Рубенсовская женщина

ГЛАВА 1.

КАФЕ ГВАТЕМАЛА
Меня обозвали метлой в троллейбусе. Ну конечно, после такого дня только этого мне и не хватало. Им видите ли мои волосы мешают. Завидуют они просто, вот и всё. Соскакивая с троллейбуса я ещё умудрилась чуть ногу подвернуть. Похоже день завершается так же достойно, как и прошёл. Подошла к киоску на остановке. Ну и что, что деньги последние и дома есть нечего, всё равно куплю журнал по вязанию, назло всем, в подарок себе, надо же какое-то утешение иметь после этого идиотского дня с планёркой. Совсем шефиня обалдела, если она каждый раз на нас своё настроение срывать будет, я долго не продержусь, пусть вторую такую дуру поищет, которая за себя и за того парня работать будет. Киоскёрша протягивала мне журнал и смотрела на меня не то сочувственно, не то осуждающе. У меня наверное видок сейчас, загляденьице, кожа серая, волосы торчком, взгляд мутный, я уж не говорю про фигуру, это особая тема. Ну и бог с ней, пусть думает что хочет, мне сейчас наплевать.

Я поплелась домой, в горку, и повезло же, чтобы после работы ещё в гору тащиться. Именно плелась, идти уже сил не было. Сейчас дойду, туфли скину и никогда в жизни больше каблуки не надену. Дома как в пустыне, ветер свищет из открытого балкона, разморённые жарой звери лежат на полу то там, то сям, как безжизненые кусочки меха. И кто развёл этот зоопарк? Я и сама не заметила, как по дому уже бегали две кошки, собака, черепаха и в клетке ворчал вечно нахохлившийся попугай Вовка. Вовка был вечным предметом интереса котов, они так и не оставили мечту слопать его на ужин. Хоть Вовка и был достаточно умён для того, чтобы осознать собственную безопасность в стенах клетки, он не был счастлив от постоянных нападков сожителей по квартире. Весь его вид на жёрдочке так и кричал: ну что вы в самом деле, будьте людьми наконец, оставьте эти напрасные притязания. Я скинула туфли, прошлёпала на кухню, заглянула в холодильник, та же пустыня, мышь бы повесилась, если бы у нас ещё и мышь была. Боже как грустно, и чем я заслужила такую жизнь?

Вообще-то я оптимистка, я не кисну по пустякам, и не обижаюсь на жизнь, какая есть, такая есть, чего обижаться. И в будущем я свет вижу, не боюсь завтрашнего дня. Но порой такая тоска накатывает, хоть вой. И как так получилось, что я одна в этой пустыне. Любое состояние имеет две половины, я совсем не одинока с одной стороны, трое детей, это несомненное богатство, муж есть, формально, но есть, опять же зверей пруд пруди, и все ластятся, норовят признательность выразить периодически, друзьями не обижена, отец постоянно звонит и навещает. Но почему-то порой сердце так сжимает тоской, по сути и поплакаться некому, душой моей никто из них, близких, не интересуется, как тебе, Ирочка, плачется сегодня или смеётся? Вся моя жизнь – вечный бег, причём по кругу, дом-работа, дом-работа, накорми, прибери, постирай, погладь, обеспечь. Вот и сегодня, думаете дома никого нет? Ошибаетесь, муж лежит в своём любимом агрегатном состоянии сардельки на диване, в руках зажат пульт управления телевизором, глаза полузакрыты, спит, не спит, похоже он сам не знает. Боже как хочется просто завалиться на диван с книжкой и уйти в чужой красивый мир, полный приключений и захватывающих историй. Но я мужественно решаю хотя бы сварить картошку, благо осталась, и сосиски я по дороге купила, хватит с них на сегодня, я жутко устала. А потом рухну в ванну с горячей водой с новым журнальчиком в руках и забудусь на минутку, заслужила я или нет свой отдых? И никуда сегодня не пойду, даже за хлебом, пусть сами идут, если кому надо. Не маленькие уже, все совершеннолетние.

Картошка уже начала разваливаться в кастрюле, я взяла прихватки, чтобы её слить, и тут зазвонил телефон. Я подождала, может муж приподнимется с дивана взять трубку. Конечно, дождёшься, телефон трезвонил во всё горло, каким-то возмущённым тоном, будто на другом конце провода были уверены, что дома кто-то есть. Я решила, что картошка переживёт, пусть хоть вся развалится, надо ответить, раз кому-то так хочется дозвониться. Не успела я прижать трубку к уху и сказать «алло», как на меня обрушился поток слов:
- Ирка, это ты? Хватит дома сидеть, давай подваливай к нам, мы тут сидим в кафе Гватемала, новое такое, в центре, ну ты знаешь. Всё равно ведь вечер убьёшь у телека, а тут такие люди, весело. – фоном слышался гул голосов и смех.
- Свет, я не могу, устала.
- Спишь что ли, брось ты, наспимся в могиле, одевайся и беги. Тут один молодой человек тобой интересуется. Будет ждать, так что не сачкуй.
- Да ну тебя, какой молодой человек , я ужин готовлю детям, и вообще..- не успела я придумать что вообще, как подруга вновь зажурчала:
- Они у тебя младенцы что ли, сами сделают, кончай придумывать отговорки, всё, мы ждём. – и она бросила трубку.

Я давно поклялась себе, что больше не буду поддаваться на Светкины провокации, но одна моя нога уже шла в душ, не отправляться же в самом деле потной и грязной. Господи, дай мне ума, куда я попрусь? Тем не менее через двадцать минут я уже натягивала в прихожей те самые туфли на каблуке, которые поклялась больше никогда в жизни не одевать. Уже выскочив из подъезда, я притормозила и задала себе один вопрос: ты хорошенько подумала куда и зачем идёшь? Ответа не было, его просто не было, меня вечно тянут за собой какие-то неведомые силы. Не могу сказать, чтобы они меня очень уж часто подводили, но сопротивляться им я могу весьма редко. Потому что не уверена стоит ли. Если всю жизнь поступать только обдуманно то .. То что? А ведь не пробовала, а кто пробовал? Уверена что никто, просто убеждена что никто не живёт стопроцентно обдумывая свои поступки. Нет людей запрограммированных, хоть некоторые и утверждают. Опять троллейбус, опять народ. Благо в это время уже нет той толкучки, и никому мои волосы не мешают. Ой, а я причесалась? Достала пудреницу из сумочки, пыталась разглядеть в её крошечном зеркальце свою шевелюру. Она, шевелюра эта, порой и в большом зеркале не помещается, а тут пудреница. Тем не менее представление я получила. Ещё раз изумилась своему «чудному» в кавычках цвету лица, некая смесь серого с зелёным. Зелёный мне конечно идёт, это мой любимый цвет, но не на лице. Я села на сиденье и прикрыла глаза, можно минут пятнадцать дремануть. Чуть не проехала остановку, выскочила в последний момент, опять ногу почти подвернула, ох уж эти треклятые каблуки.

Иду, а сама соображаю, что не помню, где это кафе новое находится, где-то тут поблизости, но где точно, не знаю. Навстречу мне шли трое молодых людей. Парни, как близнецы в полудраных джинсах с цепями на шее, как сбежавшие из конуры псы, причёски соответственно, и девушка между ними, аноретического телосложения. Или это мне теперь все стройные девушки кажутся аноретиками? Её брючки были спущены чуть ли не до ватерлинии, ещё чуть-чуть и волосы срамные из-под ремня покажутся, маечка напротив задиралась вверх, выставляя всем на обозрение блестящую серьгу на пупке. Крупный цветок в середине живота сиял на солнце, и как им не больно, пупок протыкать? Благо мои дочери этим не увлекаются. Все трое дружно жевали жвачку и запивали её пивом. Я осмелилась обратиться к ним с вопросом, вид у них был довольно дружелюбный. Но стоило мне произнести свой вопрос, как у них чуть жвачка изо рта не повыпадала. А что удивительного в том, что женщина хочет узнать где находится кафе. Может они просто не расслышали? Я повторила свой вопрос на тот случай, если у них со слухом не всё в порядке:
- Вы не подскажете где тут кафе Гваделупа?
- Чего? – выпучился на меня парень повыше.
- Вам наверное кафе Гватемала надо, - уточнила девушка.
- Ну да, конечно, - поспешила согласиться я, Гватемала, Гвателупа, какая разница.
- Да вот же оно, тут, в подвальчике.

Ну конечно, надо вниз смотреть, а не вверх, говорила мне мама в детстве: смотри под ноги дочка. Вывеска сверкала где-то на уровне моих колен, лестница уходила круто вниз. Я поблагодарила ребят и направилась решительно в сторону подвала. Швейцар оглядел меня так, будто я зелёный человечек с Марса. Что, тёток не видел, хотелось мне спросить, но я решила игнорировать его, как ранее киоскёршу. В кафе было полутемно, что меня очень устраивало, я теперь в темноте выгляжу куда привлекательнее, когда подробностей не видно. Шла мимо столиков с разноцветными лампами вглядываясь в посетителей. Видимо в кафе всё же было недостаточно темно, потому что возглас Светки раздался раньше, чем я её увидела:
- Ира, иди сюда, молодец, что пришла.
Я поспешила в направлении столика, где сидела Светкина компания и конечно по своей уже укоренившейся привычке споткнулась об ножку стула, в который уже раз сегодня. Летела я быстро, но всё же успела представить себе, как выглядит падающая со всего размаху тётка с огненной, торчащей во все стороны шевелюрой и необделённой форм фигурой. Вот и развлечение народу. На удивление приземление было мягким и тёплым. Мне даже глаза открывать не хотелось. Мужчина держал меня крепко за плечи, можно сказать обнимал, голова моя уткнулась ему в плечо, во вкусно пахнущий одеколоном пиджак. Поднявшись, и осторожно выпроставшись из его вынужденных объятий, я осмелилась взглянуть на спасителя. Мужчинка средних лет, может и под пятьдесят, лысоват, пухлый нос и рот, но глаза добрые, или это мне показалсоь с испугу. Он улыбался.
- Спасибо, - только и нашлась я что сказать.
- Пожалуйста, - так же коротко ответил он.
Верная Светка стояла рядом, растерянная и уже хорошо опьяневшая. Она явно не знала, что сказать.
- Ира, - преодолела она молчание, - вот наш столик, это Марат, мой друг, - нарочито подчёркнуто, - а это Веня.
Очевидно Веня и был тем молодым человеком, что якобы обо мне спрашивал. Я смутно помнила его со Светкиного дня рождения, тогда его привёл и представил Марат, и он минут пять со мной болтал ни о чём. Сейчас Веня уже прижимал к плечу слегка пьяную деваху с таким пушапом, что Памела Андерс отдыхает. Было очевидно, что про меня он уже давно не спрашивал.
- Можно я вам коктейль куплю, - послышалось за спиной.

Я обернулась, это был мой спаситель. Голос у него звучал очень мелодично и мягко. А какая разница, подумала я, Веня или Сеня, мне уже всё равно на данный момент. Спасителю я кивнула. Он услужливо отодвинул стул у своего столика. Либо он так и сидел один, или его компаньон уже ушёл. Мужчина вернулся с коктейлем красивого голубого цвета. Я не стала спрашивать что там, в бокале, на сегодня чаша моя была полна, по телу и голове разлилось утешительное безразличие, к себе, к происходящему. Я отпила из бокала, очень вкусно, уже хорошо, и вроде бы не очень крепко. Впрочем это выяснится позже.
- Вас кажется Ирина зовут, я слышал? А я Владислав.
Я осмотрела его ещё раз, более внимательно, нет имя Владик ему решительно не шло. Даже смешно, лысина светилась, отражая сиреневый свет настольной лампы. Руки как у барышни, белые, мягкие на вид, ногти ухоженные, костюм приличный, выбрит гладко. Насчёт брюшка не успела заметить пока он стоял, а сидя не видно. Ну раз сидя не видно, то если и есть, небольшой. Я отпила ещё один глоток, в голове зазвенело, закружилось, я вспомнила, что не ела ничего ещё вечером. Ух и опьянею сейчас.
- У Вас наверное голова кружится, - неожиданно угадал он, - такое внезапное падение, давайте я что-нибудь закусить закажу. – И он жестом подозвал официантку, что-то говорил ей. Я не слышала слов, только фоновую музыку и звон в собственной голове от пустоты. Когда мозги сотрясаются, то болит наверное, а если мозгов нет, то звенит и гудит как в пустой кастрюле.
В ожидании заказа он пытался завязать разговор весьма странным образом, сразу перешёл на личности.
- Вы очень красивая женщина, как на полотнах Рубенса.
- Это комплимент? – поинтересовалась я, не очень понимая о чём это он.
- Рубенс изображал почти на всех картинах свою жену Хелену, даже если писал других женщин. Он понимал толк в женской красоте, мягкость форм, глубина взгляда, золотые волосы.
Я заметила что напиток в моём бокале убывает слишком быстро, в голове уже не было даже ветра, ватные ноги плотно приросли к полу, а тело моё всё надёжнее растекалось по стулу.
- Жалко что мужчины смолоду не понимают в чём прелесть женщины, гоняются за журнальными обложками, обидно лишь к пятидесяти осознать, что искал не то.
Ага, значит ему уже есть пятьдесят, ну вот конечно, теперь только такие на меня и позарятся. Ох, красиво заливает. Интересно он профессиональный соблазнитель или маньяк-убийца, красивыми речами завлекающий жертву? А Владислав продолжал петь мне оду:
- Вы сами не осознаёте своей красоты. Всё в Вашей фигуре будто создано для любви, всё настолько женственно и совершенно, и внутренняя мягкость чувствуется сразу и доброта.

Ну уж до внутренней мягкости я тебя не допущу, хоть и пьяная, что бы ты под этим не подразумевал. Салатик был вкусным, и горячее блюдо чуть отрезвило меня. Похоже даже сбежавший куда-то на время рассудок решил возвратиться. Я пила кофе с пирожным и думала, что за идиотское безволие меня сюда занесло. Слушаю тут какого-то Владика с подозрительными целями и задачами, ем и пью за его счёт и совсем не думаю о том, что может придётся расплачиваться. Нет, чтобы положить конец его заблуждениям на мой счёт, я сама позову официантку и попрошу счёт отдельно на каждого. Ну проела последние гроши, дети меня простят, выкручусь. Я ещё послушала для приличия бред спасителя, не вставать же из-за стола сразу после еды. Чувствую, что он уже намерян расписывать мне прелести моих интимных мест организма, решила оборвать песнь на полуслове. Как и планировала, позвала официантку, тихо и быстро попросила у неё счёт за себя, Владик даже не сообразил ничего, так увлёкся воспеванием, думал наверное, что я ещё чего-то заказала. Официантка принесла счёт, я вынула из кошелька последнюю наличность, встала и скромно сказав «спасибо» начала отступление. Я успела лишь заметить абсолютно растерянные глаза Владика и тот факт, что моя подруга Светка за весь вечер ни разу не поинтересовалась моей персоной.
Он не вышел следом, не побежал за мной до остановки. Хотела я этого? У вас не бывает так, что вы сами не знаете чего хотите? Плюхнувшись на сиденье троллейбуса я позволила себе закрыть глаза. В ушах моих всё ещё звучал рефрен: вы рубенсовская женщина, прекрасная в своей женственности. Я думала, что не встречу Владислава больше никогда, но судьба распорядилась иначе. Ему суждено было... Впрочем об этом я расскажу позже.


ГЛАВА 2.

ОБЕЩАНИЕ.

Я кажется обещала рассказать позже, как встреча с Владиком повлияла на мою жизнь. Так вот, проснувшись на следующее утро, я натянула на себя тот обтягивающий джемперок, что уже давно собиралась подарить подруге по причине его ужины. Посмотрела на себя в зеркало, и не испытала отвращения к своим обтянутым телесам. Ну и пусть в обтяжку, пусть все складочки видны, они же мои, эти скалодочки. Кроме того, кто сказал, что большая грудь это недостаток. И животик у женщины должен быть, это очень эротично. В это утро мне даже понравилось собственное декольте. И брючки сидят нормально, женщина хоть куда, сказала я себе, и засмеялась. Двусмысленность этого выражения раньше не приходила мне на ум. Наверное Рубенс был прав, думала я в троллейбусе, ну что можно углядеть в этом суповом наборе в топчике, ну скажите мне, что там есть кроме косточек. Почему-то в это утро мужчины как-то по-иному смотрели на меня. И метлой никто не назвал. А на работе наш шофёр комплимент сделал, что вообще для него не свойственно. Я даже зашла в туалет посмотреться в зеркало, правда ли я сегодня лучше выгляжу, чем вчера. Надо же, в самом деле лучше. И отчего это? Не мог же цвет лица за одну ночь измениться или талия уменьшиться. Вроде бы всё то же самое, а нравится, мне самой нравится. Нет, женская логика поистине непостижима.

А когда я уже совсем забыла про свою встречу с Владиславом в кафе Гватемала, или Гваделупа, я опять забыла, он мне позвонил. Представляете, как я опешила. Конечно голос его я не узнала. И звонил он мне на трубку, а не на домашний. Я уже домой собиралась под конец рабочего дня, и вдруг голос в трубке:
- Добрый вечер, это я, Владислав, Ирочка, вы меня ещё помните? Мы с вами в кафе познакомились.
- Добрый вечер, - ответила я, не зная что добавить.
- Я вас очень прошу, мы не могли бы встретиться? Я не опасен, честное слово. Вы прошлый раз так скоропалительно убежали, наверное я сказал что-то, что напугало вас. Но я хвалил вас абсолютно без задних мыслей. Я действительно восхищен вашей красотой. Это не игра. И в связи с этим у меня к вам просьба. Дело в том, что я художник, и я бы хотел вас написать. Тягаться с Рубенсом я конечно не смогу, но его Хелена вам и в подмётки не годится. Пожалуйста, согласитесь быть натурой для моей картины. Я не прошу длительных сеансов, я только сделаю наброски, эскизы, а потом буду писать по ним, уже без вас.
- Я даже не знаю что ответить, ваше предложение очень неожиданно. Мне, знаете ли, ещё никогда не предлагали позировать. К тому же, где гарантия.. – Я действителньо очень растерялась. Мне хотелось верить, что он искренен со мной, что это не розыгрыш и не обман. Но жизненный опыт, свой и чужой, подсказывал, что поверить сразу на слово было бы по меньшей мере неосторожно. Но боже мой, как хотелось верить.
- Я понимаю ваши сомнения, если вы боитесь поверить в то, что это дейсвтительно будет лишь сеанс позирования художнику, возьмите с собой кого-нибудь из друзей для надёжности. Кого-нибудь, кому вы доверяете. Пожалуйста, подумайте над моим предложением, я вам заплачу. Я знаю что время дорого стоит. Приходите в субботу на часок, ладно? Я скину вам смс с моим адресом.
- Я не обещаю, но подумаю, - наконец отреагировала я.
- Спасибо вам, огромное спасибо.


Вместо того, чтобы взять сумочку и отправиться домой, я снова села за рабочий стол и уронив голову на руки, сидела так несколько минут. Ну как прикажите понимать подобные предложения? Тем более, что ещё несколько дней тому назад считала себя совершенно неинтересной женщиной, у которой всё позади. Я думала, с кем можно поделиться, чтобы не вызвать смех. И кого можно взять с собой для храбрости. На обдумывание этих вопросов у меня ушёл весь остаток недели. И в пятницу я наконец-то попросила Ленку, свою ближайщую соседку сходить со мной к художнику. Почему-то со Светкой мне не хотелось делиться. После того вечера в кафе она мне не звонила. А Ленке я не стала рассказывать подробности, просто сообщила, что один знакомый художник хочет написать мой портрет, и я боюсь идти одна первый раз, к тому же просто сидеть скучно, и мы могли бы с ней поболтать пока он делает наброски с меня. Ленка сказала, закатив глаза:
- Заинтриговала. Пошли. Вдруг он и меня написать захочет. Все говорят, что у меня потрясающие глаза.


Я в принципе знала, что Ленка - человек ненадёжный. И конечно же в субботу за десять минут до выхода она позвонила и сообщила, что не может со мной пойти, какое-то у неё срочное дело объявилось, о котором она накануне совершенно забыла. Я опять осталась перед выбором, идти или не идти. Но так как я в общем-то человек решительный и не робкого десятка, то через десять минут я уже шагала-таки к остановке троллейбуса, вырядившись в свою любимую изумрудную блузу и чёрную юбку-годе. Все говорили, что она мне ужасно идёт, стройнит и всё такое. Конечно же я слегка нервничала, не каждый день мне приходится позировать художникам. Да и оставался всё же маленький шанс, что я попалась на удочку какому-то маньяку.
Дверь своей квартиры он распахнул так быстро после звонка, будто стоял всё утро у порога в ожидании. Лицо его приветливо улыбалось мне навстречу:
- Огромное вам спасибо, что пришли, я надеялся, знаете, но не был уверен. Проходите, Ирина, сюда пожалуйста.
Он провёл меня в гостиную небольшой квартиры с высокими потолками и просто огромными окнами. Теперь таких не делают, это только в старых домах бывают такие окна и потолки. В гостиной было очень мало мебели, у окна стояла тахта с изогнутыми ножками и без спинки, подле неё журнальный столик, накрытый не то шалью, не то скатертью, в дальнем углу телевизор, очень старой марки, напротив него кресло, и против окна посудный шкаф. На остальном пространстве вдоль стен стопками лежали книги разных форматов. Горки книг извивались змейками вдоль стен, напоминая по конфигурации развалины старинных замков. Владислав посадил меня на тахту.
- Вы садитесь к окну, как вам удобно, и можете смотреть в окно, или нет, я лучше дам вам в руки книгу. Он взял из ближайшей стопки фотоальбом с репродукциями картин и положил его мне на колени. Затем отошёл на расстояние около двух метров и стал меня разглядывать. Мне стало неловко, и как модели позируют часами. Мне казалось что он ест меня глазами. Я ощущала напряжение, сидела, будто сжавшись перед прыжком, готовая в любую минуту вскочить и убежать. Я всё ещё не верила, что всё это правда и это художник, который будет меня рисовать. Будто подсосзнание больше верило в то, что это сексуальный маньяк, решивший меня убить. Владислав опять подошёл ближе ко мне, осторожно одним пальцем приподнял мне подбородок, я боялась дышать. Затем он сказал:
- Вы не могли бы расстегнуть одну пуговицу на блузе.
Началось, подумала я. Вот она, истинная цель его приглашения. Господи, и куда я припёрлась. Смотреть на него я боялась, выполнить его просьбу ещё больше.
- Не бойтесь, - сказал он, будто прочитав мои мысли. – Я ничего вам не сделаю. Когда вы наконец поверите, что я действительно собираюсь написать ваш портрет, больше ничего.
Я мысленно посмеялась над своими страхами и расстегнула пуговицу.
- Понимаете, - сказал он, - ваша грудь, она как обещание блаженства, мне бы хотелось, чтобы в портрете был элемент загадки, элемент обещания, намёк на спрятанную красоту.
Я размякла, расстегнула ещё одну пуговицу, и ещё одну, пока в вырезе не показалась ложбинка между грудей.
- Вы прелесть! – восторженно воскликнул он, - Рубенс бы бросил свою Хелену, если бы видел вас. Замечательно Ирочка, смотрите задумчиво вдаль.
Краем глаза я видела, что он сел на стул напротив меня и чиркает карандашом в блокноте. Глаза его блестели, карандаш шуршал по бумаге, в остальном тишина была абсолютной, я боялась дышать, мне казалось, что он почувствует моё волнение. Сидеть неподвижно оказалось нелегко, мне очень хотелось закинуть ногу на ногу, как-то поменять положение рук или повернуть голову. Владик опять прочитал мои мысли:
- Вы можете шевелиться, я только эскизирую, не надо замирать, если вам неудобно, поменяйте позу.
Час тянулся целую вечность. Наконец он бросил карандаш на пол:
- Не буду вас больше мучить. Ещё раз огромное спасибо. Я надеюсь вы придёте ещё? Давайте договоримся заранее. Мне не терпится продолжить. Он порывисто встал, подошёл к тахте, вдруг его палец коснулся моего декольте. Он легко провёл полукруг по моей коже вдоль края расстёгнутой блузы. Меня как током поразило. Его прикосновение было горячим, но не требовательным. Он отдёрнул руку очень быстро, я даже не успела отреагировать на его внезапное прикосновение.
- Вы не смогли бы прийти в среду вечером, скажем часов в шесть?
- Почему бы и нет. – свой голос звучал незнакомо, ну вот и раскисла от комплиментов, много ли женщине надо.

Я даже забыла о том, что он обещал заплатить, но в прихожей он протянул мне сто рублей. Я не была уверена, прилично ли брать у него деньги, и вообще прилично ли то, что я делаю.
По дороге домой я успокоилась и уже перестала сомневаться в правильности своих действий. В самом деле, что это я, есть даже профессия такая – натурщица. Люди целыми днями просиживают в ателье художников за деньги. Я так и ушла с расстёгнутой блузой, пусть моё обещание загадочно выглядывет на свободу. В троллейбусе я уже планировала, что одену на следущий сеанс, что-нибудь более открытое, более смелое. Но в тот момент я и сама не подозревала, до чего может дойти моя собственая смелость.

