бывают разными.
Девочка остановилась перед одной из них, перед первой, если сойти на этаж с лестничной клетки. Здесь жил Костя.Простая дверь давно не крашенная, с кружочком глазка и двумя цифрами чуть повыше: 39. Один замок, который всегда открыт и стоило только повернуть ручку, чтобы убедиться в этом. Рваный коврик для ног, никогда не лежащий ровно, и большая щель, бегущая вдоль дверного ко¬сяка, там где выкрошилась от ударов замазка
А еще это была особенная дверь и не только потому что здесь жил Костя, к которому мать по¬сылала за выпивкой и еще чем-то, от чего гибли даже крысы. Она была особенной, потому что ее как бы не было, потому что, уже подойдя к ней, девочка знала, что происходит внутри.
На самом деле дверь, конечно же, существовала и была сейчас прямо перед ней: желто-коричневая и твердая, так что можно расшибить лоб, если попытаться пройти сквозь. Через нее не проходил свет., не было видно, что лежит за порогом и не проникали звуки, но зато проходило и проникало что-то другое, что всегда останавливало ее на минуту перед дверью и заставляло при¬слушаться.
Прислушаться к тому, что рождалось в ней. Это было страшно, но не очень, потому что от этого не становилось плохо, хотя на какое-то время она и терялась где-то сама в себе, блуждая в чувствах, в которых еще не могла разобраться.
Ей вспомнилась балерина что-то танцующая на сцене. Ее белоснежное платье было таким легким, что взмывало вверх от любого движения. Сейчас девочка превратилась в такое платье, та¬кое же легкое воздушное создание, растворившееся в исходившей от двери теплоте.
Потом что-то вспыхивало, почти как фейерверк, но только это была маленькая-маленькая точка Зато такая яркая, что сразу привлекала к себе. Подъезд и дверь расплывались перед глаза¬ми, стены вздрагивали и убегали прочь, а свет наоборот собирался вокруг, чтобы ослепить, на мгновение сделать больно, но, но зато потом приподнять с земли и закачать в себе, расплываясь сладостью по всему телу.
Она кружилась в теплоте и свете, пока не начинали рождаться в ней какие-то особые чувства, которые не принадлежали ей. Они приходили из-за двери. Иногда становилось больно и горько, когда Костя был пьян и валялся в туалете, изгадив весь унитаз и самого себя. Еще реже приходила радость, как новая и сияющая еще ярче вспышка света, когда он был чем-то доволен и был тем Костей, которого ей хотелось видеть всегда Но чаще появлялось что-то странное, что она еще не понимала Возможно, это было даже не одно, а сразу несколько чувств, выбрать из которых одно она не могла
Так было и сегодня. Она открыла глаза. Она не помнила, когда закрыла их и оказалась совсем в другом мире, который жил за тьмой встающей на пути, когда опускаются веки. Еще секунду она гадала, где все-таки она находится - здесь, или еще там, за черным барьером, где много-много света и тепла и где нет ничего, кроме этого теплого сияния и чувств.
Спустя секунду она пришла в себя. Какая-то ее часть не хотела возвращаться из светлого ми¬ра, но потом быстро переселилась назад, и сразу стало тяжело и тесно и еще страшнее, чем было, так что сразу захотелось убежать куда-нибудь отсюда, все равно куда, только бы подальше от это¬го грязного подъезда и этой двери. Но мать приказала принести от Кости кое-что, а иначе... Ей не хотелось думать о том, что буде иначе, потому что это была ее мать, и она должна любить ее.
Она уже не помнила то чувство, которое пришло к ней из-за двери. Оно испарилось как сон, который забывается сразу же, как только открываешь глаза, и от которого остаются только туман¬ные воспоминания обрывки, а разобраться в них невозможно. А может, это все и было сном? Сном, который вдруг пришел неожиданно днем, когда его никто не зван?
Это был не очень хороший сон, и те обрывки, что остались от него, были такими же серыми и противными, как и все вокруг.
Она повернула ручку. Та ответ ила холодным прикосновением. Девочка толкнула дверь. Не заперто. Как всегда Костя разрешал ей входить без стука, может, он пожалел ее, потому что для нее звонок был еще слишком высоко, а может, разрешил просто так, потому что был странным человеком.
Девочка не знала, сколько ему лет. Иногда даже, когда у него было хорошее настроение, она сомневалась в том, в чем сомневаться даже смешно. Иногда ей казалось, что Костя не взрослый человек, а ребенок. А иногда он превращался в старика с набухшими под глазами мешками, ссох¬шейся кожей и слипающимся от сухости ртом. Тогда он плохо двигался и почти не разговаривал, а быстро выпроваживал за дверь и сам прятался за ней в своей квартире.
Она шагнула внутрь и... и почти вспомнила свой сон. Это чувство почти вернулось к ней. Оно покружилось вокруг и улетело вновь, не позволив рассмотреть себя. То, что прорывалось через дверь, было лишь слабым отголоском того, что жило сегодня в Костиной квартире. Здесь оно бы¬ло в несколько сотен раз сильнее. Здесь сегодня хозяйничало ОНО, но что это было, девочка рас¬смотреть не могла, слишком уж непонятным было все это для нее.
Она уже давно привыкла к Костиной квартире, к его вещам и обстановке, ведь ей приходи¬лось ночевать здесь, когда мать долго не возвещалась домой, пропадая где-то неделями. В его до¬ме царило тоже, что и в голове, а в ней вечным хозяином был беспорядок. У Костика не было же¬ны, а значит и хозяйки, которая могла бы наводить порядок и поддерживать чистоту, на которую он сам плевать хотел. Зато здесь жило нечто другое, о чем Костя и не подозревал. Девочке хоте¬лось рассказать ему про это, но останавливала боязнь остаться с растрепанной челкой или утер¬тым носом. Конечно, кто станет ее слушать и кто поверит в то, что она сама не до конца понима¬ет.
Но это жило здесь. Всегда. Оно меняло характер под его настроение, и это оно останавливало ее перед дверью, словно желало сказать: «Подумай десять раз, прежде чем входить». И она бы не входила, таким злым и недружелюбным казалось это нечто, но было надо. И потом настоящим хозяином был ведь он, Костя, а не это прозрачное существо, которое пугало ее. Не входить, испу¬гаться и убежать, означало бы признать хозяином его. Домашнего пса
Оно было похоже на домашнего пса, такого здоровенного бульдога со своим собственным ха¬рактером, которому не очень-то и нравится слушать хозяина Он отгонял девочку от двери, но по¬том, в квартире, ему ничего не оставалось делать, как смириться с ней, иначе хозяин запросто может вышвырнуть его вон, пока у него есть еще силы. Ему остается только терпеливо ждать, ког¬да эти силы иссякнут. И тогда хозяином, настоящим хозяином квартиры, а может и всего дома, станет он - домашний пес. Этот НЕЧТО.
В квартире даже немного пахло им, или этот залах рисовало ее детское воображение. Но так или иначе, а оно было здесь. Она чувствовала это, как можно почувствовать спиной приближение чего-то большого сзади, и ей было не по себе от того, что Костик ничего не знал об этом своем домашнем псе, который дожидался, когда можно будет поменяться ролями. Тогда домашним жи¬вотным станет Костик, а хозяином - злое и недоброе НЕЧТО. Она прикрыла дверь и тогда только услышана
Из комнаты доносился приглушенный стон женщины. Ей не хватало воздуха, и стон ловил ее то на вдохе, и тогда получалось что-то похожее на всхлипывание, то на выдохе, тогда она вскри¬кивала и тут же, будто испугавшись, затихала А еще поскрипывало ДВП, которым был устлан в комнате пол. От старости листы вздулись и теперь отзывались на каждый шаг сухим скрипом. Но это не были шаги. Так скрипит пол под креслом-качалкой, только громче.