ГЛАВА 3.

ОБНАЖЁННАЯ, НО НЕ ПРИСТЫЖЁННАЯ.

Странно, но после сеанса позирования меня совсем не раздражала фигура мужа на диване с пультом от телевизора, и в халатике я ходила по дому без угрызений совести. После душа я всё всматривалась в очертания своего тела, неужели это действительно ещё может кому-то нравится? Кожа у меня действительно очень белая, она всегда такая у красноволосых. Мне же ещё папа в детстве внушал, что волосы у меня золотые, а не рыжие, а я до сих поверить не могу. Позвонила своей подруге, которая в библиотеке работает, чтобы притащила мне книгу про художника Рубенса с репродукциями его картин. Та конечно удивилась моему неожиданному увлечению искусством, но обещала альбомы с репродукциями найти. На работе сентенции шефини как-то не задевали меня больше. Я сидела на стуле у окна и вполуха слушала нотации её величества. Пусть вещает, работа у неё такая. Синее глубокое небо обещало нечто несбыточное, воланчик на вырезе моей блузы чуть колыхало ветром из открытого окна и я ощущала на коже лёгкие прикосновения ткани, будто чьи-то нежные губы слегка касались меня. Решила сходить в парикмахерскую, пусть пригладят мою шевелюру, сделают из неё что-нибудь поприличнее, чтобы не мешала никому в троллейбусе. Очухалась я от своих мечтаний только когда народ начал двигать стульями, вставая в конце планёрки. Совсем не хотелось работать, хотелось вскочить и убежать на улицу, подставить лицо солнечным лучам и шагать так в никуда.

Второй сеанс моего позирования случился неделю спустя. По правде сказать, я даже начала нервничать, чего это он не звонит, передумал что ли. Старшая дочь начала задавать вопросы типа: мама, ты чего рассеянная такая, на работе ничего не случилось? Как будто со мной только на работе и могло чего-то случиться. Дома-то конечно ничего не случалось, это точно. Только попугай наш Вовка вдруг разговорился. Нам вообще-то продали его как говорящего, и через полгода я хотела было уже идти скандалить, почему у нас он молчит. То есть некое подобие писка или скрежета зубов он издавал. Но не более того. Но дети меня убедили, что молчаливым он ещё больше нам подходит. И вдруг иду я как-то мимо клетки и вдруг слышу: мама! Что такое? Детей дома нет, мужа тоже. Глядь, а это Вовка своим хитрым глазом на меня смотрит и говорит, рожа его бесстыжая: мама! То же мне, сынок нашёлся. А на следущий день стою у плиты и слышу из комнаты вопль истошный: отвяжись! Чуть со смеху не упала, это кот опять вокруг клетки крутился и лапай пытался Вовку достать. Так что попугая нашего понесло, на беседы потянуло. Выражается он пока весьма односложно, но всегда очень точно. И словарный запас его отражает тот набор слов, что наиболее часто звучит в диалогах детей, а так же в рекламе телевидения. Ну так вот, отвлеклась я на попугая, когда разговор обо мне. Ровно через неделю звонит мой Владик и приглашает на очередной сеанс позирования. Я рискнула спросить, что лучше одеть. Он так туманно стал объяснять, что это в общем-то и неважно. Ладно, сами с усами, оденемся, не маленькие. Совсем-то уж оголяться я не стала, но вырез в кофточке был приличный, тут уже не обещание, а показ, и юбочку нацепила полегче, с летящим таким низом. Вздохнув, опять напялила каблуки, не идти же в кроссовках.

Владик дверь открыл, стоило мне только прикоснуться к дверному звонку. На сей раз он повёл меня вглубь своей необъятной квартиры, и там обнаружился выход на лестницу. Поднялись мы с ним этажом выше в ателье. И не подозревала я, что в наше время ещё такие квартиры бывают с ателье под крышей. Помещение огромное, окон много, света соответственно тоже. Там стоял мольберт, столики с палитрами, всякие баночки и кисти на полу, вдоль стен картины, какие лицом к стене, а какие и напоказ. Рассматривать мне было неудобно, пока не предложили, но краски яркие, увидела маки какие-то, кувшин на столе и ещё на одном полотне девушку обнажённую. По коже мурашки побежали, от предчувствия. В углу ателье была ширма, расписанная под японскую, с веерами и цветущей вишней. Владик смущённо улыбнулся для начала, потом начал речь:
- Сегодня мы будем позировать вон там на тахте, - и указал на единственную тахту у окна, - понимаете, мне хочется избразить вас в полной мере, такой какой я вас вижу, чтобы зритель понял моё восхищение формой.
Караул, какой ещё зритель, запаниковала я внутри, но вслух сказала:
- Понятно, мне как сесть?
- Мне бы хотелось обнажить ваши плечи, это можно?
- Я попробую, - я честно пыталась стянуть кофточку с одного плеча, но ткань не растягивалась. Я не знала, что делать.
Он как-то смущённо и виновато улыбался:
- Вы можете пройти за ширму и снять там блузочку, там есть шаль, ею можно прикрыться, если смущаетесь, так чтобы плечи были открыты и без лямок, ну вы меня понимаете.

Ничего я не понимала, то есть боялась понимать. Но за ширму уже шла. Дура, во что я полезла, господи прости. Я сняла кофточку за ширмой, осталась в лифчике, лифчик был чёрным, а шаль белая и какая-то подозрительно прозрачная.
- Вы не смущайтесь, - крикнул он, - вам абсолютно нечего бояться.
Дурачок, себя я боюсь, хотелось сказать. Но лифчик был уже снят и висел на том же стуле что и кофточка. Я завернулась в шаль по уши и пошла к кушетке. Неловко села на крайчик. Владик широко улыбнулся:
- Умница, сядьте только вполоборота, смотрите в окно на небо или на дерево вон то, а шаль приспустите, чтобы белизна плечей ослепила. Ну же.
Я неловко повернулась лицом к окну, принять удобную позу было совершенно невозможно по многим причинам. Повернувшись к нему почти спиной я спустила с плечей шаль сжимая её концы на груди как последний оплот моего благоразумия.
- Так? -осмелилась я спросить.
Он тут же подлетел ко мне, и не успела я очухаться, как почувствовала его руки на своих плечах, они были горячими и удивительно мягкими, его руки. Мне было не по себе. Кожа покрылась мурашками и в горле пересохло. Его руки опускали шаль с моей спины и плеч, я судорожно сжимала концы на груди, решив не сдавать последние позиции. Он спокойно сказал:
- Можете сесть с ногами на тахту, развернуться почти полностью спиной к мольберту, ноги подверните под себя, чтобы уютно было, ну в общем сесть лучше так, чтобы самой удобно было подсматривать в окно. Представьте, что вы идёте из душа, завёрнутая в полотенце, и вдруг увидели в окне что-то интересное, сели на тахту, да так и застыли глядя на улицу. Представили?
- Давайте на ты, ладно? Как-то звучит глупо когда ко мне во множественном числе. И можно Ирой. Не такая я и старая.
- Что вы, вы, то есть ты, совсем даже не старая, у тебя такой взгляд молодой, и весь облик совсем не вызывает ощущения старости, напротив. Я сейчас схожу вниз, за соком, а ты пока юбку сними, мешать будет сидеть подобрав ноги, и с шалью не сочетается. И садись, Ирочка, так как я сказал, в шаль завернув нижнюю половину туловища.


Ха, а верхнюю половину куда девать прикажете? Оголить что ли совсем? Во даёт дядька. Я же порядочная женщина, думает заливает тут про молодой взгляд и я сразу заголюсь перед ним? Но я сама не знала на что способна, я же говорила, что сама не подозревала насколько могу осмелеть. А шут с ней, со стеснительностью. Если кому-то нравится, то пусть смотрит и рисует, убудет с меня что ли? А было бы неплохо, если бы убыло немного, по крайней мере с некоторых мест не жалко, если и убудет. Короче, когда он вернулся с графином в руках, я сидела на тахте в одних трусиках, в шаль я замоталась, но потом её приспустила с плеч, так чтобы спина осталась оголённой. Но как держать шаль на груди, руки тогда оставались напряжёнными и вся поза тоже, трудно было сидеть не опираясь на руки.
Он поставил графин куда-то со звоном и спросил:
- Пить хочешь?
Я кивнула не оборачиваясь. Он поднёс мне стакан с соком, перехватив одной рукой узел на груди я взяла из его рук сок и залпом выпила. Со стороны наверное было смешно смотреть как я упорно пыталась прикрыться шалью, моя стыдливость была очень трудно победима. Но это мне так только казалось. Его непосредственность происходила скорее всего оттого, что он писал обнажённую натуру наверное в сотый раз. И для него ситуация была обыденной. Поэтому очень буднично и без всякого волнения он подошёл ко мне совсем близко, спокойненько так разжал мои судорожно сжатые пальцы и опустил мои руки на тахту. Шаль не замедлила соскользнуть с груди обнажив мои прелести.
- Так лучше, - невозмутимо сказал Владик, - у тебя очень красивая форма груди, напрасно ты стесняешься, сосок торчит вверх а не вниз, и форма округлая. И размер очень пропорционален относительно фигуры. Сядь удобно, можешь совсем спиной ко мне повернуться если очень стесняешься, только чтобы лицо было в полупрофиль. – И отошёл к мольберту.
Уф, как колотилось моё сердце. Мне казалось что даже грудь колышестя в такт сердцебиению. Ещё бы стакан сока. Господи, как неловко, а он, как врач меня рассматривает, и комментирует ещё. Когда я наконец забыла, что сижу тут перед художником в ниглиже, и засмотрелась в окно на играющих в песочнице детей, он спросил:
- Тебе не холодно?
- Нет.
- Тогда повернись чуток, чтобы грудь была слегка видна, я хочу её зарисовать.
Я подумала: а рисуй себе, что мне жалко что ли? Рисуй, коли нравится. И я медленно повернулась в профиль.
- Достаточно, - прокомментировал он.
Ох и устала я сидеть так в одной позе, да и замерзать действительно начала. Владислав наверное заметил и пожалел меня:
- На сегодня хватит. Большое спасибо.
Он подошёл ко мне с халатом в руках, протянул это спасительное покрывало моей вопиющей наготы:
- Можешь одеться за ширмой, я и юбку туда положил.

По дороге к ширме я краем глаза заглянула в мольберт. Там были намалёваны какие-то белые шары, по-моему ничего похожего на тело, и тем более на меня. Может он импрессионист? А чёрт с ним, пусть уж лучше шары, чем мои соски с подписью и фамилией. За ширмой кроме стула стояло ещё большое овальное зеркало на подставке. Я повесила шаль на спинку стула и увидела себя в зеркале почти случайно. Что же он видит во мне? Тихонечко, чтобы художник не слышал, я повернулась к зеркалу и попыталась посмотреть на своё тело его глазами. Боже как давно никто не гладил мою кожу, не говорил мне интимных комплиментов, не шептал на ухо красивые слова. Я смотрела на свою бледное тело, его не бедные формы и хотела увидеть красоту. Нет, не греет, не получается сказать даже про себя как он: какая красивая грудь, какой женственный живот. Фу, нагнал на меня паутину, пора одеваться.
Домой ехала как во сне, на прощание он заплатил мне 300 рублей за этот сеанс, неплохо. В глазах всё стояли облака, которые я видела в окне. Не успела зайти в квартиру как услышала:
- Господи как всё надоело!
Вокруг клетки с попугаем сидели дети и ржали, оба кота с озабоченым видом обнюхивали прутья, а черепаха Марфа нарезала круги по полу около всей группы.
- Надоело всё, надоело! Господи! – орал Вовка.
- Вот именно, - резюмировала я.
Дети дружно повернули головы в моём направлении а Вовка ещё громче заорал:
- Мамааа!

ГЛАВА 4.

МАХА ОБНАЖЁННАЯ.

Я с жадностью поглощала все сведения о Рубенсе. Взгляд мой блуждал по формам его молодой жены, якобы оскорбившейся на то, что муж только и рисует её тело, не замечая души. Вот все мы так, пытаемся быть привлекательными для мужчины, изо всех сил создаем себе внешность, а потом изумляемся, что в душу и заглянуть не хотят. Вот хотя бы я. Думала я в юности много ли общего у меня с будущим мужем? Влюбилась, и как в омут замуж. Правда ли любовь слепа, или это мы нарочно глаза зажмуриваем? Сначала прыгну, а потом разберёмся. В конечном счёте это такая лотерия, кому как повезет. Странно, что очень часто, когда брак не удался, ни за что не понять чья вина. А есть ли она, эта вина? Смотрю на фигуру мужа, не трепыхается ничего. Раньше ещё что-то бунтовало внутри, хотелось постичь почему, почему так вышло, что два близких человека стали совершенно чужими? А были ли мы близкими, по-настоящему близкими? Кто ответит? Наставила себе вопросов и даже отвечать не хочется. А хочется, чтоб как в кино, состариться напару рядышком и ладошка в ладошке на скамеечке сидеть, улыбаясь беззубым ртом. Интересно, сколько процентов пар сохраняют чувство на протяжении долгого брака, так чтобы и через сорок лет хотелось потрепать партнёра по щеке проходя мимо. Есть такое, есть, но не про нашу честь. Или я сама не захотела? Господи, дай мне ума понять свои ошибки и не повторяться. Хочется ещё хоть глоточек счастья, хоть маленький глоточек, неужели не заслужила? Обидно. Но я не из обидчивых, я вроде бы уже говорила, посему не зацикливаюсь на подобных умозаключениях. Побродили в голове и ладно. Уходите, я кому говорю, уходите.
- Всем стоять смирно!!

Опять Вовка разошёлся. Это дети теперь развлекаются, каждый учит несчастного попугая чему-нибудь. И стараются перещеголять один другого в остроумии. А Вовка от обалдения всё в кучу лупит, что выучил. В этом учебном процессе погибают в попугайском желудке покупаемые мною фрукты и орехи. Однажды увидела как сын высыпал в Вовкину кормушку целый пакетик солёных орешков. Я ужаснулась:
- Что ж ты делаешь, он же помрёт от такого количества солёного.
- Не помрёт, я ему водички налил побольше, если не дурак, запьёт.
Так вот и развлекаются. А мне теперь проходу нет от болтливого попугая. Стоит зайти в комнату, как он начинает перлы выдавать, рассчитывая на банан или яблоко. Фиг тебе, лучше помолчи. Я скоро его за молчание буду фруктами награждать. Утром в субботу разбудил в шесть утра, заорал:
- Вовка герой, Вовка молодец, всем стоять смирррно, дрррянь, дррянь!
Вот уж поистине дрянь. Мало того, что дети всяким несуразностям учат, так ещё муж с его телевизором, смотрит сплошь американские боевики, а там какую фразу чаще всего произносят? Правильно, тот самый Фак теперь и Вовка кричит. Дурдом.

Вот и бежала я на свой третий сеанс из этого дурдома почти на подскоках. Приключение всё же в моей жизни. Подруги извелись все от моей таинственности. Я ведь никому не рассказывала толком про Владика. Успею ещё поделиться. Иду, а у самой внутри всё трясётся, что же я сегодня готова отчебучить? Насмотрелась на Рубенсовские репродукции с обнажёнными телами. И ни одной с фигурой фотомодели, все рыхлые, с целлюлитными бёдрами и животами. Вот только груди у них нет, то ли не модно тогда было, то ли натура безгрудая попадалась. У всех бюст по нынешней мерке едва на размер «В» потянет. Запыхалась забираясь на пятый этаж. Постояла немножко перед дверью, дыхание выровняла. Только потом нажала кнопку звонка. На этот раз дверь открылась не сразу. И в дверях стоял не Владик, а какой-то молодой человек, очень даже симпатичный. Я растерялась немножко. Он быстро сказал:
- Проходите, Владик скоро придёт. Я ему тут компьютер налаживаю. – молодой человек распахнул дверь и сделал приглашающий жест.
Я прошла в гостиную, молодой человек подошёл ко мне и протянул руку:
- Я Валера, племянник Владислава. Он позвал меня наладить ему компьтерную программу. А вы наверное Ирина. Он мне рассказывал, что нашёл великолепную натуру для своей новой картины. Да вы наверное знаете какой он триптих задумал. Песнь женщине, плодородию, миролюбию. Я видел наброски уже, здорово получается. Вы можете здесь подождать или пройти в ателье, как хотите. А хотите мы чаю попьём?


И не ожидая моего ответа, он кинулся в сторону кухни. Звенел там посудой, потом принёс поднос с чашками и вазочкой с печеньем. Сбегал за чайником, так ловко у него получалось, будто всю жизнь официантом работает. Я обычно за словом в карман не лезу, а тут чего-то молчаливой прикинулась, чай себе попиваю и его слушаю, исподтишка рассматривая. Лет наверное на десять меня моложе, лицо открытое, приятное, глаза лучистые, честные какие-то глаза. Он рассказывал про работы Владика, про выставки, на которых тот выставлялся, про сайт в интернете, который он, Валера, делает для Владика. Мне нравилось его слушать, нравилось на него смотреть. Он был полон энтузиазма, некоего положительного заряда, невольно передававшегося мне.
- Я согласен с Владом, - говорил Валера, - что в женщине надо видеть всё в комплексе. Если ты ценишь в ней возможность материнства, то цени и те особенности тела, что приносит оное, а истинная красота кроется в глазах, и напрасно на всех стенах развешивают фото плоских кукол со стеклянным взором. Это я утрирую конечно, я не хочу сказать, что все стройные девушки пусты как пробки, я хочу только сказать, что для меня, например, ни возраст, ни ширина тела не играют роли, я должен почувствовать в женщине внутреннюю золотинку. Вы понимаете о чём я говорю?
- Владислав скоро придёт? – Это я нарочно тему сменила, чтобы не раскиснуть от его речей. А то чувствую, тает моя золотая серединка, плавится как в муфельной печке.
Тут как раз он и пришёл, мой спаситель. Я спешно поднялась и потрусила за Владом в ателье, махнув на прощание Валере.

- Значит так, Ирочка, сегодня я хотел бы поработать подольше, вы не возражаете?
- Время у меня есть, но.. – я не успела договорить как он прервал:
- Я конечно заплачу за каждую лишнюю минуту. Сегодня будем писать тебя обнажённой. Я книжек принёс всяких, чтобы тебе не скучно было. Иди за ширму и раздевайся, совсем, там халат лежит, в халате до тахты дойдёшь. Потом брось его на пол, ляг так чтобы удобно было читать, можешь на животик, можешь на бок. Позу будем менять в процессе. Я хочу со всех сторон эскизы набросать. Иди, обнажайся, я быстренько к Валере сбегаю, посмотрю что он там сделал.
Вот значит как, и разрешения не спросил, а будешь ли ты, Ирочка, голой позировать. Я сразу с ужасом представила, как я лежу на боку и живот мой эротичный сползает изящно так на бок мешочком, да и грудь тоже норовит стечь в ту же сторону. Это хорошо когда размер А или В, они-то могут и не сползти. Вот наверное почему рисовали такую маленькую грудь у обнажённых мах и граций. В таких раздумьях я раздевалась сама себе не веря. Неужто это я буду возлежать на тахте в голом виде перед посторонним мужиком, спокойненько при этом почитывая книжку? Думаете испугалась? А надоели все, как сказал бы Вовка. А вот и буду.


Когда художник вернулся, я уже валялась на животе без единого кусочка ткани на теле. В ателье было тепло, даже жарко, я заметила, что у него дополнительные обогреватели стоят. Позаботился, чтобы я не замерзла.
Книжки он действительно принёс интересные, я даже забыла где лежу и в чем, то есть без чего. Влад изредка подходил, ворочал меня с боку на бок. Я немножко трепыхалась, когда он ко мне прикасался, живая же, как никак, да и давно меня никто не трогал, не ворочал. Не замшело ещё внутри, волнение просыпается от прикосновений. И то хорошо узнать, что не всё отмерло в повседневной суете. Часа через полтора он сказал:
- Наденьте халат, будем отдыхать.
Пока я одевалась, он сбегал вниз. Пришёл не один, а с Валерой и с кофеем дымящимся в чашках, и мне ликёрчика принёс, Амаретто между прочим. Несколько неловко было поначалу перед Валерой в халате, тем более, что я отчётливо сознавала, что под халатом ничего нет. И дёрнул меня черт вдруг представить, что Влад захочет писать нас вместе обнажёнными, как на тех полотнах, что в книжках. Совсем голова закружилась, ноженьки затряслись, и краснеть начала. Этого ещё не хватало. Пришлось встать и отойти от них подальше, спустилась вниз в туалет, умылась холодненькой водичкой, подышала поглубже. Совсем обалдела, фантазии начались. Когда поднялась в ателье, Валеры там уже не было, слава богу. Сеанс лежания заканчивала уже успокоенно, без трепыханий. Лежу на боку, подперев голову рукой, лицом и всем телом к художнику, забыла про живот и бюст, забыла стесняться, читаю. Вдруг слышу:
- Влад, тебя к телефону.
Медленно поднимаю голову и встречаюсь глазами с Валерой. Краснеть начинаю с шеи. Влад быстренько убегает, а фигура Валеры так и повисает в проёме двери, он глаз от меня не отрывает. Я тоже каменею в позе не то Данаи не то Махи. Халат лежит на полу совсем рядом, я про него забыла. Оцепенение длится долго, слишком долго. Потом я нагибаюсь и поднимаю халат, накидывая его на себя как покрывало. Слышу над ухом горячий шёпот Валеры:
- Я хочу с вами встретиться, я позвоню, ладно?


ГЛАВА 5.

ПЕРВОРОДНЫЙ ГРЕХ.

Да, закружилась моя голова от обещаний. Причём ведь не было ничего, только шепнул он мне, что позвонит, обещал только. И тишина. А я летаю, я посуду мою и летаю, мысленно. Даже пару чашек в полёт отправила со звоном. Вовка не преминул откомментировать:
- Господи боже мой! Дррянь, всем смиррно!
- Сам ты дрянь, заткнись, а то пайка лишу.
- Мамаа! Мамаа! Надоело всё, подайте голодному, подайте!
Диалоги с Вовкой уже вошли в рутину. До чего дошла, с попугаем разговариваю. Коты что, они пожрут и тикать, ну разве что спать прибоченятся рядышком. Собаченция выросла огромная, в квартиру уже не помещается, тесно нам с ней, ну что прикажете делать. Придёт в кухню, ляжет под столом и не сесть уже никому, ноги девать будет некуда. Я её шугану, она вздохнёт тяжко, поднимется и заковыляет из кухни. Но сначала на меня такой взгляд кинет, вам и не снилось. Так иногда интересно узнать, что же они про нас думают, наши звери. Но наверное лучше не знать, потому господь зверям и не дал дара речи. А зачем тогда попугаю такая привилегия дарована? Стоило зазвонить телефону, как я опрометью неслась в прихожую. Чтобы не дай бог никто другой не успел первым ответить. Дело в том, что я не знала, какой из моих телефонов Влад дал Валере. Мобильник молчал как-то даже угрожающе. Будто хотел сказать: не хочу и не буду вашим посредником. Будешь, голубчик, будешь, никуда ты не денешься. Вот и тем субботним вечером я стояла на кухне и резала овощи в салат, когда где-то в глубине квартиры запел мой мобильник. Жалобно так запикал. Квартира у нас небольшая, но мне казалось, что я никогда не дойду до трубки, и она, отчаявшись, перестанет звонить. Я успела нажать кнопку уже на пятом дребезге:
- Алло!
- Ирина, это вы? Это Валера звонит.
- Это я.
Неловкая тишина.
- Я обещал вам позвонить, хотел встретиться. Вы уж извините, что долго не давал о себе знать, меня неожиданно в командировку отправили. Я звоню из Питера, из гостиницы. Вернусь только через неделю. Давайте договоримся на следующую субботу. Где мы могли бы встретиться?
Я ни минуты не сомневалась:
- В кафе Гватемала, это в центре. – Я уже поняла что это кафе – моя судьба.
- Я знаю место, часов в пять вечера или раньше?
С утра, хотелось мне сказать, но я конечно же ответила так, как от меня ожидали:
- Хорошо, давайте в пять.

Я нажала кнопку только после того, как это сделал он. Ну и что же я теперь задумала? На что решаюсь, дура старая. Он же по меньшей мере лет на 10 меня моложе. Решила значит из пустыни сразу в райский сад полакомиться. Ох, Ириша, подумай, прежде чем лезть в дебри. Но мы же женщины как устроены, сказали нам слово красивое, в глаза по особому заглянули, и внутри уже патока растеклась, не залижешь, начинает всё тихонечко так трепыхаться, раскачивая двигатель. Он, двигатель любви, не стареет и никогда не отмирает навсегда, хоть порой так и кажется. Он может спать внутри, замереть в ожидании очередной раскачки. А стоит подтолкнуть, то уже и не остановишь. Я стояла посреди гостиной и сжимала в руках мобильник будто это был букет роз от любимого.
- Жрать хочу, жрать хочу! – орал Вовка, заметив что я нахожусь в непосредственной близости к клетке.
- Сейчас как дам по башке, будет тебе жрать. Ишь ты, разорался обалдуй, пока вежливо разговаривать не научишься, ничего не получишь.
Попугай наклонил голову к плечу, прищурил один глаз и изрёк:
- Вовка хороший, Вовка хороший, - и потом зачем-то добавил, - Вовка добрый.
Пришлось дать кусок яблока доброму Вовке. Я почесала ему загривок, он прижался хохолком к прутьям клетки, подставляя мне голову, тёрся ею о мои руки.
- Вовка, - сказала я, -честное слово, был бы ты мужиком, я бы и думать не думала, тебя бы выбрала. Больно ласков, только вот болтлив не в меру.
Я уходила обратно на кухню, а он кричал мне вслед:
- Мама, мамаа!


А в понедельник позвонил Влад и умолял меня прийти попозировать в среду вечером, обещал ужином накормить. Я согласилась, я решила быть, как и Вовка доброй. Дома сказала, чтоб не ждали и вообще, мать гуляет. Дочки округлили глаза, сын даже не заметил моего замечания, его подружка ждала и он судорожно одевался, боясь куда-то опоздать. С утра в среду я собрала себе наряд, который надеть после работы, на сеанс. Хотя к чему, всё равно раздеваться. Но не идти же в той самой блузе, что и на работе бегаю, дезодорант взяла, косметики немножко, подправить макияж. В общем приготовилась. Я теперь всегда должна быть во всеоружии, а вдруг. Что вдруг, я и сама не знала, но это и неважно. Раз в моей фантазии существовала возможность некоего вдруг, то надо быть наготове. День пролетел несказанно быстро, я почти всё время грезила, то представляла себя опять обнажённой на кушетке, то в халате у столика. Ох разошлась, не угомонить. Решила отрепетировать своё свидание с Валерой, на Владе.
В этот вечер шёл дождь, и потому в ателье стало темно, даже торшер не помог, прожектор по словам Владислава давал слишком сильное освещение. Он бегал вокруг моей обнажённой фигуры и причитал, что тени падают не так, то слишком глубоко, то слишком мало. Потом его осенило идеей.
- Я сейчас, - скомандовал художник, - ты полежи, я принесу кое-что.
Ну заинтриговал, чего это он собрался принести. Я накинула халат, становилось прохладно. Темень за окном и сырость наводили тоску. К чёрту всё, хочу домой, свернуться калачиком на диване, кота под бок положить, чтобы грел, и уснуть. Может хоть во сне сказка приснится.


Влад вернулся минут через тридцать, я уже почти уснула завернувшись в халат. Он принёс корзину фруктов, откуда и взял такую огромную. Денег наверное у него, куры не клюют, это же сколько стоит, столько винограда и яблок, арбуз, дыни, апельсины, бананы, сливы. Просто как из рога изобилия. У меня даже слюни потекли. Он подлетел ко мне с этой корзиной, буквально сорвал с меня халат, приказал лечь на бок, в позу Венеры, и давай меня фруктами выкладывать. Я чуть слюной не подавилась. Буду, говорит, писать с тебя плодородие. Пока он на меня фрукты свои развешивал, руками постоянно касался моей кожи, груди неоднократно трогал, виноградом увивая. Я же не железная, хоть и никто он мне, но женщина я и живая. Нельзя же так. Сама дышу тяжело уже, изо всех сил стараюсь, чтобы только он не заметил моей слабости, растрогался, понимаешь, думает раз лежит тут так и трогать можно. А он увлёкся, творческая личность, остановиться не может. Уже ножом орудует перед моими телесами, того и гляди порежет меня вместо арбуза. Вот уже и сок фруктовый по мне течёт, ну всё, думаю, финиш, сейчас облизывать начнёт. А он вместо этого, нахал, к мольберту кинулся, кистью замахал, Я лежу ни жива ни мертва от эмоций всяких и смущений, а он пишет, гений изобразительного искусства. Как жива осталась, одному богу известно. Час промаялась вся в соку и ароматах урожая. А он похоже и не замечает, что это я там среди фруктов возлежу. Наконец бросил кисть, потух взгляд. Подошёл, снова глаза заблестели, но уже по другому поводу:


- Ты Ирина, меня извини, я ...я так тобой очарован сейчас, что за себя не отвечаю, я тебя ужас как хочу, всю, с соком и фруктами. Чтобы чего не случилось, я спущусь вниз, приготовлю там всё к ужину, как и обещал, а ты умойся и одевайся. Там в углу дверь в душевую. Не бог весть какая, но душевая. И спускайся вниз.
У него на лбу выступили капельки пота и руки чуть дрожали, глазами он так меня и пожирал, будто до этого на сеансах не насмотрелся. Влад быстро облизал губы и резко развернувшись вышел. Ну и дурак. Кабы чего не вышло, а и вышло бы, никто бы не обиделся. Дурак, я знала что мужики тупые, но чтобы настолько. Умывшись в душе и одевшись, я успокоилась окончательно и была благодарна Владу за его поведение. Спускалась я в гостиную уже обычной сдержанной Ириной.
А у него фуршет наведен, свечи горят, стол накрыт, вино на столе, бокалы хрустальные, посуда красивая. С ума сойти, как в ресторане. Я сидела будто королевна, а он подавал, суетился. Ну прямо перевёрнутая картинка мира, давно меня не баловали. Вы думаете я нарочно всё время это слово употребляю «давно»? А на самом деле так очень давно, целых шесть лет никто за мной не ухаживал, красивых слов не говорил, не трогал, не гладил, не любил. Вот и поплыла от антуража его художественного. Самое смешное, что головой понимаю, ни я ему ни он мне не нужен, что никакого романа у нас с ним всё равно не получится, не мой типаж и всё, но стоит ему начать комплименты рассыпать или того паче руками меня лапать осторожненько, так сердце как бешеное стучит. Это называется дали голодной собаке кость. Сама от себя не ожидала. Думала уже, что не надо мне всего этого, так спокойнее живётся без волнений и переживаний. А гляди-ка ты, распустила слюни. Надо отдать Владу должное, он вёл себя благородно, за ужином рассказывал про свои выставки, про планы, про путешествия и т.п . Когда я доедала пирожное, запивая его кофе с ликёром, меня посетила мысль, что до троллейбуса я точно сама не дойду. В этот момент в дверях гостиной появился Валера, тот самый Валера, который в субботу заливал мне что будет в командировке ещё неделю. Мне вдруг стало до ужаса стыдно, стыдно за себя, за своё легковерие, за то, что растаяла от комплиментов, поплыла от прикосновений. Два мужика просто используют меня, несчастную женщину, как хотят. Я решила сейчас же уйти домой. Валера растерялся увидев меня, не ожидал.

Так ему и надо, обманщик несчастный. К своему ужасу я вспомнила, что оставила сумочку в ателье за широмой, не хотелось мне туда возвращаться но надо, я быстро выскочила из-за стола и рванула в ателье, даже не успев сказать спасибо Владу. Сердце моё колотилось уже где-то в районе глотки, стоит рот открыть и выскочит. Чуть ли не прыжками я забралась наверх, влетела в комнату, там головокружительно пахло фруктами, плодородие так и капало красным соком на пол, красно-сахарный арбуз источал приторный запах страсти. Все эти развороченные плоды только подчёркивали ужас моего положения. Я рывком схватила сумочку со стула, зажала её подмышкой и рванула обратно к двери. Но тут в ателье влетел Валера и захлопнув со всего размаха дверь двинул ко мне. Все эти наши с ним перемещения происходили так быстро и одновременно, что мы чуть не столкнулись. Не колеблясь, он крепко обнял меня своими длинными лапищами, прижал к себе со всей силой и шепнул прямо в ухо:
- Если бы ты была Ева, я бы съел хоть ведро запретных яблок, лишь бы познать грех. Не уходи, не уходи сейчас, чудная моя женщина, не встречал таких, слышишь, не встречал.
Он раздевал меня на той самой тахте, что была засыпана плодами, ни сок винограда, ни жесткость яблок меня уже не смущали, я ощущала только приторный, арбузный запах страсти.


Домой добралась уже ближе к полуночи, кралась воровской походкой по дому, даже звери спят. В душе долго стояла закрыв глаза и ничего не ощущая. Чего делать-то теперь, чего делать, как жить дальше? Я теперь распутная женщина? Господи, как же я завтра на работу пойду? Самое странное, что наряду с самобичеванием я совсем не испытывала сожаления, ну ни капельки. Падшая женщина, теперь с меня можно писать портрет падшей женщины, надо будет сказать Владику. Идея для следущей картины. Хорошо, что муж в отъезде, ничего и никому объяснять не надо. Я закуталась в свой махровый халат и пошла в гостиную, поскольку спальни у меня нет, и не было никогда, спальню мы уступили детям. И подумалось мне, что с мужем у нас и шанса не было испытать такую страсть, вечно то дети, то звери, то в доме у родителей. И не знала я, что так оно бывает, чтобы кричать громко, чтобы умереть хотелось сейчас же и навсегда, остаться в том моменте. Все спали, только Вовкин глаз блестел мне из клетки. Я подошла к попугаю, наклонилась к нему поближе и сказала:
- Как быть-то теперь Вовчик, что делать-то?
Вовка молчал, верный мой собеседник склонил голову на бок и молчал.
- Вовик, мне и жутко хорошо и жутко плохо, у тебя так бывает?
Он упорно молчал.
- Ну Вовка, скажи мне доброе слово, маме своей.
Вовка распушил свой хохолок, распрямился, кляцкнул клювом и произнёс во всё горло:
- Дрррянь!
Я села на диван и расплакалась. Меня буквально трясло от рыданий, а Вовка, вдохновлённый моим плачем радостно заливался:
- Дррянь! Дррянь! Дррянь!

ГЛАВА 6.

УБЛАЖЕНИЕ ДЖОКОНДЫ..

Утром в четверг я чуть не проспала на работу, но как бы ни спешила, Вовке я решила отомстить за его подлые обзывки. Я подошла к клетке с милой улыбкой, протянула руку к прутьям, попугай тут же охотно скользнул по жёрдочке ближе ко мне, я сложила пальцы будто протягивая ему лакомство. Он зажмурился и приоткрыл клювик. С нежной улыбкой я запихала в его клювик кусок сухой промокашки. На тебе, жлоб несчастный.
- Fuck you, fuck, fuck! – истошно заорал Вовка.
- Ах ты ещё и ругаться по-иностранному вздумал, - совсем разъярилась я. Взяла с дивана плед и накинула на клетку. - Вот тебе вечная ночь, птица безмозглая. Унесу из гостиной, выселю в туалет, не будешь больше смотреть телевизор.
Так и ушла на работу оставив попугая в темноте под пледом. Шла, а у самой все поджилки тряслись, вот это я, вот это дала, взяла и прыгнула в омут. Как теперь до субботы дожить?


Днём позвонил Влад:
- Ирина, ты меня конечно извини, это не моё дело, но как друг я бы хотел посоветовать. Валера конечно неплохой симпатичный парень, и специалист хороший, но вот с женщинами.... Как бы тебе это помягче сказать, у него одновременно может быть несколько женщин. Он мне родственник, я бы не хотел о нем ничего плохого, но считаю своим долгом тебя предупредить. Да, и в воскресенье допишем плодородие?
- Разве мы ещё не все фрукты съели? Я благодарна тебе за заботу, но это действительно не твоё дело.
- Я прошу прощения. Так как же насчёт воскресенья, сможешь в три часа дня?
- Я постараюсь, позвоню если не смогу.

Я повесила трубку с громким треском. Я была такая злая на него. Но обязательно надо испортить женщине настроение. Ну непременно. Что за характер такой? Не буду обращать внимание. Ну его к чёрту, даже расхотелось ему позировать.
Дома моя отрешённость от внешнего мира не давала дочерям покоя, они так и крутились подле меня, то одной надо что-нибудь, то другой. То поболтать, то поплакаться на подружек. А мне так трудно отключиться от своего ожидания субботы на всякие внешние дела и разговоры.
- Ну отвяжитесь, не видите, мать устала, сейчас нафарширую вам перцы и спать лягу.
- Отвяжитесь все, стоять смиррно, мать твою, кому говорю, всем стоять!
- Господи, кто птицу открыл? Научили всякой дряни, теперь мне терпеть.
- Дррянь! – радостно подхватил Вовка.
- Если ты не заткнёшься, я скормлю тебя кошкам, - свирепо пообещала я глядя попугаю прямо в его бесстыжие глазки.
- Fuck you, fuck!

Тут нервы мои не выдержали, я открыла клетку настежь и буквально вытащила попугая за ноги. Он испуганно вертел головой ничего не понимая.
- Мама, ну чего ты, он же не понимает, что говорит, - вступилась за Вовку старшая дочь.
- Его беда в том, что я понимаю, - не унималась я.
Ещё минута, и я бы наверное отвернула ему башку, но кот оказался шустрее, он ловко подпрыгнул и цапнул попугая зубами за хохолок. Полетели перья, я от неожиданности отпустила хватку, и Вовка взмыл под потолок. Не велика высота конечно, но нам не достать. Покрутившись немножко по комнате Вовка уселся на шкаф. И оттуда взирал на кота. Тут на поле боя выступил наш второй кот, помладше и поизворотливее. Он не стал думать, он просто прыгнул сначала на стол, потом на шкаф. Что тут началось! Попугай метался по комнате, садясь на разные предметы, коты как безумные следовали его передвижениям, совершая немыслимые пируэты в воздухе. Вся эта возня разбудила псину и она начала истошно лаять. В общем весело. Я же говорила, что у нас не соскучишься. В довершение всего я нечаянно наступила на черепаху и упала. Но я-то отделалась лёгким испугом и синяками, а бедную Марфу пришлось везти к ветеринару.


Но субботы я всё-таки дождалась. Валера не позвонил ни разу. И я начала сомневаться, а помнит ли он что ещё ДО назначил мне свидание в кафе. Конечно я одела свой лучший костюмчик, который мне очень идёт, так все говорят, навела боевую раскраску, приструнила свою шевелюру. И пошла, и пошла. Ой, самой смешно, как девчонка, ей богу. Но не в моих манерах отступать. Теперь я пру напролом, однажды сломав забор. При подходе к подвальчику сердчишко заколотилось, обидно всё-таки, если он не явится. Но он явился. Он сидел за столиком прямо напротив входа рядом с миловидной молодой женщиной. А, вот и вторую привёл, злорадно подумала я. А чего уж теперь стесняться, напролом так напролом. Уверенной походкой я подошла к ним, Валера встал мне навстречу, протянул руку, задержал мою ладонь в своих. Потом представил спутницу:

- Знакомься Ириша, это моя сестра Рита.
От сердца отлегло немного. Рита улыбалась, но насмешки в улыбке не было.
- Валерик так много мне о вас рассказывал, прямо как Есенин воспевал. Садитесь, будете чего-нибудь пить?
Я сомневалась. Мне почему-то хотелось произвести на неё хорошее впечатление, и я не знала какой ответ ей понравится. Валера меня выручил:
- Конечно будет, суббота ведь, вечер. Ириша я тебе принесу коктейль «Голос ангела», хорошо?
- Неси.
- Ирина, можно спросить, вы кем работаете?
- Я менеджером. А вы?
- Я всего лишь бухгалтер. Но это так, для хлеба корочку получила. А вообще-то я художник. У нас вся семья по этой части, папа наш рисовал, дядя Влад тоже, как вы уже знаете, и я.
- А меня господь талантами обделил, - добавил подошедший Валера. – Мне больше ничего не остаётся как корпеть над компьютером, чинить там всякие модемы, платы и пр.
- Он хитрит, Ирина, не так уж его и обделили. Он делает классные фотографии, особенно портреты.
- Да, Ирочка, я так расписывал Рите тебя, что ей захотелось взглянуть, ей тоже натурщица нужна.
Ах вот оно что. Так это ж, выходит он меня сюда позвал только, чтобы сестре своей показать. По улицам слона водили, как видно напоказ. Я чуть не встала тут же, без разговоров. Но не так воспитана.
- Знаете, я бы действительно вас пригласила, Валера прав, в вас много чего можно писать.
Во мне вообще всего много, хотелось мне сказать, только не про вашу честь.
- Конечно я не то что Влад, и выставок не было и работы мои не продавались. Поэтому платить так, как он, я не смогу. Но я не требовательна, только полчасика посидеть на стульчике, я сфотографирую, потом по фото писать буду.


Знаю я вас, только посидеть, только постоять, а потом снимите трусики, так лучше, проходили. А Рита продолжала щебетать:
- В вас есть что-то от Джоконды.
Приехали, теперь Леонардо. Нетушки, я лучше останусь Хеленой Рубенса.
- И ещё в вашем облике совмещена женщина-мать и женщина-соблазнительница. Очень интересное сочетание. Наверное это Влад и хочет отразить. И руки, какие нежные красивые руки. Ну точно Джоконда.
Она что из дурдома сбежала? Скоро они меня на кусочки разрежут и поделят, каждый будет свою часть писать. Ну и семейка. И тут Валера меня спас. Он наклонился к моему уху, и прошептал почти касаясь его губами:
- Скорей бы она ушла, златовласка моя, я так соскучился.
От его шёпота меня обожгло огнём. Да уж, скорей бы она ушла.
- Ритуля, Ириша даст тебе телефончик, и ты беги, а то родители заждались, ты забыла что они ждут тебя на дачу ехать?
Ритуля надула губки, но послушно встала, взяла из моих рук написанный на салфетке номер телефона и пошла к выходу, постоянно оглядываясь. Когда она наконец-то вышла из кафе, Валера сел совсем близко ко мне, чуть ущипнул губами мочку моего уха, обнял меня за плечи:
- Ты русалочка, моя прекрасная Ариэль, ты бы знала как я хочу с тобой взлететь к небесам, но я терпеливый. Ну рассказывай, как провела эти дни до встречи.
Тебя ждала, встречи ждала, хотелось мне сказать. Но вместо этого я стала нудно и долго рассказывать о работе, потом вспомнила смешной переполох дома и рассказала Валере как мы дружно, дети, звери и я ловили попугая. А он, хитрюга, сам в клетку забился. Понял, что там безопаснее. Да, у нас клювом не щёлкай. Валера зашёлся смехом, я тоже засмеялась, вспомнив инцидент. Вдруг он замер, перестал смеяться и смотрел куда-то ниже моего подбородка.
- Что, что такое? – забеспокоилась я.
- Ты бы знала как возбуждающе колышется твоё декольте во время смеха.
- Ну ты скажешь.
- Ириш, я сейчас умру, если мы с тобой немедленно не уединимся. Тебя не обижает такая моя откровенность?

По-моему моё покраснение говорило само за себя. Нечего и спрашивать. Мы допили коктейли, поднялись и пошли к выходу. Уже на улице я спросила:
- А куда мы идём?
- Чудачка, куда угодно, где только ты да я. Ко мне конечно.
Я не ожидала, что он так быстро меня пригласит к себе. И решила не хитрить а спросить напрямик:
- А ты один что ли живешь?
- Один. Разве я повёл бы тебя домой, если бы жил не один.
- Влад мне сказал, что у тебя одновременно не одна женщина. – моя месть Владу за испорченное настроение.
Он так заливисто рассмеялся.
- Ну это он явно преувеличил. Но я его понимаю, он из зависти. Такая жарптица уплыла.
- Нет уж, ты реши однажды и навсегда, русалочка я или птица.
Запрыгивая вслед за мной в троллейбус он прокричал:
- Ты жарптица моей мечты, явившаяся мне в виде златовласой русалки.
- Да уж, русалочка, ты хоть представляешь, что если такая как я махнёт хвостом под водой, им всем потом погибнуть под цунами.

Его смех привлёк внимание к нам пассажиров автобуса. Поездка пролетела незаметно в шутках и взаимных безабидных подколках. Давно я так не смеялась. И вообще не помню, когда мне в последний раз было так весело. Мы уже входили в подъезд, когда смех сменился волнением. Хорошо хоть бельё лучшее надела, успела подумать я.
Он не рвал с меня одежды как это в кино показывают, он вообще не торопился, он всё делал обстоятельно. Снимая с плеч блузу он нежно проводил руками по плечам, осторожно, будто хрусталь, целовал шею. Он как-то по-особому гладил спину, неизбежно останавливаясь как перед пряжком, над ягодицами. Руки его были такими тёплыми и мягкими, без шероховатостей и заусенцев. И снимая бельё Валера касался кожи словно боясь обжечься, потом все смелее, всё настойчивее. На сей раз я не казалась самой себе богиней плодородия, напротив, он обращался со мной как с девственницей, бережно, боясь спугнуть. Мне казалось, что скажи он сейчас: спрыгни с окна, я бы спрыгнула. Потом он мыл меня в ванне, вытирал и заворачивал в пушистый халат. А потом достал из холодильника совершенно обалденный салат, и мы ели с одной вилки, и запивали салат вином. Я совершенно забыла где нахожусь, сколько мне лет, сколько времени прошло, и почти забыла как меня зовут. Потому что он называл меня то Ариэль, то Джокондой, то жар-птицей, то Афродитой. Когда он целовал что-нибудь на мне, какой-либо кусочек моего тела, мне казалось что я улетаю, странно, но я совсем не ощущала своего веса. Он заставил меня поверить что это прекрасно, то, что я всегда ненавидела в зеркале, это было прекрасно! И я поверила, представляете, я поверила.

С ним я готова была поверить всему. Тем сложнее было просыпаться ото сна. Я чувствала себя спящей красавицей, пробуждающейся от векового сна, только наоборот. Представляете, просыпается принцесса, в памяти прекрасный дворец полный нарядно одетых людей, и стоило ей открыть глаза, как она увидела замшелые стены, грязь и бродяг в драных одеждах. Примерно так я воспринЯла внешний мир после чудных улётов с Валерой. Вот он, мой долгожданный кусочек счастья, тот самый глоточек, о котором я совсем недавно только мечтала. Не расплескать бы только, пусть подольше сохранится его сладкий вкус на губах, которые у меня, чтоб вы знали, нежнее фиалок. Так вот иду я такая вся наполненная в прямом и переносном смысле домой. Только захожу в комнату как слышу уже привычное:
- Fuck you! Fuck!
- Ах ты сволочь ты этакая, вот заладил
Вовка тут же радостно подхватил:
- Сволочь, сволочь!
Нет, ей богу, никогда не покупайте говорящих попугаев, вы себе не представляете в какой кошмар это может превратиться. Только Вовку заткнула, как звонок телефона:
- Ирина, ты помнишь что у нас завтра сеанс?
Это Влад. Конечно я забыла, не до ваших сеансов, у нас свои сессии. Тем более что я договорилась назавтра с Валерой поехать на природу.
- Извини, я как раз хотела позвонить и сказать, что завтра я никак не могу.
- Если ты из-за Валеры, то совершенно напрасно, я только что с ним говорил, он вызван на работу назавтра. Он просто ещё не успел тебе позвонить. Хочешь я ему трубку дам, он у меня.


Что-то мне это странным показалось.
- Ириша, это я. Меня на работу позвали, пикник отменяется, в следущий раз, ладно?
Звучал он как-то совсем не убедительно. Я постаралась себя не загружать лишними сомнениями, вызвали так вызвали. Но стало немножко грустно, сбили мой подъём, что даже Вовке не удалось с его факом. Я бледно сдалась:
- Ладно, я приду в три. И ты мне должен за предыдущий сеанс.
- Конечно-конечно, я не забыл.
Повесила трубку, вгрустнулось. Вечная качель чувств с этими мужчинами, вверх-вниз, вверх-вниз. Я уже успела позабыть.
- Мамааа! – жалобно пропел Вовка.


ГЛАВА 7.

КАК СЛАДОК МИГ ПРИМИРЕНИЯ.

Если бы вы знали как мне не хотелось идти «дописывать плодородие». Ну прямо ноги не несли. Но я человек слова, раз обещала, надо. С гораздо большим удовольствием я бы повалялась на диване дома. Не могу сказать чтобы меня не искушало желание поднять трубку телефона и позвонить Владу, прикинуться больной например. Но как всегда вид неподвижного мужа на диване с пультом сподвигнул меня уйти из дома. Девчонки разбежались, сын уже неделю с дачи не приезжал, а бдеть над телом мне не хотелось. Ещё ворчать начнёт, или есть просить. Нет, буду на тахте картинки в журналах рассматривать. Пусть с меня плодородие пишут. Самое обидное, что муж даже не спрашивал, откуда у меня появляются дополнительные деньги. Будто его это совершенно не интересовало, да что говорить, всё моё существо его совершенно не интересовало. Я одевалась в нашей тесной комнате, в которой мы сосущестовали уже столько лет, подошла к комоду за серьгами. И услышали-таки голос мужа:
- Отойди, не стеклянная.
Я продолжала надевать серёжки молча, не реагируя.
- Отрастила телеса и весь экран застит.