Мелкая дрожь рассыпалась по телу девочки. Недоброе нечто оскалилось и молча предложило убираться, молча предупредив, что ее ждет что-то очень плохое. - Тихо, тихо... - узнала она вкрадчивый голос Костика - Сейчас будет еще лучше.
НЕЧТО чуть отступило, но не ушло совсем. Оно тоже услышало его голос. Хоть Костик и был странным, иногда даже страшным, когда он был не ребенком, а стариком, которому каждое движение дается с трз'дом, но он никогда никому не делал плохо и ненавидел зло, хоть оно и жи¬ло рядом с ним. Страх отпустил ее. Если рядом Костик, значит, ничего плохого не происходит.
Она пошла по коридору, двигаясь к комнате и замечая краем глаза, как рисунок на обоях следит за ней. А еще она слушала
Кресло-качалку уже не качали, а трясли, и пол не успевал вскрикивать, волнуясь под ней. Тяжелое и частое дыхание женщины было слышно даже в коридоре. Иногда оно превращалось в громкий вздох, в нечеловеческий непонятный звук.
Коридор в квартире был длинным. Костик как-то рассказывап, как он в детстве катапся по нему на велосипеде, разворачиваясь в кухне, а затем, промчавшись через весь коридор и пере¬прыгнув схода порожек, объезжал по кругу центр комнаты, чтобы снова попасть в коридор. Он даже показывал стертую краску на пороге.
Девочка посмотрела под ноги. Она уже почти дошла до комнаты и могла видеть тот самый порог. На нем действительно были следы. Вранье, подумала она Костику уже столько лет. Ничто не может сохраниться так долго. Все изменяется и становиться хуже, и эти следы не от малень¬кого велосипеда, а от чего-нибудь другого, что живет здесь сейчас. Возможно, это домашний пес исцарапал порожек, а Костик думает, что это остались следы от его детства Ведь он не знает, кто еще живет с ним.
Женщина вскрикнула так, что девочка вздрогнула. Так кричат, когда больно, подумалось ей. Тут же послышался шепот Костика, но слов разобрать она не могла
Девочка подошла вплотную к двери, большая часть которой была стеклянной. За толстым и неровным стеклом ничего не было видно, только тени, вернее одна большая тень, в которой что-то волновалось. Это что-то и издавало странные звуки. Оно тяжело дышало, волнуясь и вздраги¬вая, скрипело полом и наполняло всю комнату за стеклом движением.
Она немного постояла в нерешительности, а потом толкнула дверь. Сначала из маленькой щелки выглянул старый престарый сервант. Он то как раз скорее всего и помнил детство Кости¬ка, потому что время сделало его хуже, иссушило и сделало таким дряхлым, что хватило бы од¬ного хорошего толчка, чтобы он развалился на части. НЕЧТО скользнуло внутрь комнаты, втис¬нувшись в узкую щелку, и налетело на сервант. Звякнула посуда Дверь открылась шире. Домаш¬ний пес опять бросился на развалину, скрипнул пол, и посуда вновь издала недовольный пере¬звон.
Потом появился Костик. Без штанов. Его ягодицы вздрагивали от толчков, которые он про¬изводил бедрами. Спиной к нему, опираясь локтями на стол, стояла женщина. Девочка увидела ее лицо в зеркале, которое тоже дрожало и прыгало под звон посуды и скрип пола Ей было пло¬хо, очень плохо. Ту часть лица, что не скрывали растрепавшиеся волосы, искажала боль.
Девочка отвернулась. Оказывается и Костик может делать кому-то плохо. Значит, он может знать и о том, что вместе с ним живет этот домашний пес.
Женщина вскрикнула громче, пол вдруг перестал скрипеть. Посуда замолчала Пес затих, присев в углу. Кресло перестало качаться, и уже в тишине послышалась возня.
- Что такое... - возбужденно прошептал-проговорил Костик,
-там...
- где...
Она не смотрела больше туда, но теперь решила оглянуться. Женщина уже стояла лицом к Кос¬тику. Помятое платье съезжало вниз, закрывая ноги. Девочка увидела испуганные глаза и без¬звучно играющие на лице губы. Пальцы женщины вжались в спину Костика, а ногти прочертили длинные красные полосы.
Он повернул голову, не поворачиваясь сам, посмотрел на малышку, и девочка увидела стран¬ный взгляд, который не принадлежал ему. Это был взгляд домашнего животного.
Девочка пошла дапьше по коридору, направляясь к кухне н думая о том, что забыла поздоро¬ваться. Но все было так странно, что это долго не занимало ее. Она вспомнила глаза., коридор исчез и остались только эти глаза: затуманенные болью с потерявшимся в них сознанием... или нет, оно было. Оно сияло в них, но было сжавшимся от боли и походило на маленькую звездочку, маленькую неразорвавшуюся звезду из фейерверка Посуда звякнула, - медленно, слышно, как ударялись одна об одну чашки и тарелки, сначала удар, а потом долгий звон, разбегающийся по посудине. И так каждая выразила свое недовольство. Женщина втянула в себя воздух. Ноздри раздулись, под глазами разбежалась сеточкой морщин боль. Рот приоткрылся, н блеснувшие зубы выпустили сжатую между ними губу. Уголки губ немного раздвинулись, и боль рассыпалась по всему лицу. Глаза закрылись. Она застонала-Заревела Здесь это был рев, появившийся из шипения, с которым начал выходить из нее воз¬дух, и не спеша раскатившийся по всему дому. Заскрипел пол. Воздух задрожал, наполнившись ревом и грохотом. Лицо женщины рвала боль, а глаза стали совершенно пусты, в них погасла даже маленькая звезда, так и не рассыпавшаяся фейерверком. Ей было плохо / ПЛОХО/.
Девочка поняла, почему вдруг ей вспомнилось лицо. Надо запомнить это чувство, которое на¬полняло тогда женщину. Оно пригодиться, ведь кое-кто должен заплатить за разорванное платье и за то, что творилось сейчас в душе.
Она едва не упала, споткнувшись о порог, но это помогло ей прийти в себя. Опять глаза от¬крылись, хоть девочка и не помнила, когда закрывала их, и она вновь попала в этот мир, вспоми¬ная, когда успела выйти из него и где был этот выход.
На кухне у Костика царила такая же неразбериха, как и во всем доме, и на кухне даже больше, чем где-либо еще. Почти везде стояли пустые бутылки: под столом, вокруг газовой плиты, за хо¬лодильником и шкафчиками. Из мусорного ведра несло рыбой... Часть подоконника была пре¬вращена в пепельницу. Та стояла там же, наполненная окурками.
Девочка прошла мимо гудящего холодильника, выдвинула из-под стола табурет и села лицом к окну. Костя жил на пятом этаже, но так, сидя, землю она не видела Только небо. Серое осеннее небо с серыми осенними облаками, которые так любили в эту пору плакать, проливаясь дождем, словно хотели вымыть весь этот мир, ведь в нем столько всякой гадости.