Ах вот ты как. Мне хотелось развернуться и врезать ему как следует. Но порыв быстро прошёл. Я уже давно не обижалась на подобные выпады, пусть себе злобится. Страдания сменились полным равнодушием, и его мнение меня больше не задевало.
Только когда я вышла на улицу, почувствовала, что на глаза наворачиваются слёзы. Чёрт, как бы так научиться не регировать совсем на чужие выпады. Мне нужно было срочно получить заряд уверенности в себе, услышать комплимент в свой адрес. Я почти бежала до остановки троллейбуса. На пятый этаж Владика я взлетела, и уже не выравнивая дыхания нажала кнопку звонка. Влад открыл быстро, не заставил меня ждать. Улыбался приветственно, угостил капуччино. Затем провёл в ателье, прогнал за ширму, раздеваться. Я старалась не смотреть в зеркало, в ушах ещё звучали пренебрежительные слова о телесах. Плюхнулась на тахту на живот. На подушечке услужливо лежал новенький журнал «Караван историй». Прекрасно, буду бездумно смотреть дорогую рекламу и читать про чужую красивую жизнь. Я мельком глянула на Влада, он как-то подозрительно смотрел на меня, будто выжидая. Его я уже не стеснялась, как старого знакомого доктора.

Открыла журнал и там они были вложены, эти паршивые снимки. Конечно, я ни минуты не сомневалась, что художник положил их туда не случайно, а специально для меня. На снимках был Валера, без одежды и не один. На первом снимке он лежал в обнимку с белокудрой девицей с фигурой манекенщицы. Девица лежала спиной к камере, её точёная талия и персиковая попа были обращены зрителю. А Валера лежал облокотившись на подушку, положив голову на руку лицом к снимающему. Он улыбался, одна его нога была закинута на девицу. Он был гораздо крупнее её и потому его обнажённый профиль не был скрыт её тщедушной фигуркой. На следущем снимке Валера сидел на стуле в профиль, опять же нагишом. Напротив его так же на стуле сидела женщина, тоже обнажённая, молодая, красивая. Они сидели рядом, лицом друг к другу, голые колени их соприкасались, тела были наклонены в направлении друг друга так, что её стоячая молодая грудь почти касалась груди Валеры. Продолжать? Не могу сказать чтобы это были порноснимки, нет, ничего непристойного, но у меня внутри всё упало. Не хотелось ничего спрашивать у Влада. Может и стоило. Одно могу сказать, что самоуверенности мне это совсем не прибавило. Не того я ждала от сеанса позирования в качестве богини плодородия. И что-то так обидно стало, а пошли они все, реветь потянуло. Вот ведь гад какой, надо было всё испортить. Я не выдержала и банально так разревелась, как девчонка двадцатилетняя, в голос. Уткнулась лицом в подушку с журналом и поливала слезами все эти гадкие фотографии. Потом-то я представила себе картинку с выставки: лежит тётка голая с попой на всю тахту, и ревёт. Как Влад не расхохотался, уму не постижимо. Он подлетел ко мне, встал на коленки подле меня, по голове гладил и приговаривал:


- Поплачь красавица моя, поплачь, легче будет. Я ведь как лучше стараюсь, для тебя стараюсь. Он никогда по-настоящему не оценит тебя, не сумеет, молодой ещё, убежит рано или поздно за девицей какой. Да и не художник он, не понимает в красоте ничего. Я бы тебя на трон посадил, в королевны возвёл, только скажи, только позволь. Он уже не по голове меня гладил, а по спине, по плечам. – Я такой портрет сделаю, все критики позавидуют, все красавицы поблекнут.
Нет, не хотелось мне отомстить Валере, совсем не хотелось. Единственно чего мне хотелось, так это бежать от этого позора, бежать подальше от его глаз масляных, рук липких. Не нужны мне ваши комплименты, ваши сравнения. Подавитесь. Я рванула к ширме, он пытался меня остановить, хватал за руки, за талию, куда попадал. Но обернувшись я окатила его таким взглядом, что он отстал. Сник как-то. Я молча оделась и вышла, почти бегом слетев с лестницы. Шла не глядя под ноги. Ну вот, и кончился роман мой. А что ты хотела, говорила я себе. Просила глоточек, вот и получила. Хватит, чтобы не захлебнулась отняли кувшинчик. Почти успокоилась, дойдя до дома. Зашла в прихожую, слышу, что в гостиной голосов много, значит дети дома. На кухне кто-то орудует, не иначе муж решил себя покормить. На пороге появилась младшая дщерь:

- Мама, у нас интернет накрылся.
- Вы что шутите? Это же мой единственный выход в мир, моя отдушина, защитная
расщелина, спасательный круг.
- Не волнуйся мамулик, - появилась головка старшей в дверях. – представляешь, мы позвонили на фирму, и они мастера тут же прислали, это в воскресенье-то.
- Замечательные у вас девчонки, - и за спинами дочерей появилась фигура Валеры.
Я осталась безмолвной. Даже здрасьте для приличия проронить не сумела. Сознаюсь, в подобных ситуациях ещё не бывала, как себя вести не знала, артисткой была посредственной, можно сказать провинциальной. Посему быстренько ретировалась на кухню. Там муженёк пёк пироги, ух, прорвало его некстати. Дым коромыслом, мука облаком, капуста шкворчит на плите. Куда бедному крестьянину податься? Пошла в свою комнатку, два на три, три на два.
- Мамаа! Жрать! Дррянь!
О, сыночек пернатый проснулся.
 
- Ну что Вовчик, где же твой знаменитый завершающий возглас на иностранном языке? Что, позабыл? Я могу напомнить. Я тебя сегодня и новым замечательным словам научить готова. Сейчас начнём, или попозже?
Вовка крутил башкой, пялился на меня бусеничным глазом, даже крыльями помахал. Чтобы заткунть ему клюв, я сбегала на кухню за яблоком, порезала мелко и стала кормить бестыдника. В комнату заглянул Валера:
- Хозяйка, принимай работу.
Глаза его улыбались мне, как ни в чём ни бывало. Я старалась не смотреть ему в лицо. Интернет работал, как могло быть иначе, он же специалист своего дела, да специалист-многостаночник.
- Сколько я вам должна? – насколько могла ледяным тоном спросила я.
- Для вас, красавицы, бесплатно.
- Как хотите. До свидания.
- До свидания, коли так.
Он всё пытался поймать мой взгялд, но я была неумолима. ДонЖуан проклятый. Попалась как школьница. Дура, как есть дура.

На следущий день на работе я кидалась на всех как кикимора, не пропустила ни одной чужой ошибки. Джемпер одела свободный и брюки, хватит декольте выгуливать, ничего хорошего из этого не выйдет. Хоть и пыталась отвлечь себя на деловые мысли, а глаз так и косил на мобильник, лежавший хладным трупом на столе. Ну не звонишь и не надо, гуляй со своими вешалками. И тут он задребезжал, противненько так затрясся на столешнице, сотрясаясь всем телом. Я взяла звенящий предмет в руку и заткнула его нажатием кнопки:
- Алло!
- Ариэль, это ты? Что случилось, златовласка? Что-то мне твоё лицо вчера не понравилось.
- Не нравится, не ешь. – отрезала я.
- Что случилось-то? Я соскучился уже. Жаль, что меня на работу вызвали. Погода была как раз для пикника. Ну ничего, в следущий раз.
- Следущего раза не будет, я никуда с тобой не поеду.
Всё, я сказала. Мобильник опять молчал как клизма. Ну и чего я сделала? Не могла по-нормальному объясниться. А чего объясняться? Всё сказано. Слушать что ли его оправдания. Дурища, ну чего разухабилась-то, какая разница, кто у него раньше был, сама-то ангел что ли, или девственница какая. Я уже пожалела, что так погорячилась. А вот обидится и больше не покажется. И снова мобильник заверещал.
- Алло! Ира.
- Ирочка, это я Рита, Валерина сестра. Я насчёт позирования. Может вы придёте ко мне завтра вечером сразу после работы? Мы бы посовещались и решили, как быть с фотографированием или позированием. Не люблю по телефону договариваться, лучше воочию. Чайку попьём. А можно мартини, вы любите мартини?
- Могу и полюбить.
- Ну вот и чудесно, приходите, я вам свои работы покажу.

Я использую её, или действительно позировать собираюсь, думала я по дороге. Рита жила в центре, в шикарном доме, называемом правительственым, в нём жили все шишки, работники мэрии и пр. Там, говорят, бассейн был под домом. Квартира у Риты метров сто квадратных, да ещё и ателье отдельно под крышей.
- У тебя есть семья?- осмелилась я спросить.
- У меня муж был, он в мэрии работал, министром стал потом между прочим. А квартиру мне при разводе оставил. Детей у нас не было.
Мы пили мартини и она рассказывала про свои работы, про то, что всю жизнь мечтает стать настоящим художником, но так как на случайные заработки не проживёшь, приходится работать бухгалтером. Я всё украдкой осматривала её квартиру. Странно, но обстановка, интерьер, во многом напоминал интерьер Валериной квартиры. Мы поднялись в ателье. На стенах висели полотна и повсюду были скульптуры, вроде бы глиняные, я не специалист.
- Вот, смотрите, я с вас такого типа писать хочу.
И она подвела меня к серии картин. О боже. Композиции полотен были списаны с тех самых фотографий, что показывал мне Влад. Те же позы, расположение рук и ног, лица слегка размыты, не узнать, но написано в какой-то неизвестной мне манере. Вроде бы мазня, но чем-то очень задевает, мне понравилось. Мне понравилось во сто раз больше, чем премированные картины Влада. Чем критики думают? Увидев, что я пристально рассматриваю голые фигуры, Рита сказала:
- Ты не поверишь, мне тут брат позировал для этих картин. Еле уговорила Валерку раздеться в присутствии посторонних женщин, он оказался таким стеснительным, ужас, не ожидала. Он отказался часами лежать в объятиях обнажённой натурщицы, поэтому я их фотографировала, а потом по фото писала. Потому я и тебе это предлагаю. Он наверное рассказывал тебе, как потом долго со мной не разговаривал за то, что не предупредила, что рядом будут женщины и тоже обнажены.

У меня пропали эти фотографии, наверное Валерка стащил и уничтожил. Он всё шутил, что я храню компромат на него для будущей жены.
Убью Влада, честное слово. Мне хотелось ей крикнуть: Риточка, для вас я тут же разденусь, рисуйте. Всё, не буду больше к Владу ходить, и денег мне его липких не нужно и вообще он рисовать не умеет. Вон какие у Риты фигуры нежные, а у него сплошные круги. Я уже беседовала с ней, как с родной. Мы быстро договорились о сеансах, я согласилась позировать подолгу и в каком виде она пожелает, а Владу фиг. Рите я этого не сказала, но она узнает так или иначе.

Я уходила довольная собой и новым знакомством. Спустилась с последней ступеньки перед тамбуром и почувствовала за спиной чье-то дыхание. Меня крепко взяли за плечи. Кричать или не кричать, вот в чем вопрос. Он развернул меня к себе так быстро, что я не успела и испугаться как его горячие губы уже прижимались к моим. «Русалочка, - шептал он, - радость моя, что же ты меня отталкиваешь, я уже не хочу без тебя, я только тебя во сне вижу.» Всё, раскисла, потекла, не сопротивляюсь. Сдаюсь.
Мы ехали на троллейбусе к нему домой.
- Я узнал, что ты к Рите придёшь и решил подкараулить. Испугался я, в самом деле испугался, что вырвалась жарптица. Что было то?
- Ничего, - улыбалась я, - ПМС наверное.
- Ааа, - понимающе протянул он. Сейчас нет?
- Нет.
- Тогда иди сюда, - он обнял меня своими ручищами. Боже как я соскучилась.
Домой кралась в темноте. Зашла в тёмную квартиру, на цыпочках прошла в ванную, умылась, почистила зубы и в постель. Но не учла, что прошмыгнуть надо мимо Вовкиной клетки. Он не спит, подлец, бдит. Учуяв меня, конечно же голос подал свой нетихий:
- Классно! Убойно, классно!
- Точно, Вовик, ты прав, как всегда, а теперь fuck you, спать пора.

ГЛАВА 8.

СОВРАЩЕНИЕ ДЖОКОНДЫ.

Всё-таки как тошно сидеть на совещании. Тем более, когда это и не совещание вовсе, а монолог начальницы. Ей по фиг, что мы думаем, она вещает, поучает и наставляет, а называет это всё совещанием. Зевать стыдно, меня с её места видно. Еле терплю. Мысли бродят где ни попадя. Например вспоминаю, как вчера Рита показала мой портрет. Она его сделала в подражание Дега, я сижу на табурете спиной к художнику, конечно обнажённая, вы уже поняли, что меня иначе не рисуют. Руки задраны вверх, я будто причёску поправляю или потягиваюсь. Тело чуть повернуто к зрителю так, чтобы часть одной груди вырисовывалась. Я думала честно говоря, что порнуха будет. Спина моя широкая и попа, расползшаяся по табурету. Но Рита так очаровательно всё написала, что я сама себе понравилась, и не уменьшая ничего, не приукрашивая. Просто чудно, Валерка сказал, что так и тянет рукой по этой попе провести, погладить. Ну он скажет, вы ему верьте. Я постеснялась сознаться, что мне понравилось, умно прокомментировала:
- Качественно прописаны детали. – И всё, далее распространяться не стала. А у самой крамольная мысль появилась – и правда красивая.


Вы не смейтесь, у меня крыша не съехала, вот увидите, поймёте. Теперь с большим энтузиазмом будем вторую картину делать. Рите нравится делать как бы пародии на известные картины, ну вроде тех фото в Караване историй, где копируются старые полотна в композициях. А Рита берёт только позу с известной картины, и всё. Теперь она ищёт как меня лучше уложить, чтобы видна была её идея, женщина-мать и одновременно соблазнительница. Это я, честное слово. Думаете я завоображала о себе? Ничего подобного, мне муж не позволит, он регулярно опускает своими комментариями. Тут и захочешь, не зазнаешься.
Я отключила звук в телефоне, но он трясся от звонка. Вот и сейчас я почувствовала как он задрожал у меня в кармане. Я вытащила его на свет божий, вижу, что на табло номер Валеры, не могу не ответить. Кнопку-то нажала, а сказать что-либо боюсь, даже шёпотом. Начальница может и взъерепениться если услышит, её не предсказать по настроению. Но он у меня умница, сам догадался:

- Я помню, что у тебя совещание, можешь ничего не говорить. Слушай. Я вот тут сижу на работе у экрана и о тебе думаю, представляю тебя рядом. Хочешь секс по телефону? Я сейчас с тебя медленно сниму джемперок, он тоненький да? Молчи, знаю что тоненький. Сначала по плечикам поглажу...
Ну как ему дать понять, что мне конечно приятно, но я на совещании и если краснеть начну, то все заметят. Стыдно же. А он себе продолжал, уже и брюки с меня снял. Кошмар, грубо бросать трубку тоже не хотелось, зачем обижать человека, внимание начальницы голосом привлекать тоже не климатит. Я уже на стуле заёрзала, что он думает, я железная. И тут прозвучал голос шефини:
- А вы как думаете, Ирина Кирилловна?
Я тут же нажала кнопку окончания разговора, инстинктивно, импульсивно, без умысла.
- Я с вами полностью согласна, - пропела я сладким голосом. А что мне ещё оставалось делать?
Смотрю, сотрудники глядят на меня как на врага. Что же такого она предложила?
- Ну и прекрасно, значит так и поступим. Совещание закончено.
Я чувствовала себя преступником. Народ расходился, на меня старались не глядеть, или мне так казалось. Не думала я, что мой роман может отразиться на работе. Шефиню я тихо ненавидела на этот момент и хотелось произнести Вовкину любимую фразу из американских фильмов. Я уже стояла в дерях, как услышала приторно-дружественный голос начальницы:
- Спасибо за поддержку, Ирина Кирилловна.

Не нашла другого способа реабилитироваться, как спросить напрямую у напарницы в кабинете, с чем же я всё-таки согласилась. Я честно ей призналась что мне звонил любимый и говорил очень интимные вещи, из-за чего я, понятно, и не слышала о чём речь на совещании.
- Так какого хрена ты согласилась?
- А что мне оставалось делать? Сказать: простите у меня тут секс по телефону?
- Да, что ты говоришь, такой значит разговор прервали. Это интересно, и с кем это, я его знаю?
Дёрнул чёрт, вылетело. Ведь молчала до сих пор. Теперь полетит ласточкой по фирме звенеть о моём телефонном сексе.
- Только Марина, не надо всей фирме рассказывать.
- А если не рассказывать, то как ты оправдаешься, что согласилась с ней о сокращении штата менеджеров? Да они всё сделают, чтобы тебя сократили.
- Это я на такое предложение согласие дала? Ужас, как же теперь выкручиваться?
- Придётся сознаться.
- Не поможет. Им-то не легче, ещё больше меня возненавидят. Господи, Маринка, как же я влипла.

На Валеру я не обиделась, хоть он формально и устроил мне увольнение. Он же не нарочно. Народ не угомонился, хоть Маринка и рассказала правду про мой ответ. Пришлось мне самой идти на ковёр и уволиться. Не дали бы спокойно работать, съели бы. Я пару дней в шоке была, есть не могла. На что жить-то? Ну старшую можно выгнать, она уже образование получила, ну у младшей часть получки забирать. Но сыну-то образование дать надо. А он оболтус, на бесплатное не попал. Где я теперь ему деньги добуду на учебный год. От папаши помощи мало, у него ЗП мизерная, да ещё и заначивает. В общем не опереться. С голоду наверное не умрём, но противно. Счастье конечно не в деньгах, но явно в их наличии. Через пару дней я взяла себя в руки, да и Валера не дал совсем духом упасть. Не переживай, - говорит, - пойдёшь в Плейбой сниматься, там знаешь сколько платят. Смешил меня как мог, шутил и балагурил. В гости приводил, ужином кормил, деньги не предлагал, слава богу, да я бы и не взяла. Но вернуться к Владу он меня уговорил. То есть сам это и устроил. Влепил тому по первое число за компромат липовый. Влад как раз получил заказ на ещё один триптих, хоть у него и предыдущий не закончен. Какой-то новый русский заказ сделал. Влад для него уже писал. Тот на даче устроил галлерею обнажённой натуры. Любит это дело. Для него Влад пишет в реалистической манере, прямо как Рубенс, со складочками, пупиками, сосками, а не пятнами и кругами. Так он только для души малюет. Короче проектов у него много, денег тоже заплатили авансом. Вот и пошла я к нему временно штатной натурщицей. Работка-то не бей лежачего. Причём в буквальном смысле. Полёживай себе. А тебе за это деньги платят.

Порой конечно надоедает, руки-ноги затекают. Но я терпеливая. Надо, так надо. Детям только постеснялась признаться чем занимаюсь. Сказала что уборщицей пошла в художественное ателье. Частично это было правдой, потому что я убирала это самое ателье, а иногда и квартиру Влада, да и Рите помогала. Только и переходила из одного ателье в другое. Они поделили меня по-родственному, два дня в неделю один и три другой, на следущей неделе количество дней менялось. Я разговаривать стала во время сеансов, устала журналы смотреть. Много нового для себя узнала про живопись. А позже Рита предложила мне книги про направления в изобразительном искусстве, статьи про художников. Время сеансво полетело быстрее, особенно у Влада. Рита была более требовательна, она заставляла сидеть в очень неудобных позах, не почитаешь. То руки всё время вверх, то тело изогнуто так что мышцы болеть начинают. Она фантазёрка. Вообще мне показалось что Влад больше ремесленник чем художник, он как попросят так и сделает. А Рита всё своё видение пишет, не подстраивается. Может потому и не продаётся. Не обходилось и без эксцессов. На Влада периодически нападал приступ влюблённости в мою натуру. Он начинал бегать вокруг меня с охами вздохами, руки тянул, норовил потрогать, умолял, обещал золотые горы. Потом затихал, признавал поражение и опять смотрел на меня взглядом художника, а не мужчины.

Приходилось то и дело грозить уходом. Валера только смеялся, его не пугали притязания дяди на меня. То ли в себе уверен был, то ли вообще не ревнив. После каждого свидания с ним я как заклинание повторяла про себя: только не влюбиться, только не втюхаться. Спокойно, без излишних эмоций. Стоило начать ждать звонка, как он пропадал, или подумать о совместном будущем, как он бросал небрежную фразу насчёт того, как он хочет один бродить по свету. То же мне, странствующий рыцарь, а Дульсинея как же? Я старалась не обижаться и не брать в голову. Хорошо сейчас и ладно, но периодически та часть во мне, что когда-то верила в вечную любовь, начинала тихо поскуливать.

Оказалось, что можно жить на мои заработки натурщицы, хоть и не Клаудия Шиффер, а платят. Влад организовал мне сеансы и у других друзей-художников. Меня даже одетой рисовали. Или в тряпки замотанной, как римский император. Я слушала комплименты художников уже с дежурной улыбкой и осознанием того, что слышали такое, слышали, придумайте новенькое. Но когда я увидела, что сотворил из меня Влад для нового русского, мне чуть плохо не стало. Нет, с фигурой всё в порядке, но он пририсовал мне лицо Джоконды! Я лежала на смятых простынях, лицом к зрителю, почти на спине, все мои телеса очень натурально разваливались по плоскостям, аппетитно и откровенно, но одна рука не скажу на каком месте лежала. Срам. Клянусь, я так не позировала. Лицо Джоконды было слегка прибалдевшим, но улыбка срисована у великого мастера. И называлось это бесстыдное полотно «Разоблачение Моны Лизы». Я конечно понимаю, что теперь меня никто не узнает, ну разве что Валера, но я-то знаю, что с меня писалось. Я не выдержала и сказала Владику, что я думаю по этому поводу. Он лишь плечами пожал, что мол как заказывали. У этого миллионера сексоргии проводятся что ли в этой галерее. Да, вот и доверяйся творческим личностям. Мне не хотелось, чтобы Валера увидел сиё производение. Но он конечно видел, сказал: весьма откровенно, не вози этого Влад на выставки, Леонардо жалко.

 
А вот Рита приятно удивила в который раз, она создавала красивые образы, без пошлостей, пусть я и кривоватая была на её картинах, зато прилично всё, и волосы мои как солнце вокруг головы. Даже Валера вдохновился:
- Давай я твой портрет сделаю, фотографию. Одетой конечно.
Я согласилась, хоть и подмывало спросить: а почему одетой? Он долго меня усаживал, придумывал декорации, менял освещение. Потом всё-таки велел снять блузу, чтобы плечи видны были. Лямки от лифчика спустила. Думала это игра такая. Нет, он правда фотографировал. Голову всё поворачивал то так то сяк. Наконец остался доволен. Потом подошёл, поцеловал в шею, шепнул: не могу больше созерцать, как руками коснулся, я улетела, волшебник.


А потом была местная выставка. По поводу какого-то юбилея союза художников. Надо сознаться, что я боялась идти. И Валера меня уговорил. Пойдём, говорит, до открытия, пока зрителей нет. Дело в том, что там выставлялись оба, и Влад и Рита. И мне было интересно во-первых, что из меня они выставят, а во-вторых, как оно рядом смотрится. Ну «Богиня плодородия» смотрелась шикарно. Фрукты будто прямо из меня вываливались, виноград на грудях, класс, и бананы у живота складки скрыли. Венок он мне на башку пририсовал из каких-то листьев, здорово украшает. Лица не узнать, тоже хорошо, не обиделась. И арбуз мне идёт, помню какой сладкий был, и как Валера его с меня слизывал. В общем меня у Влада было много, во всех видах, и натурально и мазками, не понять что, но я-то помню, где и как лежала. Не стошнило бы публику от такого обилия моего тела. Потом перешли на Ритины работы. Там все более воздушно, больше намёков, серия «Подражания авторам» содержала меня в количестве трёх картин. Везде очень прилично, прикрыто срамное, обнажено элегантно, без выпячивания. Я так себе нравилась, что хотелось подписи: лежит или сидит такая-то. И нашлась даже картина с меня художника, у которого я и была-то один раз.

Мы пришли с Владом перед самым открытием и остались чуть-чуть после. Народ шёл не толпами но равномерным потоком, я старалась на всякий случай отворачиваться, но одна фраза до меня долетела, какой-то мужик подошёл к Владу и спросил: слушай, где ты нашёл такую шикарную натуру? У меня есть клиент, именно это заказывал. Я обыскался, худых хоть отбавляй, а таких замечательно округлых нет. Он так и сказал – замечательно округлых.
А через неделю как-то пришёл Валера к Рите, где я тогда возлежала и сказал:
- Ну всё, русалка, выходим на международную арену.