Вспомнилась Бомба - хрипящая толстуха, размахивающая кулаками. У нее тоже есть домаш¬ний пес. И она выводит его на прогулку. А может, это охотничий пес, и она выводит его на охоту. В школу.
На кухне появился Костя. Он был уже в штанах - совсем новеньких спортивках с толстыми белыми полосами. Девочка посмотрела на него. Костик отвел от ее взгляда помятое лицо и при¬гладил волосы.
- Мать прислала? - спросил он.
Она кивнула:
-Да-
Он подошел к плите и заглянул в чайник.
-Выберет же времечко... Ладно, счас придумаю ей что-нибудь. Сиди здесь, поняла?
Она опять кивнула, и Костя ушел. Прямо в коридор, который...
Сначала это делали зеркала. Это они начали закрывать ей глаза и уносить в совсем другой мир. Но потом, когда она научилась не думать перед зеркалом, это начали делать с ней и другие вещи: кровать, книги, телевизор, окна, а потом и двери. Теперь коридор.
Тот мир, такой чудесный и прекрасный, расставлял здесь ловушки специально для нее, для маленькой девочки, чтобы на некоторое время проглотить ее, а потом вернуть назад. И каждый раз с возвращением приходилось заново привыкать ко всему, что было вне его пределов. А иногда он возвращал ее не такой, какой забирал, а другой, с чем-то новым внутри.
Девочка чувствовала это новое в себе. Какое-то неясное чувство поселилось в ней и вороча¬лось там, внутри, под сердцем. Скоро оно вырвется. Это ее домашний пес. Он самый страшный, страшнее всех, и самый сильный, сильнее даже охотничьего пса Бомбы, так что тот не спасет свою хозяйку. Бомба заплатит. За все.
Пришел Костя с сумкой в руке. Его выпустил темный коридор. Сейчас Костик отлично до¬полнял хаос, устроившийся в кухне. Рубашка навыпуск из штанов схвачена только на две нижние пуговицы, помятое лицо с проступившими на нем розовыми пятнами и торчащие во все стороны на голове волосы, которым нужна была не его рука, а самая настоящая расческа,
- Я тут собрал кое-что твоей мамке, - сказал он и поставил сумку на пол. Рукав который раз
пробежала по волосам, но только взбила их еще больше. - А тебе ничего не надо?
- Нет, - мотнула она головой.
- Ты извини... - он опять заглянул в чайник. - У меня гости.
- Я пойду, - сказал она.
Сумка была тяжелой. Ручки жадно впились девочке в ладонь. Пришлось немного приподнять сумку, согнув руку, чтобы не тащить по земле, и чтобы случайно не разбить ношу, ведь тогда мать изобьет ее.
Она с замирающим сердцем вошла в коридор, ожидая, что тот снова проглотит ее. Но ловуш¬ка была уже убрана. Может, потому что сзади шел Костя.
- Не тяжело? - спросил он.
- Нет, - соврала она.
Костя открыл дверь и постоял, пока она не дошла до лестницы.
- Ну пока! - сказал он.
- До свидания, - не поворачиваясь, отозвалась девочка и ступила вниз.
Дверь захлопнулась сзади. Щелкнул замок. Она услышала, как рявкнул из квартиры домаш¬ний пес, и вздрогнула В сумке звякнуло. Девочка забыла, что теперь не надо бояться. Ведь у нее теперь есть свой пес.
Уборщица опоздала Ваня даже думал, что звонок с урока придется давать ему. Обьино, если везло, уборщица появлялась сразу после начала последнего урока и отпускала дежурного, но сего¬дня был невезучий день. Невезучий с самого начала, когда он съел завтрак, и до последнего урока, когда явилась с опозданием уборщица
Он сдал повязку, которую завтра оденет кто-нибудь новый, и этот новый, наверное, будет ду¬мать, что ему везет. Конечно, давать звонки и отдыхать во время урока здорово. На перемене не случиться драки, которую устроит Бомба, потому что тогда будет дежурить он, а не Ваня. И уборщица явиться во время, не опоздав, и отпустит, так что можно будет уйти на полчаса раньше, ду¬мая о том, что сейчас одноклассники пыхтят за партами и получают заслуженные двойки.
Ваня вышел в коридор н остановился, посмотрев в сторону главного выхода Опять хотелось в туалет. Не везет, так не везет. Он шагнул в противоположную от выхода сторону н направился в конец коридора к скрипящей пружиной двери, которая никогда не научится петь серенады.
Он пожелал пружине порвать когда-нибудь себе глотку, когда дверь за ним влипла с грохотом на место, и уже на ходу подумал, а не помочиться ли ему на свое невезение прямо в ведро убор¬щицы, заодно обделав и швабру. Если бы ему не повезло чуть больше, то он, быть может, так бы и сделал.
Когда он покидал пропахший насквозь хлором кабинет, зазвенел звонок. Песня пружины и удар двери утонули в звуке, который издавал висящий на стене у потолка звонок, на мгновение звонок затих, это у уборщицы онемел палец, а затем снова зашелся, возвещая об окончании заня¬тий.
Мальчик пошел быстрее, ведь сейчас вся школа после первой смены будет стоять на ушах. Но до выхода ему было далеко. И он опоздал.
Малышня высыпала из классов, и коридор задрожал от топота ног. Эта носящаяся мелочь за¬просто могла сбить с ног. Учителя не спешили выходить из классов, они не появятся в коридоре, пока какая-то часть учеников не окажется на улице. Дорогу среди первоклашек приходилось про¬бивать всем телом, н Ваня особенно не церемонился с мелюзгой. Если бы он мог, то сейчас разло¬мал бы свое невезение что похоже решило не отставать от него целый день. По крайней мере, первую половину этого дня оно сумело испортить.
У выхода Ваня расслабился. Дальше, на улицу, уже вынесут, надо только успевать перестав¬лять ноги и защищать бока. К малышне прибавлялся стекающий с лестницы поток старшекласс¬ников, и вместе они ломали двери, которые периодически приходилось обновлять, а стекла в них вообще менять каждую неделю.
Он приближался к выходу, к самому страшному месту, где сильнее всего мялись ребра и за¬просто ломались слабые ключицы малышни. Его кто-то окликнул. Ваня взглянул вверх на спус¬кающихся с лестницы учеников. Одноклассник Дима Хромов махнул ему. - Подожди!
Какое там подожди! Если сейчас остановиться, то перемелют или, в лучшем случае, протянут по стенке, н тогда пиджак расстанется со всеми пуговицами, на которые застегнут, и вытрет акку¬ратно все плевки. - Я на улице! - крикнул он в ответ.
Перед выходом толпа сжималась. Счастливчики, кто оказывался в центре, выскакивали сразу н оставались целы н невредимы, а вот те, кто попадал с края... они выходили частями, их повора¬чивало и выбрасывало на улицу спиной вперед, прижимало животом к ребру второй створки и разрывало одежду.
Это кто-то из учителей придумал держать закрытыми еще три выхода, два из которых выхо¬дили на школьный двор, а третий находился рядом с крылом, где был спортзал. Первых два за¬крыли, потому что старшеклассники любили покурить на площадке, которая после них оставалась вся в бычках и пятнах от плевков, а третий - потому что страдали цветы на газонах, через которые было ближе идти к остановке, чем двигать в обход забора.
Ваня шел, наступая на чьи-то ноги и чувствуя, как кто-то, кто очень торопился сзади, насту¬пает на его. Белым носкам пришел конец еще где-то с минуту назад, а теперь и штанинам.
Ему повезло, он попал в середину, н его выбросило на улицу без промедления. Он отошел в сторону и стал наблюдать, как из дрожащей двери вытекает поток школьников. Пятьсот крикли¬вых ртов через одни двери это не шутка. И шутки прекращались на самом деле, когда кто-нибудь выходил и, заглянув под рукав, находил дыру, через которую светилась разошедшаяся как старый парус на ветру, рубашка, или когда кто-нибудь спотыкался, обычно крайний, и падал, получая пинки. Девчонки вообще выходили в слезах.
Дверь не выдержала напор. Вернее, она держалась почти неделю, а теперь вот...
В какой-то момент образовалась пробка Никто не смог выйти, слишком много хотело сразу протиснуться в дверь и слишком плотно их сдавило, чтобы у напирающих сзади сразу хватило сил вытолкнуть этот сгусток.
Закричала девчонка, но поздно, ее платье уже было не спасти. Лица у тех, кто находился в первых рядах, порозовели, из школы вырвался возбужденный гул напирающей сзади толпы. Девчонка уже не вопила. Ее так вжало в закрытую створку, что она не могла кричать. Она заплакала.
Пробка стала потихоньку двигаться, и тут дверь затрещала, устав за неделю по два раза в день выдерживать такое. Наружу вывалился парень и едва не зарылся носом в положенную перед вхо¬дом для очистки обуви металлическую клетку. Сзади навалились на дверь. Стекло не раскололось. Оно просто выпало, грохнулось плашмя на асфальт и разбежалось во все стороны разлетающими¬ся на ходу осколками, словно мгновенно застывшая лужа Дверь треснула и под напором откры¬лась. Первые ряды школьников повапилнсь на асфальт.
Среди них был и Димка. Его бросило вперед, но он успел выставить руки. Сумка полетела еще быстрее, чем он сам, но удержалась на плече ремнем. Пиджак, вывернувшись, накрыл ему голову.
От двери откололся кусок, к которому, по-видимому, была намертво прикреплена защелка, входившая в гнездо в бетонной стене. Саму дверь со скрипом протянуло по асфальту. Верхняя петля лопнула и рассыпалась, сдавшись под напором, и дверь перекосило. Кто-то шагнул на нее, или упал, споткнувшись, и сорвал с нижней петли, разворотив внизу раму. Дверь упала, накрыв осколки, и была затоптана скорее рванувшими из школы учениками.
Ваня потерял в толпе друга. Пришлось стать на кирпичную бровку, чтобы высмотреть его по¬верх голов, но тот оказался неожиданно рядом. Димка сбросил с плеча сумку, та шлепнулась дном об асфальт, громыхнув учебниками. Он показал свои ладони.
- Смотри, что заработал.
Солидный участок кожи с правой ладони остался, наверное, где-то у двери. Кровь растекалась по линиям жизни, убегая между пальцами. Левой досталось не так сильно, но нельзя было ска¬зать, что ей повезло. Димка стряхнул кровь и с шумом втянул воздух.
- ...эта школа.. - ругнулся он.
Подошел Сергей Рябцев по кличке Холера, которую он заработал из-за своей любви к болез¬ням. Он тоже был возбужден после толкотни. Цветной воротник рубашки с одной стороны торчал над пиджаком, маленькие глазки суетливо бегали, а одна рука теребила на ранце сорванную с ко¬жи защелку.
- Порвали, суки, - возбужденно выдохнул он. Дима указал ему на штаны.
- Ширинку застегни, продавец, а то кто-нибудь влезет.
Сергей охнул. Его глазки забегали по сторонам еще быстрее, а руки метнулись к застежкам. Ранец ударил его по коленям и открылся, показав содержимое.
- Тоже вмазался? - спросил он, мотнув головой в сторону Димкиных рук.
- Вмазался.
Ваня поднял сумку друга и забросил себе на плечо.
- Пошли скорее, не то сейчас преподов набежит. Еще загребут. Нам то точно достанется, ведь
мы дежурим.
Холера справился с застежками. Димка опять отряхнул ладони и сквозь зубы сказал:
- Идем. Надо замотать.
- Подорожник приложи, - посоветовал Холера.
- Иди ты со своим подорожником, - посоветовал зло Димка и сплюнул себе под ноги.
Ваня посмотрел на школу. Дверь была похожа на выбитый зуб. Сверху сорвалась та ее часть, которая еще болталась на засевшей в пазу защелке, и полетела на головы.
Еще один школьный день, и будет что вспомнить завтра Хотя завтра всем им влетит за де¬журство, а завхоз будет есть всех взглядом и срывать злость на тех, кто подвернется под руку.
Школьный день закончился, а невезучий день для Вани только начинался, но он еще этого не знал.
Они шли по центру бульвара С двух сторон стояли высокие тополя, летом засыпающие все вокруг пухом, который так здорово горел, когда в него бросали спичку. Шли молча Димка мор¬щился и дул на рану, куда набился песок. Сергей смотрел куда-то в конец бульвара Его челюсти мяли жвачку, которой не было, а руки сидели глубоко в карманах. Ваня нес два портфеля, свой, легкий, без тетрадей н книг, с одной папкой для бумаг, и Димкин, который резал плечо растя¬нувшейся лямкой. Но он не замечал этого, он смотрел под ноги, на мелькающие плитки и терпе¬ливо ждал, когда поправиться настроение.
- Ты сегодня что-то слабенько звонил, - сказал Сергей. - С математики мог бы постараться.
- Карга навалила сегодня, - мрачно заметил Димка - Понесли полные дневники. Я ей когда-
нибудь насру на стол.
- Серега хохотнул и шмыгнул носом,
- Она кого-нибудь доведет.
- Хорошо, что я не был, - сказал Ваня.
- Зато тебя сегодня не было на географии, - сказал Серега - У деда снова прихватило сердце от
наших знаний.
- Скоро с какого-нибудь урока его вынесут ногами вперед, - добавил Димка
Ваня вспомнил старого учителя географии, которого они прозвали дедом. Ребятня измыва¬лась над ним. Он был рассеян, как бывают рассеяны старики, и неловок. Со своими очками он не умел управляться, они все время мешали ему, цеплялись за руки и косо усаживались на нос, когда он смотрел в журнал. Но вот только Ване не хотелось сейчас смеяться, как Сереге, который часто зарабатывал по ребрам за свой препротивный смех. Не хотелось, потому что день сегодня был не¬везучим, или потому что думал он о другом, а не о болтовне дружка
Он вспомнил девчонку в коридоре, и Бомбу наседающую на нее.
- ...стал белым, как мел, и чуть не разбил свои стекляшки о стол от злости, - тараторил Серега -
Но потом полез за таблетками...
А ведь никто не рискнул стать между малышкой и Бомбой. Тронуть Катьку все равно что сунуть руки в костер.
- Она заплатит, - вспомнилось ему. Малышка сказала это так уверенно, что Ваня на секунду по¬
верил, что Бомбе придет конец. Катька заплатит. За все.
- Эй, стой, ты куда? - окликнул его Дима
Ваня остановился. Сейчас Серега сворачивал к своему дому.
- Наш Ванек размечтался, - протянул Серега и ухмыльнулся. Выбившийся из-под пиджака во¬
ротник его рубашки начинал выводить Ваню из себя.