ГЛАВА 9.

ВИВ ЛА ФРАНС.

Я уже третью неделю валялась на тахте у Влада, с утра до вечера, с коротким перерывом на обед. Я поражалась его работоспособности. Он получил заказ на картину из-за рубежа. А конкретнее из Франции, какой-то любитель обнажённой натуры, почитатель венер и мах, Рубенса и иже с ним, влюбился в моё изображение на полотнах Влада. Вы слышите, влюбился. Они так и сказали, представители министерства культуры. Ну теперь уже просто грех не зазнаться. Я не позировала, я лежала с сознанием того, что я хороша. Но у Влада на этот раз не шло. Он буквально вымучивал моё тело красками. Почему его заклинило я не знаю, но он начинал, замазывал и снова начинал. Он устал меня ублажать, стал нервным, почти истеричным, забывал поесть и меня покормить. Он был даже готов отказаться от затеи, но внушительная пачка долларов, выданная авансом мешала кинуть кисти в угол. Временами на него находило полное оцепенение, он не видел меня, не видел своего полотна, он сидел уставившись в одну точку и не моргая. Мне хотелось крикнуть ему: ей, давай пиши, я хочу попасть во Францию хоть в нарисованном виде. Очевидно дело было в том, что очень уж точно заказчик описал что он хочет, и позу и декорации и натуру. Что натура это я, сомнений нет, а вот всё остальное Владу не очень нравилось. Не понял он французской идеи. Валера ходил тучей, ему вся эта затея перестала нравиться. Во-первых я была занята целыми днями, во-вторых он ревновал. Да, да, он вдруг стал ревновать, что мои телеса увидят теперь даже во Франции. Ему вдруг резко перехотелось, чтобы я позировала обнажённой кому бы то ни было. С одной стороны лестно, а с другой, что за рабовладельческий строй. Я как-то даже уже поверила в свою новую карьеру.

Да и теперь, начитавшись книг по изобразительному искусству, я стала разбираться в стилях и направлениях, мне стало интересно узнавать картины конкретных авторов, угадывать почерк. Это всё Ритина заслуга, она не давала мне покоя, чего мол без дела лежать, когда можно одновременно просвещаться. Я теперь могла даже поддержать их беседу с Владом об импрессионистах например, или пуантилистах. Конечно Валерина нежность по-прежнему проникала под мой панцирь, но меня уже не колебали комментарии мужа. Кстати о муже. То ли ему наскучило лежать на диване, то ли Вовка достал своими воплями, но он как-то незаметно исчез. Именно исчез. Сначала в командировку уехал, потом в гости к маме, а потом приехал за вещами, собрал пару чемоданов и уехал. Не знаю куда, потому что не спрашивала. Гордость не позволила. Вы скажете глупо, может и так. Но мы уже столько лет жили молча, что это было даже естественным, его молчаливый уход. Прогрустила я это уже давно, сто раз в башке прокручивала причины и следствия. И реальность меня не испугала. Ушёл и ушёл. В любом случае это было бы одиночество вдвоём. Вот только смогу ли одна детей кормить. Но им я сказала:
 
- Значит так детки, папа наш ушёл. Заработки мои не бог весть какие, попрошу поучаствовать в хозяйстве. Старшая сразу сообщила, что она по какой-то программе уезжает за рубеж, будет там работать и учиться, не зря красный диплом имеет. Средняя поджала губы, но заявила, что не пропадём. Сынок почесал репу и промолчал, а на следущий день сообщил, что они с подружкой решили снимать жильё и жить на её зарплату пока он не выучится. Ну а если не хватит, говорит, руки ноги есть, работать пойду. Вот так мамочка, выросли птенцы, полетели по миру. Взгрустнулось мне, всегда больно пуповину резать, но придётся видимо и послед выкидывать. Не на необитаемом острове живём, а в мире мобильников и интернета. Тоска по детям и их детству затаилась где-то в груди, никуда от неё не денешься, но смотреть-то надо вперёд. А что у меня впереди? Полная неясность. У Валеры что ли спросить?
Но спрашивать я не стала, мы не из таких, не навязываемся. А он молчит про перспективу. Мужики они вообще такие, им сейчас хорошо и ладно. А нам же план нужен, ну хотя бы на ближайшие десять лет. Потому и детей рожаем, с ними сразу план есть на ближайшие двадцать лет. А тут как раз мои двадцатилетки позаканчивались. Новая эра начинается, а я не готова. Морально не готова. А тут еще Влад с его творческими поисками и капризами.

Лежу я месяц на тахте в мастерской, лежу второй. Дело с места почти не двигается. Краски изведено, море. Валера нервничает, уговаривает меня пойти на работу к ним на фирму, не то секретарём, не то распорядителем. А у меня уже слава Джоконды, я не могу всё это бросить. Так бы и лежала наверное в сомнениях на тахте утешая безысходного Владика, да французский заказчик оказался нетерпеливым. Он взял да и прикатил сам. Причём меня не предупредили. Я пошла на сеанс позирования как обычно, ничего не подозревая, но учитывая застой Влада не с раннего утра а попозже, с заходом к Валере. Мы с ним славно время провели, кофе попили с бутербродами, круассанов напекли. Вваливаюсь я вся такая розовенькая после свидания, довольная, с кошачьей улыбкой на устах, спинка выгнута, шейка обцелована. А в гостиной у Влада на диване сидит незнакомый дядька и благоухает. В буквальном смысле, такой сказочный аромат от него исходит, что мимо не пройдёшь. Рядом с ним на краешке дивана, как птичка на жёрдочке, женщинка сидит, худерюсенькая, смугленькая. А напротив них в кресле Влад восседает собственной персоной. Хотя неправильно сказала, в данном случае персоной был не он. Меня увидев, они все дружно вскочили. Влад сладко запел, он умеет таким елейным голоском:

- А это наша муза, Ирочка Кирилловна.
Женщина тут же залепетала на французском. А потом ко мне обращается уже на русском, но с акцентом:
- Клод Лавиньи, приехал смотреть как продвигается его заказ.
Что же не предупредили, собаки, я бы оделась соответственно, а тут даже без парфюма, прям из-под Валеркиного душа. Но виду не подаю, улыбаюсь сладко, ручку белую протягиваю. А он, господи боже мой, он её целует, ручку мою. И что-то по-французски лопочет. Женщина спешит перевести:
- Мсье Лавиньи говорит, что очень рад познакомиться с музой творчества многих русских художников, с настоящей русской бабой.
Что-о-? Это за что меня бабой называют. Мы так не договаривались. Хоть и иностранец, а обзываться не позволим. Влад поспешил исправить:
- Мадам Рабуа не очень хорошо владеет русским, так что ты Ирочка не удивляйся выбору слов. Она хотела сказать женщиной.

Ну тото же, выучите сначала язык, а потом уже переводить беритесь, так ведь и до международного скандала недалеко. Потом мсье Лавиньи долго и нудно рассказыал историю своей коллекции картин, своей страсти к изображению женского тела, рассказывал, что сам брал уроки живописи и даже неплохо пишет, но конечно не так чудесно, как Влад. Он уже побывал на выставке и укрепился в желании иметь моё изображение в своей галлерее. Он успел заметить, что вдохновение не посещает мсье художника. Но он догадывается, что в таких условиях трудно писать нечто впечатляющее, поэтому он предлагает нам с Владом отправится в его имение на юге Франции и там в тиши виллы и виноградных угодий наверняка родится шедевр. Yes! Хотелось мне закричать. Конечно родится, а как вы думали, ещё какой шедевр. Сказка - лежать в гущах виноградных плантаций и есть персики.

Путь до сказочной жизни как всегда тернист и долог. Сначала Влад почему-то сопротивлялся. Ну нашло на мужика, а мужик, что бык. Упёрся, в гробу я видел эту Францию, моё вдохновение только в моём ателье. Я боялась давить на него, а Валера подливал масла в огонь своими саркастическим выпадами. Странно, что меня ничуть не пугала предстоящая разлука с ним. Значит это не любовь? Я вообще старалась не задумываться над тем, что значат наши отношения. Мне было приятно, что рядом есть кто-то. Он притягивал меня как мужчина, с ним бывало весело и хорошо. Но порой я испытывала облегчение, когда свидание наше заканчивалось и я возвращалась домой. Мне не хотелось, чтобы он лежал на диване с пультом вместо исчезнувшего мужа. Если он вдруг не звонил в назначенное время, я попросту говорила себе, значит не хочет, и занималась своим делом. Моя жизнь не крутилась вокруг него. Может это я сознательно прятала сердцевину от возможного разочарования, а может не суждено мне больше влюбиться. По крайне мере перспектива позировать Владику на вилле во Франции звучала для меня гораздо заманчивее всех свиданий с Валерой. И он это чувствовал. Его это бесило, он не хотел мириться с тем, что я независима от его присутствия. Ему-то казалось, что я должна сидеть дома, как собака на привязи и быть готовой в любую минуту сорваться по его зову. Странное это состояние, когда вроде и тянет к человеку, и рядом хорошо, и встречи радуют, я уж не говорю про соврешенно обалденный секс, а не возникает такой привязанности, чтобы и в огонь и в воду. Может действительно нам дано так влюбиться только раз в жизни.

И только вечером у Риты в гостях я вдруг поняла, что меня смущает в отношениях с Валерой. Мы сидели все втроём, я, Рита и он. Разговаривали, обсуждали запор Владика, последние работы Риты, какие-то проблем на работе у Валеры. Внезапно я заметила, что им совершенно неважно, что я думаю по тому или иному вопросу, их не интересовало моё мнение, они беседовали друг с другом в моём присутствии и не замечали меня. Я была с ними лишь телом. Их обоих, и Валеру в том числе интересовало и волновало лишь моё тело. Я была телесным объектом и всё. Моё человеческое нутро оставалось за кадром. Валера был готов до бесконечности меня трогать, целовать, сыпать комплименты всем частям моего тела, но не разу не поинтересовался что я чувствую, не ощущаю в каждый отдельно взятый момент органами чувств, а что происходит в моей душе. Будто и нужно было мне обладать душой. Его устраивала оболочка, это то, что привлекло его внимание, что он готов был лелеять и любить. А настоящую любовь мы испытываем лишь тогда, когда к тяготению тел прикладывается и тяготение душ. Наверное так. Я не специалист. Влад по крайней мере откровенно восхищается телом как натурой, и не пытается сделать из меня свою собственность. А Валера готов предъявить права, но не выясняя моих потребностей. Вот это и держало меня на расстоянии, что толку распахивать душу, если туда только снега надует. Зато в панцире было удобно, чувствовать оболочкой и не тревожить сердцевину.

Я наверное в прошлой жизни была черепахой. Большой такой океанской черепахой. На мне ездили дети, взрослые, иногда кормили, мыли панцирь, стучали по нему, заставляя бегать. А в случае приближения опасности я быстро втягивала голову, и ни один враг не мог расколоть мой щит, надёжный клетчатый панцирь. Мне взгрустнулось, и я ушла домой, сказавшись на головную боль. Валера на этот раз даже не вызвался провожать, вероятно моё настроение нарисовалось на лице. А что толку провожать меня с плохим настроением, когда знаешь, что не отколется никакого веселья. Особенно было обидно в периоды месячных. Когда и так тяжко, всё болит и мир кажется блёклым, так было бы приятно просто посидеть рядышком у телевизора, или сходить в кино, да хотя бы в кафе, выпить чашку горячего какао и съесть пирожное. Сладкое, говорят, помогает пережить симптомы. Так нет, стоило ему узнать, что у меня безрадостные дни, как у него тут же вырисовывалось какое-то срочное дело. И я оставалась одна, наедине со своим настроением и недомоганием. Что-то я расплакалась тут вам. Вы не думайте, сознание того, что я тело без души для кое-кого, отнюдь не выбило меня из колеи. Меня ждала Франция. И даже если ничего изрядавонвыходящего со мной там не случится, побывать на юге Франции было бы здорово. Поэтому моя сверхзадача была повлиять на Влада и снять с него хандру. А раз мужчины видели во мне лишь тело, мы их этим телом и победим.

ГЛАВА 10.

Я ЛЕЧУ, ЛЕЧУ, ЛЕЧУ!

Дома, моя посуду я советовалась с Вовкой, как быть дальше. Даже клетку его принесла на кухонный стол, чтобы проще было беседовать.
- Ну что, спрашиваю, Вовчик, останешься тут без меня? Уедет твоя мама вдаль дальнюю, лежать уже не на тахте, а на плетях виноградных.
- Мама, мама, мама! – запел Вовка.
- Да, вот осталось только Влада расшевелить, как бы мне его паразита уговорить-то, губит ведь мою международную карьеру на корню.
- Паразит, паразит, паразит! – раздалось из клетки.
- Умница Вовка, как есть паразит этот творческий гений.
- Умница Вовка!
- Может тебя с собой взять на сеанс, даже не знаю, посмешишь его. О, я придумала.
Чем можно купить почти любого мужчину? Правильно, лестью. Скажем скромнее – похвалой. Вот я и занялась учить Вовика подходящим словам.

На следущий день я накрыла клетку полотенцем и мы отправились вдвоём вдохновлять на подвиги моего художника. Влад был совсем хмурым, не в себе. На меня почти не глядел, автоматически поплёлся в ателье, даже не заметил, что я с необычной ношей. В ателье я скинула полотенце с клетки. Попугай завертел головой и зачирикал что-то на своём, попугаячьем языке.
- Это что за птица? – удивился Влад.
- Да это мой попугай, он раньше, говорят, жил в музее, научился различать хорошую живопись от плохой.
- Ну не заливай, чтобы попугай понимал в живописи.
В это время я поставила клетку рядом с картиной «Богиня плодородия». И незаметно пошептала ему. Тут Вовка мой как закричит:
- Гений! Гений! Здорово! – не зря я весь вечер на него убила.
Влад чуть кисть из рук не выронил. Обернулся на попугая, тот вертел головой и орал:
- Гений, прекрасно, здорово!
- Ну вот, а ты говоришь не может понимать. Смотри, он сразу оценил твои художества.
Владу не хотелось возражать на сей раз, подействовало. Тут я решила включить артиллерию. Разделась за ширмой и вышла к Владу нагишом, но пошла не к кушетке, а к мольберту. Встала за спиной у художника, слегка касаясь грудью его спины и сказала:
- Знаешь, тебе неплохо удалось передать позу, но освещение и краски во Франции наверняка ярче. Представь всё это среди лоз и небо ярко-синее, без облачка, моя шевелюра сиять будет как нимб.
Он удивился, обернулся и застыл. Я стояла тут прямо перед ним со всей своей натурой, пышащая теплом, и невинно смотрела ему в глаза:
- Представляешь, после утомительного рабочего дня мы сядем в тени вязов там или платанов и будем пить французское вино, налитое щедрой рукой мсье Лавиньи.
Влад сглотнул. Сказал:
- Иди на кушетку, а то я за себя не отвечаю. Идея заманчивая. А ну как не оправдаю доверия иностранца, если он недоволен останется, что тогда делать будем.
Чувствую я, что дверь приоткрывается, успеть бы ногу вставить, чтобы сразу же и не захлопнулась.
- Ну и что, если даже и не понравится. Надо только внимательно с переводчиком контракт прочитать. Чтобы подводных камней не было. А вообще в искусстве гарантированных результатов не бывает. Ты же знаешь. И он знает, сам рисует, он говорил.
- Да я в общем-то и не отказывался, велел готовить бумаги, у меня просто творческие сомнения, думал может натуру поменять, чтобы вдохновение вернуть.
Ах подлец, натуру он поменять задумал, глянь-ка. Я его на международную арену вывела, заказчиков обеспечила ажно из Франции, а он менять надумал. А что мсье Лавиньи скажет, ты подумал, козёл с кисточкой. Но вслух я этого не сказала, я же воспитанная.
- Так мсье Лавиньи конкретно меня просил, разве не так.
- Так-то оно так, да мы тут с Валерой беседовали...
Понятно, это Валера меня якорит. Ну надо же, собственник какой.
- Валера мне не указчик, это во-первых, а во-вторых он необъективен. А в-третьих что он мне может предложить? В Плейбое сниматься? Я, можно сказать, из-за всей этой истории с позированием свой верный кусок хлеба потеряла, а вы теперь меня кинуть хотите, очень по-мужски.
Я не на шутку разозлилась, ах вы суки какие, сначала: Ирочка, ваши прелести так и просятся на полотно, Рубенсовская женщина, ля-ля, фа-фа, а теперь, как за рубеж предложили, так натуру надо менять. Ну как не рассердиться. Любая бы рассвирипела. И до того мне противно стало, что я встала с тахты и пошла за ширму, одеваться. Всё, хватит дурочку валять, не маленькая, наигралась. Пора за дело браться, настоящую работу искать, а не разлёживаться тут. Надоело грудями трясьти.
- Ищите себе натуру на другой планете, - в сердцах сказала я уже подходя забрать клетку. Я занесла руку с полотенцем над попугаем и он в отчаянии, предчувствуя темноту заорал:
- Дррянь! Сволочь, дррянь!
Правильно, Вовочка, - шепнула я, выдай-ка ещё своё любимое, ну пожалуйста, к месту будет, и стала опускать плотенце.
- Fuck you! – истошно заорал попугай.
- Вот и умница, похвалила я, опуская занавес.
- Ирина, ну что же ты, не собирался я никого искать, это мы так с Валерой, обсуждали просто.
- А идите-ка вы с Валерой куда подальше, сказала я своё последнее слово.

Дня три была тишина. Я сама от себя не ожидала такого категоричного поведения. Задним числом начала жалеть, и чего взъерепенилась. Он же болтал, трепался просто. Француз конкрентно меня заказывал. Но идти теперь на попятные было недостойно. Я думала как себя вести, если Влад позвонит. Про Валеру старалась вообще не думать, было как-то особенно обидно за себя. Как бы не изображала я женщину лёгкого поведения, хотелось чего-то большего, нежели чисто телесная связь. Он конечно пытался мне про чувства лапшу на уши вешать, но почему же тогда не назначал встреч на те дни, когда физическая близость была невозможна по тем или иным причинам? Мне самой хотелось ласки, не скрою. Но мне хотелось и задушевных бесед, и просто поплакаться в жилетку, и чтобы меня выслушали, и чтобы мнение моё уважали, а не только тело. В общем как всегда. Ну и ладно, может так оно и к лучшему, пока сильно не прикипела легче и расставаться. Близилась осень, а я осень ой как не люблю. Старалась не думать, на что теперь жить. Какая-то апатия напала. Валялась дома на диване с книжкой или вязанием и дулась на себя саму. Даже Вовка понимал, старался не обзываться. В доме тихо и пустынно. Старшая уехала, средняя то на работе, то с подружками. Сынок тоже к девушке своей жить смотался. Перезванивались и только. Тоска подползала, я её давлю на корню, а она опять ползёт, оклемалась. Потом всё-таки Влад позвонил. Говорил корректно и по-деловому, что дескать француз беспокоится, как его проект, документы готовы, надо только подписать, и вообще он убедился, что второй подобной натуры ему не найти, оправдывался. Я не хотела казаться слишком уступчивой, но и слишком капризной тоже. Назначила ему встречу всё в том же кафе Гватемала. Сказала, что просмотрю бумаги, но ничего не обещаю, у меня, мол, путняя работа наклёвывается. Как в воду глядела. На следующее же утро позвонил бывший одноклассник и предложил место в их фирме с неплохим окладом, тоже менеджером. Поэтому на читку бумаг я шла уже более уверенная в себе. В принципе я от них и их договоров теперь не зависела. Могла и покуражиться, если что.

К моей великой неожиданности в кафе меня ждал вовсе не Влад, а Валера. Ни слова не говоря, он сгрёб меня в охапку, стал целовать в шею, в волосы, в уши, куда попадал, несмотря на мои увороты. Сели наконец-то за столик.
- Ты чего обиделась-то, русалочка? Я понять не могу, что случилось-то. Опять Влад оговорил меня?
- А позвонить было слабо? При чём здесь Влад. У тебя язык есть и адрес мой, между прочим. Думаешь я буду целыми днями сидеть как старуха у разбитого корыта и ждать тебя? А ты ещё будешь решать за меня, что мне делать, куда ехать, а куда не ехать.
- А, так ты из-за поездки серчаешь. А я-то думал, что опять поузнавала про меня.
- А есть что узнавать?
- Ируша, ну что ты в самом деле. Я так соскучился, ужас.
- Соскучился, приехал бы, а не прикрывался договорами Влада.
- Да я его еле уговорил уступить мне время свидания. Златовласка, вернись, я тоскую, чессное слово.
Он смотрел на меня серыми глазами с совершенно невинным умоляющим выражением.
- Влад сегодня не придёт, он тебе позвонит и договоритесь на другой день, давай ко мне поедем мириться, а?
- Ко мне поедем. – сказала я. Я знала что дочь на работе.

Валера был исключительно ласков и нежен. Он несколько раз прошептал мне в ухо: люблю тебя. Думаете я поверила? Сама не знаю. Лучше не задумываться. Я вспомнила, как могло бы всё быть легко и хорошо, если бы не моя подлая душонка, жаждущая всего, всего без исключений. Нет чтобы довольствоваться бурными и сладостными свиданиями тогда, когда он соизволит позвонить и позвать, нет, ей подавай серьёзных отношений, чтобы душу раскрыть, чтобы привязаться, чтобы думал постоянно и хотел понять. Но я ведь сдалась, сдалась опять на его ласку, согласилась на его правила игры. И он мне подыгрывал, поддавался чуть-чуть, чтобы увлечь поглубже, подальше в лабиринт этой интригующей игры.
Со Владом мы всё-таки встретились, я прочла договор и обалдела. О каком менеджерстве могла идти речь, когда на таких условиях не лежать на лозах было бы просто преступлением. Я никогда в жизни не видела таких денег, да ещё и в валюте. Ах если бы только это, а то ведь юг Франции в золотой сезон, виноградные плантации, замок, полное обеспечение, срок три месяца, лежи себе и кушай фрукты, пей вино. И тепло там сейчас, а я так осень не люблю здешнюю. Нет, сил отказываться не было никаких. Да и ради чего? Скажите мне, ради чего мне стоило отказаться? Валера никуда не денется, если я ему действительно нужна, а если нет, заодно и выясним. Завертелась бумажная канитель. Уже и не помню какое количество анкет я заполняла, сколько бумажек подписывала. Мсье Лавиньи сам приезжал платить аванс. И ещё подарил мне шикарное платье с умопомрачительным декольте и летящим вразлёт низом. Я даже себе самой стройной показалась в нём и испугалась, как бы мсье не передумал, увидев меня в этом наряде. А вдруг я ему внезапно покажусь слишком тоненькой для его картины.
Завидущая подруга язвительно спросила:
- А ты не боишься, что у него грязные намерения?
- Я не боюсь. Чего уж теперь бояться, раньше надо было бояться.
- Ой, смотри Ирка, сделают они там из тебя рабыню Изауру.
- Я к этому привыкла, ничего, справлюсь.
- А вдруг продадут в секс-салон?
- Иди ты знаешь куда со своими страхами. Не тебя ведь зовут, чего ты перепугалась.
- Я бы ни за что в жизни не согласилась на такую авантюру.
Ага, так я и поверила. Но не стала её разубеждать.
Рита на прощание подарила шарфик изумрудного цвета, пожелала удачи и велела вернуться живой и невредимой, а так же посвежевшей и помолодевшей.
Валера приехал со мной в аэропорт провожать. Всё в глаза заглядывал, к себе прижимал. В последнюю минуту шепнул на ухо: я люблю тебя. Ах, как хотелось в это верить.

ГЛАВА 11.

КУПАНИЕ ПО-ФРАНЦУЗСКИ.