- Ладно, - спокойно сказал Дима - Давай. - Он махнул Сереге, что-то похожее делают офицеры,
когда отдают честь, и не стал подавать руку из-за своих царапин.
Ваня пожал теплую, и чуть влажную руку Сереги. -Пока,
- До завтра
Они попрощались, и Серега двинул в свою сторону, тараня грудью воздух.
А они в свою.
Димка молчап. Он тоже о чем-то думал, и, хотя и смотрел на свои руки, его занимало что-то другое. Ваня не хотел ни о чем его спрашивать, потому что знал - он получит в ответ тоже самое, что сказал бы он, спроси его кто, о чем он так только что задумался, не заметив, как остановились одноклассники.
Они шли вдоль бульвара, провожаемые умирающими на зиму тополями, из-за которых выгля¬дывали унылые девятиэтажки. Ваня размышлял о том, отстало ли от него невезение, или только забежало вперед, чтобы встретить у дома, когда его блуждающий вдоль улицы взгляд наткнулся на нее.
Он увидел платьице, в котором девчонки ходят в школу и которые делают и их похожими на некрасивые куклы в магазинных витринах, он увидел две туго заплетенные косички и узнал странную малышку. Она шла по правой стороне улицы и несла какую-то сетку, которая на каждом шаге била ее по коленке.
- Кого ты там засек?
Ваня оглянулся и увидел, что Дима выискивает взглядом что-нибудь в том месте, куда смот¬рел только что он.
- Вон, видишь девчонку с нашей школы? - сказал он.
- С сеткой? Вижу.
- Странная она какая-то.
Димка смерял его внимательным взглядом и хмыкнул.
- Не знаю. Я на таких бородавок не смотрю.
Она действительно была немного "не того", но, черт возьми, не настолько, чтобы считать ее откровенным браком, вроде тех, кто ходит на тощих подламывающихся ногах. Она была малень¬кой, это правда, но не настолько, чтобы обязательно надо было воротить нос.
Он запустил пальцы под лямку висящей на плече сумки друга, н снял ее с себя.
- Держи,
Димка удивился, но ничего не сказал, только глаза его выразили непонимание. Ваня помог ему удобнее устроить сумку на плече. -Давай. -1ь1 куда? - спросил Димка
- За бородавкой.
Одноклассник расплылся в улыбке:
- Ну, вали, Ванек. Помоги и ей с сумочкой.
- Катись, - бросил он на прощание другу и двинул прямо на газон, где сейчас было больше осен¬
ней грязи, чем травы.
От остановки отъехал автобус и закрыл собой девчонку. Ваня стоял на самом краю дороги и ждал, пока машин станет меньше и он сможет перебраться на противоположную сторону. Как бы девчонка не свернула куда-нибудь, пока механическое чудище не откроет обзор.
Автобус проехал мимо, задымив пол улицы. Она не исчезла С остановки как раз расходился народ, который перемешивался с проталкивающимся через магазинные двери людом, да и просто спешащих мимо было не мало. Приходилось одновременно огибать движущиеся препятствия раз¬личной комплекции и следить за малышкой и затем, что твориться под ногами, ведь там осень развела грязь и лужи.
Девчонка шла, а ему приходилось все время срьюаться на бег, чтобы не потерять ее. От лиц, спин, одежды начало рябить в глазах. Он не знал, зачем пошел за ней. Ему что-то было надо. Но вот что... он узнает впереди, может быть узнает.
Она свернула с бульвара - она шла впереди, а потом ее вдруг не стало. Ваня побежал вперед. Высоченные тополя запрыгали, подгоняя его, машины быстрее понеслись мимо. Он пробежал ос¬тановку и свернул налево. Бульвар остался сзади.
А впереди шла она
Ваня постоял, пока девчонка не отошла дальше, а потом зашагал следом. Сердце волновалось в груди, хоть он и говорил себе все время, что она не заметит его, что он только посмотрит куда она идет.
Куда? Да к себе в старую развалюху, которая стоит в переулке, куда, не сворачивали даже опо¬рожняться алкаши. Не заметит? Да запросто, стоит ей только оглянуться, и ее глаза сразу найдут его, потому что среди всего народа, что вышагивал в то время по улице, он один шел за ней. ОН ОДИН, и конечно она заметит его.
Девчонка действительно шла домой, и вскоре, когда она свернула в арку, он смог убедиться в этом.
Ваня приблизился к стене дома, чтобы не мешаться под ногами у людей, и остановился, не решаясь идти дальше. Может, она заметила его и сейчас за поворотом ждет. Но не бросать же на¬чатое, тем более, что он еще не встретил то зачем пошел.
И он зашагал дальше, решив, что просто пройдет мимо, если она поджидает его в арке. Ну а если нет... если нет, то тогда он постарается найти то, из-за чего пошел за ней.
Под ногами громыхнул канализационный люк, который не прочь был бы проглотить любого, кто на него ступит, потому что кое-кто забыл надежно закрепить его пасть. Ваня пошатнулся, но устоял и быстро пошагал дальше с чувством, будто только что увернулся от ловушки, специально поставленной на его пути. А люк, наверное, знал, что ждет впереди, и просто хотел предупредить.
НЕ ХОДИ !
Не ходи! Ваня вздрогнул. Не ходи! - носилось в голове, но он не различал слов, а слышал только металлический лязг, который чуть было его не поймал. Смотри под ноги, паренек, ведь там, кроме асфальта и уличной грязи, живут еще и голодные канализационные люки, которые любят глотать и маленьких детишек, когда те становятся на них.
Арка приближалась, и, что самое странное, он не хотел уже туда идти. Ваня понял, что ему уже не остановиться. Арка затянет в себя, как затянула только что малышку, как затягивает со¬всем обезумевших от спирта пьянчуг, которых потом находят окоченевшими в грязных углах. Он уже не пройдет мимо, как хотел, а свернет, обязательно свернет.
Ваня уже не замечал, что происходит вокруг. Шум улицы накрыла тишина, оставив мальчику только звуки его шагов и эхо ударов сердца Он думал пройти мимо и только краем глаза посмот¬реть во внутренний дворик, но вместо этого во все глаза смотрел в темный разъем. Асфальт про¬ломился. Ваня рухнул вниз. От неожиданности захватило дух, и мальчик успел даже испугаться. Нога наткнулась на твердую землю. В спине хрустнули позвонки, и боль пронзила позвоночник. Ваня охнул и посмотрел под ноги. Асфальт действительно проломился, но не сейчас под его ногой, а давно. Возможно, когда шли дожди, поток размыл его. Или это одна тяжелая машина продавила яму, а потом вторая сде¬лала ее глубже. Серый асфальт проломился, а Ваня не заметил под ногами еще одну ловушку, ко¬торая хотела остановить его.
Сердце колотилось где-то в горле. Он вынул из ямы ногу. Туфлю досталось, на нем появилось несколько свежих царапин. Щиколотка ныла так, словно собиралась развалиться. Ваня посмотрел вперед. -
Девчонка шла по своему дворику посреди дороги для машин, поменяв руку с сеткой. Косички сбились вправо, потому что тяжелая сетка оттягивала левую руку и заставляла девочку чуть на¬клоняться в другую сторону. Ветер хватал за край платья и тянул то назад, то в сторону, и навер¬ное, ему удалось бы утянуть малышку, но мешала тяжелая сетка
Ветер рванулся к Ване. Арка загудела, издав несколько угрожающих звуков. Ветер ударил мальчика прямо в лицо и так сильно, что пришлось закрыть глаза. Он плотно сжал губы, чтобы воздух не прорвался через них и не надул, как воздушный шар, который можно поднять над кры¬шами и унести высоко в небо.
Ваня шагнул навстречу воздушному потоку, прикрывая глаза рукой. Острые песчинки застре¬вали в пальцах рук и кололи в уголках глаз. Со двора выбежал лист скомканной грязной бумаги -кусок сорванной со стены афиши - и пронесся мимо, попав прямо на дорогу под колеса машин. Нанесенный в арку песок шевелился, прижимаясь ближе к стенам.
И вдруг ветер утих. Песок у стен снова замер и притворился мертвым, а маленькие песчинки веером носились теперь во дворе. Арка накрыла Ваню своей тенью, трещина оборвалась и стала простой ямкой в асфальте.
Девочка шла к своему дому, к такой старой трехэтажке, что страшно было смотреть. И тут Ваня понял, что тянула его сюда совсем не арка. Это стоящий в конце переулка дом с угловой крышей и черными стенами, грязное кирпичное лицо смотрело прямо на мальчика
Ваня шел дальше. Он чувствовал в груди толчки сердца, но не слышал, как оно бьется. Зато свои шаги он слышан отлично, звук от них взбиратгся по стенам арки и падал со свода, забивая уши и отзываясь ударами в висках.
Девочка была далеко, и, чтобы сократить расстояние, он побежал. Арка быстро кончилась. В воздухе запахло чем-то, гнилым и чем-то сгоревшим. Запах этот был таким устоявшимся, словно не было здесь ни ветра, ни неба, что запросто могло утянуть всю эту вонь, ни страшилищ-домов, что могли испугать даже ветер.
Ваня стал за кленом, хотя мог не делать этого, потому что малышка уже подходила к дому. Подъезд открыл перед ней дверь. Сопровождавший девочку всю дорогу ветер утих и лег у подъез¬да/как пес/, пыль тоже осела, и дворик погрузился в тишину. Дом проглотил девочку, и теперь Ваня мог видеть только кирпичную морщинистую морду с несколькими десятками глаз-окон.
Стало так тихо, что Ваня сжался. Ему показалось, что весь дворик, все каменные чудища и живущий здесь ветер-пес смотрят на него. Сердце затаилось, будто ждало чего-то, будто знало, что надо подождать,
Ваня не услышал шаги за своей спиной. Все тонуло в тишине. Он все еще стоял за деревом без всяких мыслей, не думая еще о том, что пора бы уходить, когда на плечо опустилась рука
Это не было трепетное прикосновение ветра, а рухнувшая сверху тяжесть, едва не убившая от неожиданности. Сердце в груди прыгнуло. Ваня резко повернулся, больно пройдясь плечом по шершавому стволу дерева Но не заметил эту боль. Взглянув вверх, он увидел...
Чудище ожило. Возможно, это был один из старых домов этого переулка, или просто живу¬щее здесь страшное, существо, что прячется в черных углах под мусором в крысиных норах, чтобы пугать с наступлением темноты шорохами и подвывать, вторя ветру. Ваня увидел нависшее над ним безобразное лицо каменного дома, только чем-то схожее с человеческим. Вернее, от человека была только одна его половина с одним глазом, одним ухом, одной половинкой носа и рта А вто¬рая часть... вторая была красным рваным шрамом. На ней не было глаза, только заросшая мясом ямка; не было уха, только бордовое пятно, на котором не росли волосы и которое походило на ожег, не было губ, только торчали желтые зубы, напомнившие мрачную улыбку школьного скеле¬та; не было носа, только помятый холмик с маленькой дырочкой, через которую с тихим свистом проходил воздух.
Ваня закричал. Закричал так, что испугал это страшилище, единственный глаз которого ос¬текленел. Само чудище отступило, выпустив плечо.
Пес сорвался у своего места у подъезда.. Взметнулось облако пыли и заволновались голые ветви кленов.
Ваня кричал пока не окончился в легких воздух. В горле что-то лопнуло, и из него вырвался рваный хрип. Ваня выпятил глаза н задрожал.
- Ты фшто, фмальфчикх?! - просипело чудище, шевеля одной половинкой губ и второй половин¬
кой ухмыляющегося до уха рта
Ваня сорвался с места Пес бросился вдогонку, колотя над головой сухими сучьями деревьев н цепляясь клыками за полы пиджака
Мальчик не помнил, когда позади остался дворик с прогрохотавшей над головой аркой. Он очнулся только на бульваре, когда оказался в толпе людей.
Перед глазами у Вани стояло лицо страшилища. Оно постепенно окаменело, проявился каж¬дый кирпичик. Из остекленевшего глаза появилось еще двадцать, и в каждом он увидел отражение неба Ваня узнал старый дом в конце переулка Он видел дверь подъезда Из-под нее, из щели, че¬рез которую свободно пролазили огромные крысы, потекла кровь. Она разлилась по всему крыль-
ДУ-
Дом показал свой красный язык.
Ваня тряхнул головой. Картина исчезла, но не совсем... От нее остался мутный осадок какой-то гадости. Ваня сьежился н зашагал скорее домой.
Ирис, ирис е небе зажгись, светом взор...
Она остановилась. Сумка звякнула, качаясь в руке.
Девочке оставапось всего три ступени, чтобы оказаться у себя на площадке, когда она замети¬ла, что дверь соседей приоткрыта, а два детских глаза пристально следят за ней. Она знала его. Этому соседскому пареньку было всего три года, но смотреть он уже умел что надо. И кричать тоже, когда мать надает за что-нибудь.
Он распахнул дверь шире н выбежал на площадку, шлепая босыми ногами. Штаны он ставил дома, рубашка мешком висела на нем, пряча где-то в длиннющих рукавах его ручонки. Он остано¬вился посреди площадки, н снова внимательные детские глазки стапи пристально следить.
Девочка поднялась на еще одну ступень. Сумка трусливо зазвенела стеклом, прячась за ее но¬гами.
- Что такое? - ласково спросила девочка Она взялась за металлический стержень перил, чтобы
лучше стоять. Идти дальше она не могла Не пускали широко открытые глаза мальчугана.
Его пухлые розовые губы дрогнули. Потом дрогнул торчащий из-под полы рубашки стручок и выпус¬тил тонкую струйку, та с тупым звуком разбилась о плитки. Рубашка попробовала было накрыть этот стыд, но только заработала мокрое пятно.
Из квартиры выбежала мать мальчика. На ходу она быстро взглянула на девочку, но в ее глазах не было и десятой доли того, что сквозило во взгляде ее мальчугана. Он повернул голову. Струйка задрожала и вее¬ром рассыпалась перед ним. Он увидел, мать и показал на девочку. -Гу!
- Я тебе дам сейчас угу!
Шлепок по голым ягодицам выстрелом разлетелся по всему подъезду. Струйка оборвалась. Глаза маль¬чугана стали круглыми, а рот начал расплываться. Подъезд наполнился детским плачем.
- Я тебе дам, без штанов... Ну, марш домой!
Повинуясь, он не спеша зашлепал по плиткам, оставляя мокрые следы. Дверь УК квартиры, щелкнув зам¬ком, отрезала от подъезда плачь, которьй там, в квартире, разразился с новой силой. Девочка услышала тихое гудение электросчетчиков за приборной доской. ...взорвись...