В аэропорту Ле Бурже мы пересели в частный самолётик нашего благодетеля Жака Лавиньи. Нет, вы представляете? Я летела на личном самолёте миллионера. Теперь я не сомневалась, что он миллионер. Встречала нас та же мадам-переводчица и совершенно очаровательный мальчик Клод. Мальчику было лет 30 на вид, он представился как личный секретарь мсье. Внешне он был воплощением гибрида Аполлона и Адониса. Совершенно неуправляемые кудри на его аккуратной головке блестели как вороново крыло и отливали синевой. Чуть изогнутый нос ничуть не портил точёного профиля. Шоколадные глаза так и хотелось назвать сладенькими. Клод всё пытался общаться с нами, но переводчица не поспевала за ним, он заглядывал мне в глаза и что-то говорил на умопомрачительно красивом французском. Так, нам сколько лететь? Я пила шампанское как воду и уже была в совершенно счастливом состоянии духа на первом получасе полёта. Везите куда хотите, хотелось мне крикнуть. А что если распахнуть широко окно, простите иллюминатор, и гаркнуть: люди, мне хорошо! Чтобы все внизу слышали. Эх Вовки нет, мы б с ним в два горла поорали. Я глупейшим образом улыбалась Клоду, хоть ни словечка не понимала из того, что он блеял. А какая разница. Вот она – свобода Запада. Влад тоже слегка окосел, но держался с достоинством, пытался сохранить лицо. А мне лицо сохранять не надо, убедилась, что ни к чему и ни к кому, мне тело сохранять надо. А оно так удобно лежало в мягком кресле частного самолётика. Я всё-таки уснула под конец, не вынесла душа поэта. С небольшого аэропорта нас повезли на машине к Шато, так назывались тут виллы. А я уже думала, что у него и аэропорт свой есть прямо за домом. В машине я решила взбодриться, шампанского больше не пила, к тому же боялась описаться. Бог его знает, сколько нам ещё ехать. За окном мелькали незнакомые пейзажи, порой по краям дороги как стражи высились пирамидальные тополя, такие я видела на нашем юге, а вот желтые поля в рамках из маков, ромашек и васильков произвели впечатление, хоть я и не любитель сельского хозяйства. Жилья по дороге было мало, очевидно мы ехали по провинции. Жаль что не в Париж, но всего сразу не охватить. Влад ошалело вертел головой, почти как Вовка после темноты.

Я оставила попугая Рите, Валере доверить птицу не решилась. Остальное зверьё ещё раньше раздала знакомым навсегда, хватит, пора закрывать зоопарк. Только вот черепаху Марфу обещала забрать назад, когда вернусь. ( В мечтах это звучало – ЕСЛИ вернусь.) На данный момент я была абсолютно свободна, как Пятачок до пятницы. Пока не придумала, что делать со своей свободой обозревала окрестности, так сказать декорации моей будущей пьесы жизни. Очень красиво, хоть порой и тут встречалась ржавая техника на полях и мелькающие вдалеке сооружения типа замков казались уж слишком ветхими. Впрочем это могло только казаться на расстоянии.

Шато оказалось большим домом из камня, весь фасад увит плющом или каким другим ползучим растением, я кроме плюща никаких не помню. Широкий подъезд к дому, шуршащий гравий, всё как положено. Широченная дубовая дверь (может и не дубовая, так в книжках пишут). На первом этаже все комнаты проходные как в старинных замках и дворцах, из одной переходишь в другую, вся кавалькада комнат заканчивалась с одной стороны библиотекой, а с другой – ателье. Да, красок и мольбертов у него побольше чем у Влада, хоть и любитель. Мебель какая-то больно ветхая на вид, всё слегка обшарпанное, но я им простила, за двести лет могло и пообтрепаться. На втором этаже спальни и ванные. Мне выделили спальню с собственным туалетом и душем. Окна спальни выходили на задний двор и парк. Я как подошла к окну так и отходить не захотелось. Огромная лужайка, бассейн, деревья столетней а то и большей давности, и за всем этим бесконечные виноградники, уходящие куда-то вниз по склону. Да, есть где погулять. Так значит, будем каждый день выбирать новое место для позирования. Например сегодня под вековым дубом, завтра у бассейна, послезавтра под виноградом и т.д. Сам хозяин так и не вышел нас встречать, у него, видите ли, сон с дремотой перед ужином полагается. Выйдет только к трапезе. А пока отдыхайте, мойтесь, можете поплавать и погулять, но не заблудиться. Эх, а я мечтала заблудиться в этих кущах, чтобы не нашли пока самолёт не улетит обратно. Я согласна, пусть Рита унаследует моего попугая. Куплю нового.

Я распаковала вещи, в старинном резном шкафу пахло не то нафталином не то лавандой, не то санталовым деревом. В общем чем-то совершенно мне незнакомым. Я воспринимала себя как героиню какого-то дешевого романа из серии Арлекин. Будто и не со мной всё это происходит, а с некой малознакомой мне женщиной, а я только наблюдаю со стороны. Запах затхлости старого помещения вынудил меня распахнуть окно. Оттуда сразу подул свежий лёгкий ветерок. Тяжёлая бархатная штора еле заметно колебалась. Я открыла окно пошире, чтобы впустить в комнату как можно больше свежего воздуха. Чем бы заняться в оставшиеся до ужина полтора часа? И вдруг... Да, в этом Шато не один только мсье любил обнажённую натуру. На краю бассейна стоял наш Адонис-Аполлон даже без набедренной повязки. Он изогунлся изящной дугой и нырнул в воду. Я глаз не могла оторвать от его красивого тела, разрезающего гладь бассейна туда-сюда. А затем он повернулся на спину и поплыл. О боги! Интересно стало, он это зачем делает, специально меня развлекает или у них традиция такая. Но отойти от окна сил не было. Я так и стояла, воззрившись на это совершенство форм, пока он не вылез из воды и не сел на краешек бассейна спиной ко мне. Впрочем и спина у него была исключительно красивой. Пока что женщин на территории Шато и парка я не наблюдала. По сути я ведь абсолютно ничего не знала про мсье Лавиньи кроме того, что он влюбился в мою фигуру, на полотне, справедливости ради следует добавить. Я сомневалась пойти ли мне поплавать. Не была уверена насколько естественно я смогу раздеться до купальника рядом с этим богом. Но вода манила, мне было жарко и голубая прохлада выглядела очень заманчиво. Вот только что делать с его наготой? Вдруг я его напугаю, вдруг он не привык, что кто-то ещё бродит тут у бассейна. Ай, где наша не пропадала. Хорошо я додумалась купить перед отъездом новый купальник, чёрный и с жёсткими чашками. Хоть какую-то пристойную форму придаст моему телу. Я облачилась в купальник, сверху надела халат и решительно двинула на бассейн. Когда я прошлёпала через лужайку до мраморного бортика, заметила что кто-то ещё успел раньше меня. Рядом с божком на краю бассейна сидела мадам-переводчица. Я всё время забывала как её зовут, не то Мари, не то Сюзи, что-то очень распространённое. Господи, до чего же тоща. Бедняжка, одна кожа и кости, будто год голодала. Ключицы выпирали как два волнореза на набережной. Ого, она тоже не носила купальников. Вот это новость. Что это за бордель тут? Грудей она тоже не носила, два сиротливых соска оттопыривались прямо на рёбрах прикрытых кожей. Куда-то в глубину тазовых костей падал живот. Тонюсенькие ножки свисали в воду как две спагетинки. Оба они приветливо мне улыбались. Причём ни тени смущения ни у того, ни у другого. Они весело болтали ногами в воде и о чём-то оживлённо беседовали. Клод ободряюще мне подмигнул. По крайней мере мне показалось, что ободряюще. Неловко себя чувствовала я, а не это два голых. Я присела на шезлонг рядом с краем бассейна, как-то не решаясь прыгать в воду. Я представила, какой столб брызг подымется, если я плюхнусь в воду. Эти-то войдут как два ножа, без капельки. Очевидно недоумение и смущение так явно было нарисовано на моём лице, что переводчица решила пояснить ситуацию.


- Мы все нудисты, включая и самого мсье Лавиньи.
Она невинно улыбалась своему комментарию. Значит мне суждено лицезреть ещё и самого мсье без купальника. Чудная перспектива. Вот попала-то. А чего ты ждала, красавица? Тебе же сказали, что мсье любит обнажённую натуру.
- Вы снимите купальник, - дружески посоветовала переводчица, - так гораздо приятнее плавать, вы попробуйте. Не стоит нас стесняться, вы же натурщица.
Резонно. Раз не стеснялась художников, значит можно нагишом по городу расхаживать. Хорошенькое дело. Я даже халат ещё не сняла, какое там, купальник.
- Давайте поплаваем, - предложила Мари, - я тоже ещё не окуналась.
И она легко сползла в воду, взвизгнула тихонько и поплыла. Я тоже начала осторожно сползать в бассейн, чтобы поменьше брызг создавать. А Адонис-Клод как назло пристально за мной наблюдал, улыбаясь во весь свой белозубый рот. Наконец я сползла, неуклюже подпрыгнула и поплыла. Не бог весь как изящно, но не тонула. И дёрнул меня чёрт пойти купаться. Теперь за себя почти стыдно. Я проплыла раза два туда и обратно, а переводчица-Мари скользила мимо как блестящая вобла со скоростью ракеты. Да уж, она была слишком обтекаемой, даже воде зацепиться не за что. Бедняжка, что же она так изголодалась. Когда она вылезала из воды я невольно могла лицезреть её задик. О ужас! Просто Освенцим какой-то. Да уж, это не мне надо тело прятать, а ей. У меня хоть оно есть. Поистине всё познаётся в сравнении. Она как ни в чем ни бывало уселась рядом с Клодом на бортик, откинула голову назад, оперевшись на руки за спиной. Подставила лицо солнцу. Нет, она положительно не стеснялась своего внешнего вида. А я чего же? Внезапно совершенно сумасбродная идея посетила меня. А что если снять в воде купальник и вынырнуть из бассейна такой же невинной Евой как и переводчица. Во мы сней будем рядом смотреться! И усесться ещё с другой стороны от Клода, рядышком с его божественной статью. Но привычка была оказывается сильнее, я никакими силами не смогла заставить себя стянуть мокрый купальник при всех. Ладно уж, в другой раз. Увидят ещё. Они не дождались, когда я вылезу из воды, дружненько встали и пошли в чём мать родила в сторону дома. Интересно, а нудисты и к столу в голом виде приходят?
 

Я долго выбирала что надеть на ужин. Выбрала льняное простое платье. Декольте конечно будьте-нате, у меня все наряды такие, потому то декольте такое. Никуда не денешься, а вырезы под шею мне вообще не идут. Украшения выбрала тоже поскромнее, не висячие серьги, а скромные пуссеты. А то вдргу они все голые, а я буду разодета. За пять минут до назначенного времени ко мне зашёл Влад, он тоже сомневался, надо ли быть в пиджаке за ужином. Кто его знает, что тут за церемонии. Я смерила его взгядом и моё чутьё подсказало мне, что хватит и рубашки со светлыми брюками. Шорты я не одобрила, больно ноги у него волосатые. Влад послушно ушёл переодеваться. А я ещё раз взглянула в парк и на бассейн. Там стояла тишина, не было ни души, только лёгкий шелест листвы и стрёкот каких-то насекомых. В столовой уже сидели Клод с Мари, всё-таки так звали переводчицу, сам хозяин и ещё какая-то женщина стояла ко мне спиной. Стоило ме зайти в столовую, как мужчины поднялись со своих мест, иж как выдрессированы. Стоявшая женщина обернулась, улыбнулась и представилась как мадам Лавиньи. Значит наш миллионер женат. Женщина была очень приятной наружности. Даже не скажу что в ней было особенного, но некая неощутимая притягательность во всем облике. Не красавица, но грациозна и женственна. Она не владела фигурой манекенщицы, но и полной её назвать было нельзя. Все признаки женского тела у неё присутствовали, в отличии от Мари, бёдра широки, грудь немалых размеров, но между ними очень изящный изгиб талии и ножки удивительно красивой формы. На ней было надето хлопчатобумажное платье строгого покроя ровно до колена, с вырезом каре. На шее тонкая нитка жемчуга. В ушах тоже крошечные жемчужинки. И волосы уложены волосок к волоску в ровное каре до подбородка. Она выглядела очень моложаво, но следы увядания уже проглядывали сквозь слой тонального крема. Если нашему хозяину было лет 60, то ей наверное чуть больше пятидесяти. А впрочем кто их, француженок, знает. Мадам подошла ко мне и сказала на чистом русском языке:

- Очень рада, что Жаку удалось вас вытащить сюда, к нам. Мне так давно хотелось поговорить на русском с кем-либо, для кого этот язык не иностранный. Мои дед с бабкой были из России, бежали после семнадцатого года. И дома у нас говорили по-русски. Жак тоже знал русский, только он его основательно забыл, не желал практиковать. А я старалась читать книги русских авторов. Мари тоже наша родственница, она пытается не потерять язык своих предков. Я занимаюсь с ней. Пойдёмте все за стол. Сейчас подадут ужин.

Не стоит наверное упоминать что французская кухня – лучшая кухня в мире. С такими ужинами я увеличусь в размерах раза в три за эти три месяца. После десерта я не могла дышать, а они все оживленно болтали, как ни в чём ни бывало. Привыкли. Влад тоже был похож на выброшенную на берег рыбу. Глаза выпучены, лицо красное. Он уже ел взглядом мадам Лавиньи. Та сидела на кушетке закинув ногу на ногу и выглядела просто очаровательно, несмотря на признаки увядания на лице. Какие там морщины, эта женщина прямо завораживала своим голосом, манерой говорить, плавными жестами. У неё не было возраста. А когда она поднималась и шла, то движения её бёдер вызывали шейные судороги у мужчин. я решила как-то отвлечь Влада от напрасного пускания слюней и спросила его:
- Как ты думаешь, мы когда начнём писать меня?
- Что? - рассеянно спросил он.
- Нас чего сюда привезли? Ты ещё помнишь?
- Смутно.
- Я могу освежить память. Тебе нужно написать нечто типа Богини плодородия. С меня. Давай спросим у Жака, когда он планировал начать работу.
- Мсье Лавиньи, нам когда можно начинать с Владиславом?
Все головы обернулись ко мне как по команде. Так-то, пора вспомнить, ради кого собрались-то. Мари быстро затараторила по-французски, преданно глядя в глаза мсье. Тот улыбнулся, встал, подошёл ко мне.
- Я готов хоть сейчас начать писать. Я тоже буду параллельно нашему мастреу писать вас. Только это будет мазня, а картину нашего маэстро ждёт самое почётное место в галлерее.
Сказал он это конечно на французском, а перевела мадам Лавиньи, не дождавшись лепетания Мари. Мадам говорила на каком-то ненастоящем русском. На таком может писали наши классики, но сейчас так никто не разговаривает. И произношение и выбор слов, всё как из Войны и мира. Мсье Жак продолжил:
- Завтра начнём выбор композиции и места, а потом уже и пистаь будем.
- Возьмите Клода в композицию, - сказала вдруг мадам Лавиньи.
Жак дёрнулся, посмотрел в сторону упомянутого. Тот улыбался, вальяжно раскинувшись на тахте.
- Посмотрим, - ответил Жак, - весьма возможно. Я пойду пожалуй спать, мне рано вставать.

И он удалился, прихватив со столика бокал с коньяком. Мари всё так же преданно смотрела ему вслед. Почти сразу тоже поднялась с диванчика, сказала всем спокойной ночи и ушла. Мадам потянулась, как кошка, зевнула. Потом она что-то спросила у Клода. Тот растянул рот в улыбке и очевидно ответил положительно. Судя по довольному выражению лица мадам. Клод нагнулся к мадам и нежно поцеловал её в губы. Я обалдевала. Отстранился на миг, затем снова припал к её губам, причём надолго. Она ничуть не смутилась и не сопротивлялась, она его обнимала! У Влада отвисла челюсть. Они медленно поднялись с диванчика, и мирненько так, обнявшись, пошагали к выходу. Уже у дверей мадам обернулась и сладким голосом сказала:
- Мы погуляем и спать, спокойной ночи. Завтракать можно когда угодно, кофе и круассаны в столовой не убирают до ленча.
Вот они, французские нравы.
- Может и нам спать пойти? – полувопросительно-полуутвердительно сказал Влад. И как-то намекающе скосил на меня глаз.
- Конечно, - ответила я, - только в разных комнатах.
- Разумеется, - поторопился успокоить меня Влад.
Мы же не французы какие-нибудь.
В своей спальне перед тем как лечь с книжкой я подошла к окну и в тени деревьев увидела два белых силуэта, удаляющихся вглубь парка.

ГЛАВА 12.

ВИНОГРАД И РАЗВРАТ.

Как приятно вставать не по будильнику. Я потягивалась в постели и пыталась разглядеть сквозь плотные шторы насколько светло на дворе. Но бархат пропускал слишком мало света, еле заметная щёлочка между шторами сверкала как змея на камне. Очевидно солнце уже высоко, все позавтракали и ждут меня. Я быстренько кинулась под душ, навела макияж на скорую руку, потом подправлю, и почти бегом побежала вниз в столовую. К моему великому изумлению в столовой не было ни души, но никакого кофе, не говоря уже про круассаны. Неужели я проспала до ленча? Ох, на часы-то не глядела, совсем спятила тут от французских нравов. Подняв взгляд на настенный большой циферблат, я в очередной раз удивилась. Часы показывали половину седьмого утра. Конечно богемная публика ещё дрыхнет. И чего вскочила, дурища. Не возвращаться же в постель. Обойдусь пока и без кофе. Я вышла в парк и пошла исследовать окрестности. До чего же красивы многовековые деревья! Пород конечно я не знаю, и названий тоже. Я просто рассматривала сложной формы листья, удивлялась цвету коры или обилию наземных корней. В глубину парка от бассейна шло несколько дорожек. Я выбрала самую левую. Густые папоротники, яркие лесные цветы, скамейки в тени огромных дубов, всё это напоминало сказку. Я уже собралась поворачивать обратно, устав от созерцания лиственных пород, но дорожка неожиданно вышла к реке. На лужайке у реки стоял матерчатый навес, под которым столик и четыре стула, а также сервировочный столик на колёсах. Наверняка излюбленное место отдыха хозяев. Наслаждаясь тишиной и теплом я побродила по берегу реки и вернувшись на знакомую тропинку побрела обратно. Искать другую тропу от реки к дому побоялась. Успею заблудиться. Как бы завтрак не прозевать.

Уже на подходе к лужайке у Шато я услышала голоса. Люди оживлённо разговаривали и их беседа прерывалась то и дело весёлым плеском воды. Вышла к бассейну и застыла. Час от часу не легче. Вокруг воды кучковались голые люди. Все они были абсолютно голые, мсье и мадам Лавиньи, Клод, Мари, и ещё пара немолодых людей. Чуть поодаль от них сидел Влад с совершенно обескураженным выражением на лице. Он явно не знал, что делать, как себя вести. Я хотела незаметно прошмыгнуть в дом, да не тут-то было. Хозяин меня успел заметить, он приветственно махнул мне рукой и к моему ужасу пошёл навстречу. Я старалась смотреть ему в лицо. Он был скорее худым чем полным, плечи выглядели морщинистыми, абсолютно не спортивными, посему я ни за что не хотела опускать взгляд. Он подошёл ко мне, по французскому обычаю поцеловал меня в обе щеки, обнимая за плечи. И потащил к бассейну. Я стояла в своём льняном платье среди обнажённых тел и чувствовала себя неловко. Да, да, несмотря на то, что я была одета а они раздеты, неловко было мне. Они не испытывали ни тени смущения.
- Надо искупаться перед завтраком, - приглашающе пропела мадам. – Скинь платьице и ныряй.
Она так и сказала – платьице. Допустим платьице-то снять не проблема, а вот всё остальное.. Я стояла в сомнениях посреди этой толпы бесстыдников и мне хотелось убежать далеко-далеко. Но хозяйка уже решительно приближалась ко мне. Надо сказать, что в голом виде она была так же изящна как и одетая. Этой женщине шло всё. Её фигура была округлой, но без лишних складок, грудь стояла как у молоденькой девушки, несмотря на вполне солидный размер. Может силикон, подумалось мне. В любом случае смотрелась она потрясающе. Вот где Венера-то. И чего они меня тогда позвали. Не понимаю. Пока я стояла и не понимала, мадам ловкими движениями уже лишила меня лифчика и подбиралась к трусам. Господи, что ж это я так и буду перед ними нагишом стоять. Но стоило трусам благополучно упасть на землю, как моё стеснение стало исчезать. А какого чёрта, они все тут голые и всё равно меня все видели на полотнах и ещё увидят, так что смелее к воде.
 
Бежать я не решилась, представила как заколеблются мои телеса, и пошла плавно. Они на меня смотрели, гады. Сами-то тоже голые, нудистов вроде не интересует чужая нагота. А эти дрУжненько головы поворачивали в мою сторону и все улыбались, незнакомая пара даже чуть в ладоши похлопала беззвучно. Очевидно это должно было служить знаком одобрения или приободрения. Не знаю, моя сверхзадача была как можно скорее шмыгнуть в воду. Опять же не создавая моря брызг. Комплексы, всюду комплексы. Ну почему я не могу так же непринуждённо как эта воблочка Мари с разбегу прыгнуть в воду? Наконец спасительная среда поглотила меня, я плыла от них в противоположную сторону наслаждаясь тем, что по крайней мере я их не вижу. Но ведь надо было и обратно поворачивать. А вода-то не тёплая, я продрогла, скорее бы на солнышке согреться. Я вернулась к исходному борту и стала взбираться на него, да не тут-то было. Ну не могу подтянуть своё тело как следует. И тут ко мне протянулась рука. Кого бы вы думали? Бога красоты конечно. Я подняла лицо и ... о боже, лучше бы он ко мне не наклонялся. Но я уже держалась за его руку и он меня тащил на себя. Господи, помоги. Вытащили репку. Он так весело на меня глядит находясь в нескольких сантиметрах от моего тела и вдруг как воскликнет что-то типа: о-ля-лля! И глаза свои шоколадные округлил, отступил на шаг и давай так откровенно меня разглядывать, словно врач на приёме. Не скрываясь так, не стесняясь. Головой покачивает, непонятно с одобрением или осуждением, и всё повторяет: о-лля-ля. Заметил видать что я не поняла его возгласов, и решил пояснить, поднял вверх большой палец. Будто скотину какую оценивает. Фу на вас, нудистов проклятых, совсем женщину с толку сбили. Но мало ему моего смущения, тут он вдруг хихикнул и кинул быстрый взгляд на свой нижний этаж, я автоматически тоже кинула. Теперь был мой черёд кричать: о-лля-ля. Но он меня опередил, засмеялся в голос, сказал: ого, и быстро прикрыл срамное место полотенцем. Отвернулся от публики и побежал в сторону дома. Ага, прими-ка холодный душ дружок. Я злорадно подумала, конечно в обществе этой плоскенькой можно ходить безнаказанно нагишом. А меня раздевать без причины не стоит. Я замоталась в спасительное полотенце и села прямо на траву. Хозяйка подошла, села рядом, конечно же без полотенца.

- Ирина, вас наверное удивляет наше поведение. Поначалу это многих шокирует. Нудизм, это образ жизни, философия. Нудизм пропагандирует признания себя и своего тела в том виде, в котором бог нас создал, самоуважение индивида, свобода быть собой. В конце концов мы все рождаемся нудистами. Наше тело такая же неотъемлемая индивидуальность как голос, цвет глаз, черты характера. Почему-то грубиян может сказать: я несдержан, что поделаешь, таков мой характер. А своего тела человек почему-то должен стесняться, приукрашать его одеждой, маскировать индивидуальные черты, прятать следы времени. Если хотите, я познакомлю вас с идеологией нудизма и натурализма.
То же мне, юные натуралисты. При этом слове мне почему-то вспомнился журнал детства с дельфинчиком на обложке. Я конечно и почитать могу, почему бы и нет.
- Спасибо, с удовольствием.
- Ну сознайтесь, правда приятно когда всё тело вбирает в себя воздух и солнце, когда ничего не давит?
- Правда, - честно сказала я.
Она встала и пошла к группе у бассейна. И всё-таки на мой взгялд они смотрелись очень смешно. Может я просто недозрела до этой философии. Мадам предложила всем перейти в столовую к завтраку. И они потянулись к дому. Неужто и за стол сядут голыми? Я тогда подожду и приду попозже. А то кусок в горло не полезет. Мимо меня прошёл мсье Лавиньи и Мари. Вы представить себе не можете как смешно они смотрелись сзади. Его старческий зад чуть подрагивал при ходьбе, руку он положил на её голое острое плечико, а у неё и зада-то не было, прямо из спины начинались тонкие ноги. Эти два карикатурных существа шли обнявшись как в мультике про тот свет. Ей богу, если бы на них была одежда то это была очень милая картинка, но без таковой ужасно смешно. Мне пришлось отвернуться, чтобы скрыть улыбку. Но она не ускользнула от Влада. Он тут же переместился ко мне.
- Забавно, правда. Я не ожидал. А ты Ирочка уже так привыкла к собственной наготе, что им не пришлось тебя долго уговаривать.
- А меня никто и не уговаривал, меня просто раздели.
- Можешь и не одеваться, скоро будешь позировать, вряд ли в одеждах, судя по всему.
- Мне что же, и завтракать так? Ты себе представляешь? Потянулась я за булочкой и грудь в горячий кофе окунулась. Я вообще туда не пойду пока они не поедят. Вдруг действительно голыми за стол сели. Фу, гадость какая.
- Ну почему гадость. Вон я пишу обнажённую натуру и люди восхищаются между прочим. – он заговорщицки подмигнул.
- Конечно. Но то на полотне. Ты представляешь себе, если мы все по улицам будем ходить без одежд, в троллейбусе в толкучке голышом. А?
Влад захохотал.
А я грешным делом, представила как Клод ходит вокруг стола набирая на тарелку колбасу и сыр, и уровень стола приходится ему.., в общем вам по пояс будет. Нет, я не голодная, я подожду.
 

После завтрака все угомонились. На лужайку уже выходили одетыми, слава богу. Я вздохнула облегчённо. Влад и Жак долго спорили по поводу композиции при посредстве Мари. Наконец они оба сошлись на том, что надо попробовать обе идеи. В результате я полежала под дубом, темно, полежала у бассейна, не понравилось, повалялась на траве у реки, художники остались недовольны. Они посидели в задумчивости под тентом, наконец Жак позвал по телефону прислугу и ему приволокли низенькую тахту. Он накрыл её пледом. И они велели мне заголиться. Мне-то уже дело привычное, я теперь где хочешь разденусь, приучили. Я быстренько скинула всё и водрузилась на тахту. Самое привычное теперь занятие – возлежать на тахте. Полулёжа, оперевшись на локоть. Тут подошла Мадам в потрясающем голубом платье до щиколотки. Она критически окинула взором меня и спросила:
- Удобно?
- Вроде бы.
- Вы так устанете. Я принесу подушки и виноград, обязателньо виноград. Он вам идёт.
Мне хотелось крикнуть вдогонку, что мне ещё арбуз идёт, я его тоже люблю. Вернулась она не одна, а с Клодом. Тот подмигнул мне, паршивец. Рука по-хозяйски на талии мадам, брюки широкие белые, полотняные, на загорелый торс небрежно наброшена белая же рубаха. Мне дали кучу подушек, миску с виноградом поставили на землю, мне пришлось нагибаться чтобы его поесть. А сами уселись вальяжно в кресла под тентом, взяли огромную бутыль вина, налили себе по бокалу. Художники в это время суетились у мольбертов. Влад стоял ближе ко мне, Жак чуть поодаль. Тощенькая Мари лежала на траве с книжкой. Большая соломенная шляпа с полями закрывала почти всю её фигуру, что было несложно. Ей можно было швабру брать вместо зонтика. Господи, ну что я пристала к бедной женщине. Не виновата она что тонюсенькая, а я нет. Почти час мадам с Клодом балдели под тентом с вином и фруктами, художники потели над эскизом, а я изнемогала от жары на тахте. Благо на солнце то и дело набегали облака, навеваемые лёгким ветром. Наконец Мадам устала болтать и решила действовать. Она подошла к мсье и сказала требовательно:

- В композицию надо вставить Клода.
Она сказала это на русском почему-то. Вроде бы обращалась к мсье, но судя по языку к Владу. Влад и отреагировал:
- Я не вижу его тут.
Тогда она повторила свою идею по-французски. Жак сморщился, что-то резко ей ответил. Но Клод уже шагал ко мне. Они пошептались с мадам, и он стал раздеваться. Художники молча рисовали. Клод разделся, сел у тахты на землю подмигнул мне, улыбнулся. Сел в вольную позу, одно колено поджав к подбородку, а другое приспособил на траве. Ничего не скажешь, очень зрелищно, особенно для меня. Я устремила свой взор в прекрасное далёко. А он взял гроздь винограда и стал смачно откусывать виноградины, предложил мне. Мадам подсуетилась, винца поднесла, налила нам обоим по бокалу. Вот это уже другое дело, а то некоторые тут с жажды умирают. Клод кормил меня виноградом с энтузиазмом мамаши, сам отрывал ягодки от кисти и норовил мне в рот положить. Художники никак не отреагировали на наши развлечения. Пару раз Клод произносил своё сакральное ОГО и накидывал на пояс и ниже оного края пледа. Причём при этом страшно хохотал. Прям как тринадцатилетний школьник, ей богу. Мадам на это никак не реагировала. Она фланировала между нашей группой и берегом реки, разговаривала с Мари, заходила за спину Влада и Жака, внимательно разглядывая их наброски. Я уже объелась виноградом и безумно устала лежать. Хотелось побегать. Будто прочтя мои мысли Клод резко поднялся, произнёс что-то типа финита, и протянул мне руку. Он явно хотел поднять меня с тахты. Но это оказалось непросто, я залежалась. Кроме того, виноград стоял слишком близко к тахте, Адонис подскользнулся на виноградине и рухнул на меня, сопровождая своё падение возгласом О!
 
Мне конечно было нетяжело, но я надеялась что он всё-таки поднимется с меня. А он так хитро смотрел мне прямо в глаза и будто ещё больше вдавливался в мою мягкость. Потом округлил и без того крупные карие глаза и произнёс смесь своих излюбленных междометий: Ого, О-лля-ля! Медленно встал, прикрываясь рукой. Гляди-ка ты, вдруг стыдливым стал, натуралист несчастный. Быстренько оделся. Мадам уже стояла за его спиной бдительно наблюдая за процессом одевания. Когда Клод завязал рубаху узлом на животе, она потянулась к нему и поцеловала в губы, совсем не по-братски. Ни слова ни говоря она взяла его под руку и повела прочь. Художники тоже сложили кисти и карандаши. Мари подошла к тахте с моей одеждой в руках.
- Время ленча приближается. Сейчас поедим а потом отдых. Продолжение сеанса после четырёх.

Обедали все одетыми, я зря волновалась. Очень вкусно нагрузились креветками и жареной курицей. Вино вообще здесь пили как воду. Купаться мне больше не хотелось, и я решила почитать у себя в комнате. Чего-то поднадоело мне их развратное общество. Когда я решила размяться, подошла к окну провентилировать обстановку, есть ли кто у бассейна, то застала совершенно очаровательную картинку. У самого бассейна на травке лежали сам мсье и Мари, и совершенно бесстыдно ласкались. Вот тебе и скелетик. Да, их нравы начинали меня раздражать. Что за странная семейка. Мне помнится мадам упоминала, что Мари их родственница. Вот будет смешно, если и Клод тоже чуть ли не сыночек. С них станется. Я позволила себе ещё секундочку посмотреть на эту странную парочку, но мысль о том, что они могут не остановиться на ласках, испугала меня и я отпрянула от окна как ошпаренная. Именно в эту самую минуту зазвонил мой мобильник. Я страшно удивилась, кто бы это мог мне звонить. Осторожно произнесла неизменное:
- Алло!
- Ируся, русалка моя, златовласка, это ты?
- Господи, Валера, ты откуда?
- Я из дома, если ты ещё помнишь где это. Я соскучился по тебе, ты не представляешь как я соскучился. Я так хочу тебя увидеть прямо сейчас. Расскажи мне как ты одета, где находишься. Я попытаюсь представить и свизуализировать себя рядом. Пойдёт?
- Валера, ты хоть знаешь сколько тебе будет стоит эта визуализация, это же Франция, дурачок. Ну какая тебе разница во что я одета.
- К чёрту деньги, я хочу голос твой слушать, мысленно тебя целовать. Шепни в трубочку слово ласковое, пожалуйста, Ариэль.
Я растерянно соображала, что бы такое сказать, ну не готова я к таким разговорам, не умею. И тут связь прервалась, что-то шипело в трубке, трещало. Я покричала немножко: алло, алло, Валера, ты меня слышишь. Тишина. Чёрт. Мне стало так обидно, вот ведь соскучился, денег не жалко позвонить за границу, а я слова не нашла, чтобы человека порадовать. Чуть не плакала от обиды на себя.
Дверь скрипнула (не смейтесь над шаблоном, она действителньо скрипнула), и передо мной нарисовалась белая фигура Клода. Он улыбался и двигался ко мне кошачье походкой. Рубаха была распахнута. Он был похож на Маугли – дитя природы. Я стояла как вкопанная, по-французски не умею. Он этак по-простому подошёл, обнял крепко, уверенно, прижался ко мне и глядя прямо в глаза поцеловал. Я дёрнулась, отпрянула, даже испугалась, включила все свои мозговые капаситеты вспоминая иностранные слова отрицательного значения.
- No, no – замотала я головой.
- No? – усомнился он.

ГЛАВА 13.

ВОССТАНИЕ РАБОВ.

Я так ясно себе представила разъярённую мадам, примчавшуюся выцарапать мне глазки, что готова была выпрыгнуть в окно, если понадобится. Вместо этого я отчаянно мотала головой, повторяя как попугай no, no, no. Он стоял и непонимающе улыбался. Чего тут не понять, я чужого не беру и точка. Я не уверена какие у них отношения, но мадам Лавиньи явно предъявляла права на этого божка. Да и потом, за кого он меня принимает. Наконец он поверил. Пожал плечами, мол не хочешь, как хочешь и удалился. А я рухнула на кровать и заревела. Вы спросите почему? А потому что противно всё это. Кто я на самом деле и чего вообще здесь делаю. Эта группочка извращенцев-нудистов ещё бог весть что может придумать, не моё это, слишком по-французски. Влад явно тоже не в восторге от всей этой ситуации, вряд ли будет писать с вдохновением. Картинка совсем не была похоже на мою мечту о виноградной лозе вокруг шеи. Теперь эта душистая лоза представлялась мне удавкой. И что мне тут понадобилось, работала бы у одноклассника менеджером, встречалась бы с Валерой. Всё как у людей, всё нормально. Помчалась неизвестно куда и неизвестно зачем. В конце концов голышом лежать можно было и у Риты в мастерской, там безопаснее. Догадывайся теперь, чего от тебя хотят эти французы с русским происхождением. Нет, русского в них явно ничего не осталось.

В последующие дни я была крайне осторожна с Клодом. Старалась не отвечать на его подмигивания, и не есть с его руки. Ещё дня три мы провели на берегу реки. Потом переместились к виноградникам. Стоял сентябрь, ранний виноград уже золотился и норовил упасть в рот. Вся компания резвилась, придумывая наиболее извращённую композицию. Влад уже и не пытался как-то повлиять на ситуацию. Все его наброски и зарисовки приводили участников хорового рисования в восторг, им было всё равно, есть у него вдохновение или нет. Их удовлетворяла его техника письма. Слов нет, он был профессионалом и прекрасно владел рисунком, пропорциями, игрой света и тени. Что из того, что в картине отсутствовало чувство. Главное – голая натура присутствовала, причём со всеми подробностями, со всеми складочками и прыщиками. Они балдели от натуральности. От того что груди мои висят по-разному, от того что лёжа на боку получается очень сильный изгиб от талии к тазу и т.д. Влад понял, что шедевра и не требуется, нужно искусство ремесленника. Чем больше рисунок похож на оригинал, тем лучше, чем больше натуральных морщин и впадин, тем вероятнее их восторг. Рисунки самого мсье Лавиньи напоминали детские попытки нарисовать лошадку. Но я не обижалась, не четыре ноги и ладно. Мне вся эта суетня вокруг тела немного поднадоела. Голые тела целыми днями, упоение собственной бесстыжестью, занятия любовью у всех на виду. Нет, мы явно не туда попали. Я чувствовал себя в чужой опере. И мне уже казалось, что не вынесу три месяца таких издевательств. Все они, устраивая меня на лежаке пытались потрогать, помять, включая и женщин. Утомительно и скучно. Вкусная еда и обилие вина не скрашивало ситуации. Есть не хотелось, пить тоже. Им видать тоже стало скучно, потому что они решила создать совсем гнусную композицию в винограднике. На землю навалили куски лозы с гроздьями ( и не жалко продукта), на эту кучу меня, а рядом мечтали уложить Клода. Причём тот должен был меня страстно обнимать. Что там Валерины скромные фото с моделями. Мадам сама не поленилась раздеться и улечься в виноградный сок, чтобы продемонстрировать, как это надо делать. Уложила рядом с собой Аполлона, и руки его раскидала в соответствии со своим замыслом по своему телу. Да, держите карман шире, дам я ему меня лапать, да ещё при всех.

Убедившись что Клод всё понял и даже несколько вдохновился, она поднялась и пошла к беседке. Удивительно что мужики не кинулись слизывать с неё виноградный сок. С них станется, прямо тут. Но видать жара и творческие поиски утомили их. Клод остался лежать призывно обернувшись в мою сторону. Счас, нашли дурочку. Я может и потеряла стыд, но не настолько. Всему есть предел. Пусть свою Диану рисуют в объятиях Фавна. Влад уже догадался что ничего не выйдет, дрянная идея. А я давно поняла, что вопрос тут вовсе не в любви к живописи. Прямо притон какой-то. Вы бы знали до чего смешно было глядеть на этот их голый цирк. Как подростки какие, бегают друг перед другом тряся телесами и называют это свободой. Нет, ребятки, не играю я с вами. Я повернулась к дохлятинке Мари (которая между прочим в данный момент тоже стояла голяком) и сказала:
- Переведите господам, что я дико извиняюсь, но изображать их порнокартинки не буду. Готова нести ответственность за последствия. Всего хорошего.
Пока она хлопала глазами я повернулась и пошла. Очень хотелось мне добавить: а тебе, голубушка, я вообще не советую раздеваться, замёрзнешь. Меня хоть жир греет.

Господи как хорошо. Я конечно и не представляла себе за какие такие последствия мне придётся отвечать. Но на настоящий момент я не мучила себя этими вопросами. Я просто наслаждалась хорошей погодой, солнышком, резной зеленью винограда. Я в гневе пошла-то не в ту сторону. Вместо того чтобы идти к дому я вышагивала по меже вглубь виноградника. Иду себе, иногда срываю ягоды, проверяю спелость. Тепло, светло и мухи не кусают. Далее виноградник стал спускаться по склону, я следовала выбранному маршруту неуклонно. Куда-нибудь да выбреду. Мне внезапно стало легко и весело. Я избавилась от этой рабской покорности чужой глупой прихоти. Ура! Я свободный человек, хоть и не натуралист. Захочу разденусь, захочу оденусь но по своей воле, а не по чужому приказу. Интересно, как далеко можно зайти под влиянием настроения? В буквальном смысле. Виноградник пошёл круто вниз, я еле держалась на ногах, спускалась к подножию горки, внизу брезжил конец спуска в виде ограды. Сразу за ней тянулась лента шоссе. Наконец я упёрлась в лёгкий плетёный забор. И дальше что? Пошла вдоль ограды, шоссе должно привести к дому. Или в противоположную сторону, осенило меня. Совершенно не умею ориентироваться в пространстве.

Забор как и шоссе казался бесконечным. Начало темнеть, небо побледнело, блеск исчез, виноград сразу стал казаться непрозрачным. Меня уже от него тошнило. Вдруг забор внезапно кончился, виноград спускался почти до самого асфальта. Я шла по кромке шоссе и старалсь не думать ни о чём. Ну кто сказал, что господь бережёт дураков и убогих? Навстречу мне по шоссе приближались огни автомобиля. Что из того, я же не говорю по-французски, а английский они кажется не признают из принципа. А машина как назло затормозила рядом со мной. Водитель высунулся из окна и что-то приветливо мне прокричал. Я остановилась, но ответить, как вы понимаете, ничего не могла. А потом взяла и ляпнула на-русском:
- Я заблудилась, мне надо в Шато Лавиньи.
Так вот господь действительно оберегает своих дураков. Водитель мне ответил, по-русски, хоть и с акцентом.
- Тогда вам в другую сторону. Я могу подвезти, я еду туда же.
Я уже ничему не удивлялась, жизнь среди чудаков меня закалила. Я села рядом с водителем и блаженно откинулась на спинку. Машина тронулась и плавно покатила по шоссе. Я хотела было прикорнуть, но он решил побеседовать.
- Простите, вы откуда?
- Я из России.
- Понятно, я заметил что ваш русский не такой как наш. Мы тут все наследники старых русских эмигрантов. В общем-то наше поколение родилось и выросло здесь, но многие сохранили в семьях язык. Мои дед с бабкой например очень старались научить детей и внуков русскому. Жак и Софи Лавиньи мои дядя и тётя. Ещё один натуралист, подумала я про себя. Будто угадав мои мысли он спросил:

- Скажите, вы давно у них гостите?
- Нет, слава богу, - не удержалась я от сарказма.
- А, вас не предупредили об их странностях.
- Это ещё слишком мягко сказано.
Он рассмеялся. До чего красивый у него был смех. Я никогда не слышала такого смеха.
- Макс, не нудист, - представился он, всё ещё смеясь.
- Ирина, тоже антинудистка.
- Не судите их строго, судьба их не баловала. Дядя потерял жену и сына в авиакатастрофе, а Софи, Софи пережила очень трагическую любовь в юности.
- Они что, недавно поженились? – полюбопытствовала я.
- А кто вам сказал, что они поженились. Они брат и сестра, живут в одном фамильном доме после того как дядя остался один.
- А Клод и Мари? – решила я любопытствовать до конца.
Он опять рассмеялся.
- Что, понравился вам этот Аполлон? Дядя нашёл его в ателье одного своего знакомого художника. Клод позировал сначала, потом стал любовником Софи, и она его повысила в личные секретари.
- Мне показалось что секретарь им обоим просто ни к чему. Они целыми днямии только разгуливают голышом по парку или плещутся в бассейне.
- Не будьте так жестоки и критичны. Софи с Жаком содержат галлерею. Очень помогают многим начинающим художникам, и своей благотворительностью поддерживают одну художественную школу в ближайшем городке. Они очень уважаемые люди в своей округе. А что касается нудизма. это их личное дело. Они в город-то голышом не приезжают. А Мари бедная родственница, некая троюродная племянница. Дядя с тётей взяли её к себе чтобы ввести в общество, познакомить с людьми. А она взяла и влюбилась в дядю Жака. Так вот и живёт теперь там. Он похоже не возражает, хотя надо отдать ему честь, долго сопротивлялся. А вы-то что там делали?

Настал час истины.
- Меня позвали вместе с русским художником позировать. Им моя натура понравилась.
- Понятно. Он повернулся ко мне и окинул взглядом с ног до головы. – Понимаю, есть что ваять.
- Не ваять а писать.
- Сначала напишут, потом изваяют.
- Я сбежала. Не смейтесь. Не выдержала фантазий вашей тётушки. Она меня чуть ли не под Клода подкладывала позировать.
Макс опять засмеялся.
- С неё станется, оригинальная женщина и без комплексов. А что сбежали-то, насиловали что ли?
- Вам смешно, а мне противно. Я не думала что меня будут как ватную куклу кантовать.
- Вот и сказала бы, что так я не согласна и всё. Они покладистые. Ничего, я надеюсь всё ещё поправимо. Вы диктуйте свои условия, не стесняйтесь. Демонстрации протеста не всегда наилучший способ самовыражения. Иногда переговоры действеннее.
Мне стало стыдно за своё детское поведение. Да что уж теперь. Я мысленно надеялась, что Макс мне поможет.
- Что мы всё обо мне. А вы чем занимаетсь, тоже по художественной части?
- Что вы, я прозаик, в смысле прозаичная профессия. Я детский врач.
- Хоть один трезвый человек во всей этой богемной компании.
- Вы знаете, я нарочно езжу к ним, зарядиться нестандартностью. Вам это может показаться диким, но иногда полезно побывать в обществе людей нестандартных, вроде как призму, через которую на мир смотришь, повернуть другой гранью. Что-то увеличится в размерах, что-то уменьшится, что-то прежнее исказится. Вот мы и приехали.

У дома горели все фонари, бегали суетились люди. Я виновато пошла к главному входу. Очевидно на шорох гравия под колёсами на крыльцо высыпали обитатели Шато. Завидев меня они гурьбой кинулись навстречу. Первым долетел Жак, он обнял меня и расцеловал в обе щеки, потом тот же ритуал повторила Софи, добавив
- Какая радость что вы нашлись, простите нас ради бога, я порой забываю как надо вести себя с людьми.
Даже в глазах Мари проблескивали слёзы, когда подошла меня поцеловать. Клод, тот вообще тискал не уставая, в глаза заглядывал, в губы поцеловать норовил. Вот ведь, любым моментом воспользуется. Когда страсти улеглись, и все стали рассаживаться за стол на ужин я наконец-то разглядела Макса. И... В общем в этот миг, как пишут в романах, я поняла что и не жила вовсе до сих пор. Нет, он не был красавцем, но он был мужчиной моей мечты, как алые паруса, которых ждёшь всю жизнь. Внезапно этот парусник зашёл в мой порт. Я стояла в гавани и не могла глаз оторвать от парусов. Пропала девушка, пропала женщина, пропала русалочка-златовласка.

ГЛАВА 14.

ОБРЕТАЯ СМЫСЛ.

Я сидела тихонько в углу дивана и боялась спугнуть это чувство. Не верила, что так в жизни бывает, увидел человека и сразу понял, что именно этого ждал всю жизнь. Смешно, я же не девочка. И жизнь поклевала уже, и людей встречала много и всяких, тем не менее оно случилось. С этим ничего невозможно поделать. Мне нравилось в нём абсолютно всё, до мелочей. Опять повторяю, он не был красавцем. Не в этом дело. Я даже себе не могу объяснить почему. Почему мне вдруг захотелось быть с ним, сегодня, сейчас, всегда. Я ловила каждое его слово, даже на французском. Как он наклонялся к говорящему, как брал в руки салфетку, как поправлял очки. Не стану даже описывать внешность, притяжение к нему, что я испытывала, находилось на каком-то совершенно другом уровне. Как бы вам лучше объяснить, будто когда-то где-то в ином мире, может в другую эпоху, мы были неразлучны, мы были едины, и вдруг потеряли друг друга. Сквозь все времена и пространства вечно мы искали друг друга и наконец нашли. Именно такое ликование от встречи наполняло моё сердце. Чёрт, трудно объяснить словами. А может и не надо, но теперь я поняла, почему судьба забросила меня в этот уголок мира к этой группке странных человеков. Мне стал понятен великий замысел судьбы. Не зря все эти выкрутасы с телом, лежания на тахте, барахтанья в виноградных листьях. Меня подвели к той двери, в которую стоит войти. Я не слишком вычурно выразилась? Как-то сразу рассуждать захотелось с пафосом. Я готова была ждать хоть столетие если понадобится, лишь бы рядом с ним.

По окончании ужина все стали разбредаться парами. Софи как всегда увела Клода на прогулку, Жак с Мари пошли скупнуться перед сном. Влад покосился на меня, но передумал и, взяв с собой фужер с коньяком, пошёл на веранду. Я боялась встать с дивана, разрушить ту невидимую связь с Максом, что повисла в воздухе этой комнаты. Он сам подошёл ко мне, сказал просто:
- Ну что, уважаемая Ирэн, не хотите ли прогуляться перед сном?
- С удовольствием.
Мы вышли на лужайку и он повёл меня в сторону противоположную бассейну. Все дорожки в парке были освещены утопленными в землю фонарями, поэтому казалось что свет струился откуда-то из-под земли, тёк равномерным потоком под ногами. Макс взял меня под руку, по-старинному. Стало так тепло и уютно, так бы и шла в бесконечность. Мы говорили обо всем, о его професии, о моих мытарствах, о его семье, о моей семье. Мне почему-то было безумно легко рассказывать ему о себе. Его голос, смех, тепло его плеча, всё казалось родным. Парк снова стал красивым и приветливым. Макс привёл меня в розарий. Господи, я и не знала что тут есть такая красота. Розы выращивались не только для букетов, из них делали варенье, сироп и подушечки в платяные шкафы. Макс знал много про эти цветы, он сам разводил розы у себя, и с удовольствием посещал розарии и розовые сады. Мы сидели на скамейке розария, смотрели на усыпанное звёздами небо и делились мыслями. Меня слушали, меня понимали и спрашивали! Я так долго была просто телом, пусть и вожделенным, что это осознание себя человеком вводило меня почти в эстаз. внезапно он спросил:
- У вас есть мечта?
Я растерялась.
- Я хочу, чтобы дети мои были счастливы.
- А ещё?

Хочу любить и быть любимой. Но я этого не сказала, боялась прозвучать слишком банально. К тому же, чтобы любить, надо раскрыть себя, своё сердце, надо не бояться выложить себя на блюдечко. А я забралась в панцирь, накрылась непромокаемым одеяльцем и закрылась на замок в своём домике. Сердцевинка как смерть кащея оказалась запертой глубоко внутри всех слоёв, выколупать её оттуда практически невозможно. И создавалась вся эта кожура годами, не враз, не за день. Как же теперь скидывать, счищать с себя, как расколоть панцирь? А ведь когда лук чистишь, плачешь. Вот я и боялась, что много плакать придётся, прежде чем докопаюсь вновь до середины. Но более всего боялась, что ударят по мягкому или плюнут туда. В панцире надёжнее, проще, легче. Стучите себе кулаками по нему, он крепкий, авось не треснет. А этот мужчина только взглянул и полетели с меня одёжки, панцирь стал в прах рассыпаться. Я ещё пыталась его останки отчаянно сгребать поближе к себе, но Макс и их умудрялся развеять по ветру. И осталась я без своего щита на виду у всех, дрожащая и обезпанцирная. А он не лез дальше, не топал внутрь, стоял вежливо у входа в мою душу и разговаривал с ней. Он ничего не скрывал про себя, он был таким, хотите принимайте, хотите нет.
 