прочь унесись. Она обошла лужицу, сияющую десятком отражений светящейся у потолка лампочки, и вошла к себе.
Она не думала ни о чем. Просто заталкивала в стиральную машину грязное белье, потом, когда выхо¬дило время и машина отключаюсь, выжимала его руками, потому что ручка, которая крутила два отжимаю¬щих валика, сломалась, и снова заталкивала, подсыпая порошок и иногда роняя в бурлящую воду слезы.
Лучше ни о чем не думать, чем о такой грязи, схожей с той, что отмывалась с белья.
Копаться в собственной жизни ей не хотелось.
Еще год назад у этой женщины был муж И теперь он был мужем, но только другой., которая, возмож¬но, тоже когда-нибудь будет стоять одна над стиральной машиной и ронять слёзы. А по пустой квартире будет бегать ее ребенок. Хотя, быть может, ей повезет больше, чем первой жене, которая научила его лучше разбираться в женщинах и получила за это подарок, котором)7 было теперь уже полтора года. Ей повезет больше, и она не станет грязной рубахой, которую решили выбросить, пожалев порошок, - не останется од¬на, без денег и с ребенком, которого надо бы любить, ведь он - Радость, он - Счастье, он - Вся Ее Жизнь.
А если нет, то с ней наверняка случится то же самое. После развода придется вернуться в старый дом своих родителей и досмотреть их, как своих детей, до смерти, а потом похоронить, угрохав все сбережения, и остаться одной со своим малышом против ощетинившейся вдруг жизни.
Пальцы женщины сдавили края машины, приподняв насаженный на них пластиковый обод.
- Сволочь, - тихо всхлипнула она. - Что б ты в аду изжарился, скотина, а я посмотрела.
Машина, тряхнув всеми своими внутренностями, остановилась. Женщина выудила из нее халат и на¬чала отжимать, обжигая пальцы горячей водой. От нее руки ниже кисти были красными. От попадавшего на растрескавшиеся пальцы порошка их крутила ноющая боль. Выжав халат, женщина бросила его в ванну с чистой водой.
Да, после развода вся ее жизнь переменилась и трудно было понять, какой теперь та стала, эта жизнь. Она то летела галопом, так что раскалывалась голова и хотелось спрыгнуть на всем ходу, чтобы обязательно разбиться, то замирала, почти умирала, превращаясь в тихий засасывающий омут.
Вот и сейчас внутри все натянулось от одной только мысли о нем.
Женщина вспомнила о малыше н все мысли переключились. Она прислушалась, но услышала только, как трещит взбитая в стиралке пена, затягивая собой сверху воду.
Она вытерла руки о полотенце, потом онн сами уже запутались в переднике, чтобы отереться о него насухо. Она вышла из ванны. Тишина. Если сорванец что-нибудь придумал, а соображал он, не смотря на свои полтора года, прекрасно, сейчас он должен был чем-нибудь зашуршать.
- Коля! - позвала она. - Коленька!
Обычно это срабатывало. Он выбегал из-за угла, или топал своими маленькими ножками через весь дом и повисал у нее на ноге. Однако на этот раз ничего такого не случилось. Она пошла в комнату, где сы¬нишка несколько минут назад гремел игрушками, разбрасывая их по всему полу.
- Коленька, иди мама зовет тебя! Ко...
Она остановилась в коридоре, не дойдя до комнаты. Ее нога запуталась в чем-то. Сердце кольнуло. Это были его колготки с прицепившимися к ним полосатыми носочками. Рядом лежали его маленькие шлепан¬цы и цветной кубик из дешевого строительного набора.
Когда она увидела открытую дверь, в груди кольнуло еще раз.
Он не так давно научился открывать двери и сделал это своей новой забавой, о которой она совсем по¬забыла. Несколько дней он открывал все двери в доме, справляясь с простой защелкой, которая открыва¬лась стоило только повернуть ручку. И вот справился со сложной.
Сердце заныло. Он запросто мог пролезть между прутьями лестничных перил и шмякнуться о ступени. Или запустить пальцы в электрощит, с которого монтеры сняли крышку. Конечно, ему понравятся цветные проводки, и он захочет их потрогать...
Она бросилась на лестничную площадку. С головы слетела косынка, удерживающая прическу, и воло¬сы вмиг разметались по сторонам.
Он только описался. Видно, его пяткам стало холодно от кафельного пола, и он решил выпустить струйку. Женщина заметила стоящую на лестнице девочку. Ту, из-за которой... Она не стала думать про это, а шлепнула сынишку по заду, чтобы в следующий раз ему расхотелось гулять одному по лестнице сра¬зу же, как только захочется.
Она приказала ему отправляться назад, и следом сама вернулась в квартиру. Повернув два раза ручку выдвигающую защелку., женщина закрыла дверь и посмотрела в глазок.
Девочка еще стояла, глядя прямо на их дверь. Казалось, она видела, как за ней наблюдают. Хота, пожа¬луй, это бред, ведь глазок такой маленький. Малышка поднялась на площадку и зашла к себе.
Женщина отошла от глазка. Сынишка завывал, как сирена. Она показала ему свою ладонь.
- Еще хочешь?
Он чуть утих, втягивая воздух, и помотал головой.
- А я думала, что хочешь, - сказала она. - Марш в комнату и сиди на горшке.
Он всхлипнул и пошел. Сейчас он войдет в комнату, достанет из-под стола или дивана, или еще отку¬да-нибудь свой голубой горшок и сядет на него. Своего ребенка она знала хорошо. Он мог зареветь где угодно и из-за чего угодно, но зато никогда не становился упрямым и капризным. А еще он никогда не за-
рабатывал больше двух раз.
В ванне, куда она вернулась, ее ждала стиральная машина. Женщина отжала оставшееся белье и бро¬сила его в воду. Потом достала из-под умывальника металлическое ведро и начала наполнять его водой. Надо убрать то, что наделал на площадке сорванец.
Ей вспомнились глаза девчонки. Она видела их много раз. И каждый они казались ей другими, на¬столько другими, что она считала это наваждением. Ведь на самом деле глаза были самыми обыкновенны¬ми, может, чуть больше, чем у других, может, смотрели они иначе, чем все. Может, были чуть темнее, чем самый черный цвет, который, кстати, никогда не светится, а у девочки он тихо сиял в глазах - играл при¬зрачным светом.
Наваждение.
Женщина поправила волосы и закрутила кран. Ухватившись за тонкую кривую ручку, она подняла ведро, взяла во вторую руку тряпку и вышла из ванны.
Коля сидел на горшке, лицом к окну, и рассматривал небо. Он будет сидеть так, пока она его не сгонит. Такой у него принцип.
- Сидишь? - он не шелохнулся. Даже не вздрогнул. Конечно же он слышал, как мать подошла к двери. -Ну и сиди.
И она вышла на лестничную клетку.
Ведро гвакнуло железным дном о плитки. Вода в нем заволновалась. Женщина утопила в ней тряпку, которая сейчас, когда она начнет ее отжимать, споет песню домохозяйки, от которой делалось так плохо на душе, что хотелось разреветься, выпустив все из рук. Ей мечталось совсем не о таких песнях, а получилось вот оно как.
Она вновь подумала о девочке. Наверное, это все из-за случившегося между этой девочкой и матерью. Но это же глупо, мать умерла, потому что болезнь, вцепившаяся в нее лет десять назад, съела у нее все внутри, а не потому что так захотелось этой малышке.
Она решила, что это странно, думать вот так о соседской девочке. Но о чем еще думать? О муже? Но думать о дерьме, стоя по пояс в нем, это уж слишком. Оно не заслуживает того.
Влажная тряпка шлепнулась на пол рядом с лужей. Женщина расправила ее и потянула по плиткам, собирая сынишкины радости.
Это случилось давно. Или не очень, это уже кому как. Каждый воспринимает два года по-своему. Для нее это случилось давно.
После похорон отца, они остались втроем в маленькой квартирке: две женщины - она и мама - и один мужчина - шестимесячный Коля. Болезнь тогда уже наседала на мать. Казалось, что стоит только этой дряни как следует захотеть, и матери не станет.
Потом вдруг случилось чудо. Маме стало лучше, она даже немного расцвела от вернувшихся к ней сил, смогла сама одеваться и выходить на улицу, чтобы посидеть у подъезда и покачать коляску с внуком. Неко¬торое время казалось, что Господь наконец то смиловался над ними. Жить стало легче. Исчезли ночные кошмары и подъемы, чтобы помочь добраться матери до туалета и проследить как бы та не обделала едва успевший высохнуть халат. Но так продолжалось лишь некоторое время, совсем недолго, всего одну неде¬лю, до тех пор, пока не стала понятной одна страшная вещь: у матери стало вдруг плохо с головой. Болезнь вернула силы, но зато отняла часть разума.
И случилось то, что рано или поздно должно было случиться.
Сперва она превратилась в старую нервную бабку. Она начала делать те странные вещи, которые при¬ходят в голову всем людям и уходят без следа из умных голов. Пришлось убрать от нее сьшишку подальше, насколько позволяла тесная квартирка, похожая на большой шкаф. Потом стало еще хуже.
Через месяц мать пришлось запирать в комнате. Еще позже ее здоровье начало снова ухудшаться, и вскоре все вернулось опять. Только вот мать уже почти ничего не понимала. Она жила уже в своем мире, вместе со своими цветными фантазиями, о которых она любила говорить вслух. Она поднималась среди но¬чи, кровать трещала под растолстевшим на глазах телом, а потом, когда треск утихал, она начинала гово¬рить, наводняя квартиру жутью.
А последние две недели ее жизни, или даже чуть больше, считая с того момента, когда в дверь ее ком¬натушки пришлось вставлять замок с отверстием для ключа с наружи, кто-то другой жил в теле матери. Это тогда случился очередной припадок.
Она справилась с замком, с которым только что справился полуторагодовалый мальчуган, и вышла на улицу пугать детей. В это время из-за гремящей в раковине воды и шипящей на плите сковороды не было ничего слышно. Когда вода была выключена, а картошка распаривалась под колпаком, со двора донеслись визги ребятни. Дети редко так кричат, хоть у них и бывают игры, от которых дребезжат плохо усаженные в рамах стекла. Женщина подошла к окну и схватилась сразу за подоконник, потом)' что ноги подломились.
Мать, которая едва поднималась с кровати, чтобы выйти в коридор и что-нибудь рассказать, взобралась на лавочку и прыгнула Подол халата взметнулся вверх вместе с бессменной ночной рубашкой. В воздухе мелькнули старческие ноги с приступившими от напряжения венами. Ис-сохшиеся груди вздрогнули, и она рухнула прямо на построенные ребятней в песке дороги. Испу¬ганный ребенок бросился из песочницы. Дети бегали вокруг, не приближаясь близко.
Ноги женщины очнулись, н она выбежала из квартиры.
Дети смотрели, как старушка топтала босыми ногами песок, сминая все постройки, они молчали. Только ветер не боялся ничего и крутился вокруг старушки, хватая ее за волосы и подбрасывая подол хала¬та. Башни и дороги гибли под ее ногами, вскоре в песочнице остался один желтоватый песок.
Старушка остановилась и осмотрела детишек. Она выбрала маленькую худенькую девочку. Ей не по¬нравились /очень понравились/ глаза малышки, и она двинулась на нее, разбрасьюая в стороны песок.
Дети как-то сразу поняли, кто ей нужен. Лишние отошли подальше, а девочка осталась стоять. Ветер потянул малышку за косички, но у него не хватило сил. Тогда взволнованно зашумели клены.
- Ведьма, - сказала девочка
- Мама!
Мать услышала ее и остановилась. Потом повернула голову. Теперь это было по-настоящему другое существо, не мать, а именно то, что сказала девочка. Это была ведьма- ее глаза, ее пустая улыбка и ее седые длинные волосы, закрывающие плечи.
- Мам! - ветер отнес слово в сторону. Не мешай, глупая, сейчас твоя мамаша устроит.
- Ведьма, - повторила девочка.
Мать повернулась к ней.
- Да, я ведьма! - хрипло произнесла она н сделала шаг. - А ты знаешь, что делают ведьмы с ма¬
ленькими девочками вроде тебя?..
- Мама остановись!
- ...а потом жарят на медленном огне, ведь маленькие детки такие вкусные!
- Ты умрешь, ведьма, - тихо сказала девочка Ее глаза решительно заявили: - УМРЕШЬ!
- Вы все хотите, чтобы я умерла, но нет...
Мать бросилась вперед, вытяну в костлявые руки со скрюченными пальцами, готовыми вце¬питься во все что попадется, но в тот момент, когда острые пальцы собирались схватить девочку, ее остановили...
Она вымыла всю площадку, бросила тряпку в ведро и присела. Это был еще не конец истории.
На следующий день она открыла на звонок дверь. На пороге стояла девочка из соседней квар¬тиры. Они молча посмотрели друг на друга, а через секунду девочка уже бежала вниз по лестнице, сжимая в одной руке синий шнур скакалки с ярко-красными набалдашниками-ручками.
А еще спустя день в их квартире появился пес - так говорила мать, но на самом деле никакой собаки в их доме не было. Мать все время просила накормить его, потому что он очень сердитый. И голодный. И если его не кормить, то он сожрет ее, а потом и всех остальных.
И он сожрал. Мать умерла
Женщина подхватила ведро, разогнула спину и пошла к себе, думая о том, когда уже и ей вы¬падет время отдохнуть.
Девочка стояла у окна, за которым лежала черная ночь, проглотившая город. В комнатушке тоже было темно, потому что она только что выключила свет. Пора ложиться спать. Пора, потому что к маме пришли друзья, и потому что действительно было поздно, а завтра рано вставать в школу. Она подошла к окну, чтобы задернуть шторы, - луна, появляющаяся ночью, иногда будила своим холодным светом, но помедлила
Ночь накрыла собой соседние дома.. Или их и вовсе сейчас и не было. Они ушли куда-нибудь побродить, а к утру обязательно вернуться. И никто ничего не заметит. Сейчас, за окном, девочка их не видела Чернота прилипла к стеклу.
Завтра Бомба заплатит за все.
Она потянула за шнурок, и шторы съехались, закрывая окно. Теперь луна не разбудит ее.
Девочка легла в кровать и забралась под одеяло. Рядом, на стуле что-то считал будильник с
круглыми боками и серебряными ножками. Она полежала недолго с открытыми глазами, наблю¬дая, как волнуются в тишине шторы, а потом закрыла их. Все будет завтра.
Если прыгнуть тринадцать раз. Часть 1
© Copyright: Юрий Фаев, 2006
Свидетельство о публикации №206021900140
Свидетельство о публикации №206021900140
Рецензии