Я узнала, что он вдовец, что у него двое взрослых детей, и что со времени смерти жены он не может преодолеть стену в общении с женщинами. Как будто исчёз связующий элемент между ним и всем женским полом.
В беседах мы провели полночи. Можете мне не верить, но мы лишь разговаривали и слушали друг друга, любовались звёздами и розами под ними. Вернувшись к дому, Макс галантно поцеловал мне руку на прощание, но при этом чуть придержал мою ладонь в своей, и у меня осталось ощущение, что его тепло перешло ко мне, перелилось из его руки в мою. Унося кусочек его тепла я ушла спать с совершенно дурацкой улыбкой на губах.

Последующие дни протекали в ожидании визитов Макса. Я позировала как послушная кукла, лежала, сидела, стояла. Но меня уже абсолютно не волновали все их судороги вокруг поз и композиций. Странно, но почему-то хозяйка перестала придумывать мне партнёра и оставила в покое Влада и Жака. Они с Клодом больше не мешали творческому процессу. А я могла часами мечтать о новом принце. Ну прямо как Золушка, глядя на башни королевского замка. Он являлся не каждый день, в зависимости от расписания работы. Но я не волноваалсь, главное чтобы он появлялся. Он нёс с собой всегда радость общения, радость присутствия. Странным казалось, что ещё совсем недавно мне нравились пустые комплименты и любование моими телесами. Теперь же вся эта суета вокруг фигуры выглядела абсолютно бессмысленной. Он умел вести себя рядом так, что я вообще забывала какая у меня фигура. Да это было и неважно, для меня неважно и для него неважно. Думаете я такой романтик стала, да? Он просто меня обезоружил, нет, не так, обеспанцирил, оголил. Он взял и вынул на свет божий мою мягкую сердцевинку. Она ему нужна. именно она, а не блестящий и цветастый панцирь. Если он обнимал меня, то так нежно, что слезу вышибало. От полноты чувств. Хотелось вынуть душу и положить перед ним на блюдечко, бери, не жалко, не страшно. Но ведь и он себя протянул. Он рассказывал, как близки они были с женой, и как пусто стало вокруг, когда её не стало. Макс долго не хотел даже разговаривать с женщинами, все казались манекенами по сравнению с Азель. Он боялся разбить ту хрустальную вазу воспоминаний, что продолжала связывать его с женой. Ему казалось, что стоит сблизиться с женщиной, как он разрушит их общий мир. Он не боялся показаться мягкотелым и ранимым, не боялся быть обсмеянным. Я понимала, что неспроста наверное он открывается мне, неспроста его потянуло ко мне. Он уже преодолел большую часть пути навстречу. Макс увозил меня на берег реки, в ближайший городок, мы гуляли по развалинам старинного замка, по узким щербатым улочкам и я узнавала что такое быть вместе, не просто фзически рядом, а вместе.

Лёжа на кровати в тишине ночи уставившись в лепной потолок я думала о том, что будет когда закончится срок моей визы, и чего я хочу на настоящий момент. Но второе было предельно ясно, я хочу забыть, что мы из разных стран, что у меня есть муж, хотя бы теоретически, и быть с Максом всегда. А вот что касается реальности, тут дело было гораздо сложнее. Он не говорил мне о том, что он испытывает ко мне кроме желания раскрыться, встречаться, быть вместе. Он не сказал ещё ни слова о любви. Но я-то знала, что происходит у меня втнутри. Я любила так, как никогда прежде, можно было не сомневаться. Я думала о нём каждую минуту, что бы ни делала. И мучил меня вопрос, что мне делать с этой своей любовью, когда настанет час прощаться. Ведь он настанет, этот час. Мне не нужны теперь ни Валеры ни Влады, я не смогу довольствоваться комплиментами и телесными ощущениями, вспомнив, что такое всепоглощающее чувство к другому человеку, как мне каждый раз хотелось прикоснуться к нему, хоть к кончиками пальцев. А он будто боялся физических контактов, держал меня под руку, да, обнимал, мог погладить по волосам, но дальше не шёл, хотя наверняка прекрасно чувствовал, что не встретит сопротивления с моей стороны, пожелай он большего. Тем более мне самой казалось странным, что меня не пугало эта его отстранённость, выжидательность. Я тоже могла ждать, лишь бы не пропало ощущуение общности, незримого слияния душ и сердец. Телу нужно гораздо меньше чем душе.

Но видать не всякому телу. Клод делал уже третью попытку подъехать ко мне, и никак не мог понять причину моего отказа. Тем более что разговаривать со мной он не мог, и только изумлённо изгибал брови в вопросе. Действительно почему? Ничем не выдающаяся женщина далеко не юного возраста с сомнительными складками на талии отвергает внимание молодого и красивого как бог мужчины, это не вписывается в мужскую логику. В логику таких как Клод. А мне самой было совершенно непонятно его стремление лечь в мою койку. Что его-то привлекает в данном случае. Под боком красивая и аппетитная Софи, чего ещё ловить-то. Но они оба наконец-то выдали свои намерения в одном вечернем разговоре. В этот вечер Макс не мог приехать и я вынуждена была сидеть со всеми в гостиной и слушать их болтовню на непонятном мне языке. Лишь изредка либо Мари либо Софи что-то переводили нам с Владом, к которому вдруг вернулось вдохновение. Он и смотрел-то на меня опять по-другому, как на объект восхищения, который необходимо запечатлеть. Ему особенно удавались подробности тела, а заказчик обожал детали. Влад обкручивал меня лозой с огромными листьями, и я напоминала Бахуса но женского рода. На голову мне было пририсовано блюдо с гроздьями винограда. Держать это блюдо на себе я отказалась, очень тяжёлое, они его писали отдельно, потом мне на голову уже на картине водружали. Зато есть виноград я не отказывалась, им нравилось когда я откусывала виноградины прямо с грозди. В общем картинка получалась та ещё. У Влада хоть профессионально, из меня вышел гибрид ангела с ямочками и Бахуса-махи. Кстати и узнала что маха - это понятие а не имя, это свободная женщина, вроде бы подружка мачо. А уж художества маэстро Жака невозможно было рассматривать без смеха. Я изо всех сил старалась сдержать улыбку. Что-то среднее между примитивизмом и рисунками детей раннего школьного возраста. Волосы мои торчали как рога, а на этих рогах плоское блюдо с плоскими кружочками. У Влада виноград светился, был сочным, так и хотелось кусить. А тут плоские кружочки жёлто-зеленоватого цвета. Ну что ж, главное он сам был счастлив. Эх как тут не хватало Вовки с его комментариями. Кстати о Вовке. Один раз звонила Рита и сказала, что попугай мой заболел, разговаривать перестал, скучает наверное. У зверей и птиц тоже чувства бывают. Дочки смски слали, что собака не ела пару дней, но быстро поняла что напрасно, голодовку не затянула. А коты разбили мою любимую вазочку. Сама я почему-то не скучала по своему зоопарку. Ну разве что по черепахе. Родственница как никак, по прошлой жизни.

Да, я отвлеклась на Влада. Я хотела рассказать про планы мадам и Клода, как выяснилось, общие. Сидели мы тем вечером в гостиной и тускло ждали, когда закатится солнце, чтобы разбрестись по спальням. Когда Жак ушёл, а за ним как обычно и Мари, мадам Лавиньи подсела ко мне и завела разговор. Сначала она спросила?
- Дорогая, а вы не хотели бы остаться во Франции?
- Я не думала об этом, - почти честно ответила я. Я не то чтобы думала, хочу ли остаться во Франции, я думала что я хочу остаться с Максом. А это не одно и то же.
- У нас с Клодом к вам предложение. Ваша натура, то есть тело, является очень интересным объектом не только для традиционных художников. Я бы хотела предложить вам карьеру натурщицы в более широком масштабе, не ограничиваясь в личной мастерской одного художника. У нас есть школа молодых и талантливых авторов, многие из них принадлежат к закрытому обществу натуристов, любителей обнажённой натуры и вообще почитатели культа человеческого тела. Ничего непристойного, и никакого насилия. Просто позировать надо в мастерской где работает сразу несколько художников. И композиции могут быть более смелые, чем у вашего уважаемого Владислава. Это не порнография, ни в коем случае, имитация совокупления может быть, но лишь имитация, чтобы у зрителя создалось впечатление. Это не страшно и не противно, я сама пробовала.
Поскольку я молчала как рыба, она продолжала:
- Но для того чтобы остаться, вам нужен либо контракт, либо другой веский повод. Для контракта нужно оформлять много бумаг, мы уже столкнулись с Жаком, когда вызывали вас. Поэтому у меня в планах более простой способ. Что если бы вы вышли замуж за Клода?
Я понимала, что должна реагировать как-то. Но дар речи потеряла окончательно. Я просто обладаю очень живым воображанием и представила себя нагишом в студии, имитирующей совокупление с молодым божком типа Клода, а вокруг толпа юных художников. И называться эта картинка будет « Развращение Джоконды» или «Совращение Джоконды», нет «Утехи махи». Представили? Нет, мне никогда не понять этих французов. Чтобы не объяснять им долго я ответила так:
- Я не хочу оставаться во Франции.
Тут рядом ко мне подсел Клод. Он конечно не понял, что я ответила, но по лицу догадался. Он взял мою руку в свои, заглядывал в глаза, улыбался, стал прижиматься, мадам встала и всем своим видом показывала, что она не против. Они что, меня действительно мечтали соблазнить всеми этими ужимками? Мол не устою и ради его ласк останусь, согласившись на все их условия. Чушь какая-то. Или я чего-то не улавливаю. Нет, мне противно, как бы он ни был хорош собой. Я поспешно встала и сказала уже двигаясь по направлению к двери:
- Сожалею, спасибо за предложение, но я замужем и у меня есть дети. Спокойной ночи.

Как мне в тот вечер не хватало Макса. Каждый раз после таких двусмысленностей хотелось помыться. Я стояла под душем и ревела. Себя жалко. За что? Ну почему мне не дано было такого Макса лет 20 назад? Кто-то находит своих максов сразу в юности и живёт счастливо всю жизнь, не понимая таких как я. Что мол им надо, чего всё смотрят вдаль сощурившись. Обидно, что встретила его именно сейчас, когда уже за сорок, когда муж есть и его нет, когда дети полусамостоятельные, когда сама не знаю что я и кто я. Ну окончится мой срок пребывания здесь, ну вернусь я домой. И что? Опять тот же поиск работы неизвестно где. Да, не умру с голоду, что-нибудь да найдётся, но всё остальное останется прежним. Неопределённое положение с замужеством, когда я сама не знаю, замужем ли я, непонятное состояние души, неприкаянность сердца. Я отважилась и сняла трубку домашнего телефона семейства Лавиньи. Номер Макса у меня был, чтобы не передумать, я набрала эти несколько цифр, которые уже успела выучить наизусть, не разу не звонив ему. Сердце стучало как огромный молот. Несколько долгих и томительных гудков, затем высокий женский голос, слегка взволнованный, будто задыхающийся:
- Алло! Люсиль.





ГЛАВА 15.

ПРАЗДНИК ЛЮБВИ.

Я быстро бросила трубку на рычаг, будто это была змея. Села на кровать, попыталась взять себя в руки. Спокойно. Это рефлекс от прошлого, меня обманывали, и не раз. Но не такие ведь как Макс. Он не может, не должен, к чему ему врать, он мне ничего не обещал. И тем не менее уже заныло, защемило там, где врачи ищут сердце. Я пыталась себя убедить, что повода для паники нет. Это может быть кто угодно, и домработница и жена одного из его сыновей. По крайне мере выводы делать рано. Но старый опыт давал о себе знать. Какой-то подлый голос внутри пел и щипел: я говорил, я предупреждал, не снимай панциря. Так в оцепенении я просидела наверное минут пять. Очнулась от звонка того же телефона. Поднять трубку тоже было страшно. Не хочу слушать оправданий. А я почему-то была уверена что это он.
Это и был он:
- Ирэн, это ты? Ты звонила только что?
Я молчала. Он догадался.
- Сегодня очередная годовщина смерти жены, ко мне всегда в этот день приходят друзья и родственники, сыновья с семьями. Что-нибудь случилось?
- Да нет, мне просто стало очень грустно. И я думала, услышу твой голос и будет легче.
- Ирэн, дорогая, я сейчас приеду.
- Не надо, у тебя гости.
- Ничего страшного, подождут.
- Уже поздно.
- Но ты же ещё не легла.
- Нет, но..
- Никаких но, минут через тридцать.
Я чувствовала себя так неловко, навязалась. У него там гости, а я тут со своими комплексами. И чего сунулась. Приехал бы завтра. Но жалеть было поздно. Я посмотрела на себя в зеркало и кинулась быстренько наводить макияж и причёсываться, менять пижаму на платье.

Он приехал как и обещал, через тридцать минут. Я ждала внизу в гостиной. Остальная публика ещё либо гуляла, либо уже спала. Макс влетел в комнату, обнял меня порывисто, сказал:
- Поехали.
- Куда?
- Ко мне.
И не давая мне времени ответить, взял меня за руку, потянул к выходу. Я послушно шла, как овечка на верёвочке. Сели в его машину, и он сразу стартанул без пояснений. Молчали минут пять, потом он спросил:
- Скажи, ты подумала у меня женщина?
- Да, - честно ответила я. С ним иначе нельзя.
Он глянул на меня.
- И что ты почувствовала?
Ха, как это описать? Даже не знала, что и сказать. Что я испугалась, что меня чуть не стошнило, что кинуться хотелось туда, что жалко себя стало?
- Я, я просто представил себе, что если бы я позвонил тебе вечером перед сном, и в твоей комнате мне на звонок ответил бы незнакомый мужской голос, я бы наверное сошёл с ума, или понесся его убивать. Я представил себе и.. нет, на ходу нельзя.
Он съехал на обочину и остановил машину. Потом повернулся ко мне.
- Я понял вдруг, что люблю тебя. Это открытие меня удивило. Я не верил, что способен полюбить снова. Я не ожидал. Потому сам себе не верил, не хотел признаться. Какое-то время я отгонял от себя все внутренние намёки на появившееся чувство, будто это могло означать предательство памяти Азель. Но сегодня, когда мы вспоминали её, я вдруг почувствовал, что хочу жить теперь, сейчас, а не только в воспоминаниях. И думаю я о тебе, даже когда они вспоминают о ней. Я стремлюсь к тебе..
Он говорил, говорил, выливал на меня поток своих чувств. А мне хотелось чтобы он замолчал, зачем, я и так уже еле сдерживаю слёзы, зачем меня мучить. Я-то не сомневаюсь в том, что с нами происходит. Я боялась посмотреть на Макса, боялась что слёзы вытекут из глаз, что больше не удастся удерживать их. Господи, да хватит уже говорить, поцелуй же меня, молила я безмолвно. Он услышал, повернулся, наклонился, прижался губами. Господи, как давно я этого хотела.

Наконец мы всё-таки поехали к нему. Оба всклокоченные волной эмоций, с красными пылающими губами. Перед порогом его дома я оробела. Там же его сыновья, его семья, пришедшие вспоминать мать, а тут я, здрасьте, я заместитель. Ко всему этому я была совершенно не готова. Быть наедине с Максом это одно, а с его семьёй, совсем другое. Но он не сомневался и вел меня туда, откуда слышался ропот голосов. В гостиной сидело много человек, сразу всех взглядом и не охватить. Я даже рада была, что очки надеть не успела, как в машине упали с лица, так где-то и валяются на сиденье. Всё было как в тумане, не было чётких лиц, лишь размытые образы. Так легче. Прямо с порога Макс меня представил:
- Это Ирэн, женщина, которую я полюбил.
Так просто и сразу, а чего там тянуть, одним обухом всех по голове. Тишина. Ещё раз тишина. Наконец один из сыновей встал мне навстречу и протянул руку:
- Очень приятно, Серж.
И пошло. Я почти никого не запомнила, лица тоже смешались в моём сознании. Я всё ещё была в полуобморочном состоянии от признания, от поцелуев. Я молча протягивала руку, подставляла щёку для поцелуев, даже вроде бы улыбалась, но слабо соображала кто есть кто. Мне подали бокал неизвестно чего, я выпила, голова закружилась ещё больше. Гости погалдели ещё немного, стали разъезжаться. Последней уходила та самая Люсиль, что ответила на мой звонок. Она была бывшей лучшей подругой Азель. Она рассматривала меня пристальней всех, но вежливо улыбалась. Что она при этом думала, одному богу известно. Наконец и она ушла. Я бухнулась на диван совершенно без сил. Макс убирал со столика бокалы и вазочки, протирал его. Вот и он угомонился и выдохся, очевидно приток адреналина держал его в движении и когда начался спад, он рухнул рядом со мной. Мы помолчали немного, глядя друг другу в глаза. Затем нас опять скрутило тугим объятием воедино. Боже как сладко было в его руках. Не надо было ничего, достаточно упасть лицом на его плечо, и уже несказанно хорошо.
- Пошли, пошли, - шептал он. – я хочу чтобы тебе было комфортно и очень хорошо.
Господи, мне и так было очень хорошо, но я не возражала. Макс увел меня в спальню, не буду больше ничего рассказывать, это интимное, сообщу только что обещание своё насчёт очень хорошо он выполнил и перевыполнил. Потом мы купались в бассейне, нагишом. И было это в сто раз приятнее чем плавать голой в бассейне Лавиньи. Одна стена спальни была полностью стеклянной и бесшумно ползла в сторону от нажатия кнопки. Прямо с постели в воду, бульк. А потом мы лежали в джакузи, в тёплой воде. Сказка! Это не со мной происходит, это кино, я его во сне смотрю. Хоть бы сон не кончался. И ночь эту хотелось продлить до бесконечности, хотелось в ней остаться навсегда. Не надо солнца, дня, жары, мне хватит звёзд в бассейне, запаха роз в воздухе, пения цикад и нежных рук любимого. Господи, только не отнимай этого у меня, только не отнимай.

Я проснулась на большой кровати рядом с Максом. Сон не кончился, он продолжался, несмотря на взошедшее солнце.
- Максик, я люблю тебя, - шепнула я.
Он открыл глаза, обнял, погладил по спине.
- Как они могут писать тебя и не умереть от желания? Я не хочу тебя отпускать.
У меня невольно потекли слёзы, я не нарочно. Он стал слизывать слёзы с моих щёк. Господи как хорошо любить!

У меня остался всего один месяц до отъезда, то есть до окончания визы. Я старалась не думать об этом. Мы с Максом проводили как можно больше времени вместе. Прямо с работы он ехал за мной. Он возил меня в разные города, показывал свои любимые места в окрестностях, баловал подарками. Я решила не забивать пока себе голову переживаниями, надо хоть миг пожить без тревоги, без страха за завтрашний день. Мы оба не скрывали ни от кого своих отношений, по поводу чего мадам съязвила, что я вроде бы говорила о семье и детях, а сама ударилась в гульбу. Но я игнорировала её выпады. Всё равно ни за какие деньги не соглашусь на их гнусности. Мне было хорошо, а остальное сейчас не имело значения. Из дома не звонили, детям я регулрно отсылала смс:ки и они мне тоже. Главное что там всё в порядке. Дом Макса мне страшно понравился, он был гораздо удобнее чем дом Жака и Софи, хоть и меньше. Четыре спальни, три ванные, гостиная, кухня, библиотека. И конечно бассейн с джакузи, небольшой сад с розарием. Да, здесь бы я хотела жить. Но бодливой корове бог рогов не дал. Это я так нарочно себя обрывала в мечтаниях, губу не раскатывай голубушка. Но сама всё же ходила по дому и представляла себя хозяйкой. Я и готовила ему с удовольствием. Может потому что редко, может потому что экономить на продуктах не надо было, а может потому что ел он так аппетитно и нахваливал, что хотелось готовить. А может просто потому, что для любимых готовить всегда приятно. Мне всё с ним нравилось, чем бы мы ни занимались. Единственное чего мы избегали, это разговоров о будущем. По обоюдному умолчанию обходили эту тему. Я боялась даже подумать об этом, господи как всё становилось сложно, стоило только позволить себе задуматься о реалиях. Моя живописная карьера близилась к концу и весьма неумолимо. Лежать в разных позах страшно надоело. Художники делали сотни набросков и эскизов. Будто хотели запечатлеть меня впрок. А мне уже хотелось закрыть эту страницу в жизни, и хоть одним глазком заглянуть, что там в продолжении. Ведь должен же быть где-то сценарий наших жизней. Рядом с Максом я поняла, что всё делала не так. Да, да, не смейтесь. Несмотря на свой возраст я по сути и не умела жить. Несправделиво, тогда, когда у тебя море возможностей и шансов, ты совершенно не понимаешь чего хочешь и куда надо идти. А сознавать всё это начинаешь, когда уже повязан по рукам и ногам обязательствами и обстоятельствами. Детей я не считаю, потому что дети – это всё равно дар, когда бы они ни родились. Только теперь я прозрела, что любить – значит дарить. Не ждать, не просить, не получать, а отдавать. И учитель мой в этом был щедр. Я не имею в виду подарки или деньги. Он отдавал себя, своё внимание, свои силы, свою душу, свои знания. Слушать его было безумно интересно и спорить неопасно. Я знала, что этот человек не оскорбит и не осмеёт, даже если я ляпну чего неумное. Работа его требовала гигантских душевных сил, тем не менее его хватало на детей и внуков, на меня, на друзей. Он готов был к каждому повернуться лицом. И не лукавил, не играл роль. Он жил и это было так заразно. Я могла сидеть рядом с ним и смотреть на чашку с кофе, радуясь просто тому, что кофе вкусный, чашка изящная и мне некуда торопиться. Я уж не говорю про завтрак в постель. Такого я вообще ещё не видала в своей жизни.

Я знала, что все сказки заканчиваются либо свадьбой либо смертью. Хотелось бы узнать конец нашей сказки, но беда в том, что конца-то мне и не хотелось, тьфу ты, каламбур получился. Ну вы меня поняли, что я имела в виду. Короче, климакс близится, а Германа всё нет. Я заметалась только в последние две недели. Мне всё время хотелось плакать, я боялась нарушить радостную атмосферу нашего совместного с Максом времяпровождения, но ничего не могла с собой поделать. Он успокаивал меня как мог. Но похоже, что и у него не было конкретного плана действий. Последние три дня меня освободили от позирования и я провела их в доме Макса. Он даже организовал себе отпуск. Но что такое три дня, когда знаешь, что впереди разлука. Как говорится, перед смертью не надышишься. Но мы старались надышаться друг другом. В последний день Макс наконец-то высказал свои предположения насчёт будущего.
- Ирэн, я не хочу чтобы наша история на этом закончилась. Мне больно об этом думать. Я пытаюсь придумать какое-то практическое решение ребуса, но у задачи слишком много неизвестных. Если бы ты была гражданкой Франции, я бы немедленно сделал тебе предложение. Но ты ведь ещё и замужем. Я не имею права даже предложить тебе брак. В одном я уверен, я употреблю все свои силы на поиск решения. Но я попрошу тебя честно мне ответить, согласилась ли бы стать моей женой и прожить со мной остаток жизни, если бы всё было иначе.
В такой значит форме. Пускай хоть в такой, условной. Я не против условного наклонения.
- Я не уезжала бы от тебя никогда, если бы была свободна. – Честно сказала я. Впрочем не очень честно. Если бы я и не была свободна, но могла бы официально остаться здесь под каким-нибудь предлогом, я бы не уходила от него. К чёрту условности, мне и так хорошо, лишь бы рядом. Если до конца честно, то даже предложение Софи остаться позировать в школе молодых дарований уже не казалось таким пошлым, если учесть, что это давало возможность не расставаться с Максом.
- Тогда я придумаю что-нибудь, как быть с тобой. Но обещай мне, что и ты подумаешь, что ты можешь сделать со своей стороны, чтобы между нами было меньше препятствий.
Ох уж эти мужчины, вечно они требуют каких-то обещаний. Впрочем ему я готова была пообещать всё, что угодно, больше того, я намеряна была выполнить обещания.
День Х приблизился, он настал. Как я ни готовила себя мысленно, всё равно не могла удержаться от слёз при расставании. Конечно Макс поехал с нами в аэропорт, конечно он был со мной до самой посадки в самолёт. Только в жизни нельзя, как в кино, чуть ли не из дверей самолёта махать рукой. Стоило нам пройти проверку паспортов и подкову безопасности, как вполне зримый забор разделил нас с Максом. Я ещё видела его сквозь стеклянную стену, но уже не могла прикоснуться. Почему-то вспомнилась детская загадка: висит груша, нельзя скушать. Стоять у стекла вечно тоже не будешь. Влад радостно поскакал в бар, Макс послал мне воздушгый поцелуй, развернулся и зашагал прочь. Я тоже поплелась в бар, напиться что ли.


ГЛАВА 16.

МЯГКОЕ ПРИЗЕМЛЕНИЕ.

Я ехала домо-о-ой, душа была полна-а-аа... Дальше вы сами знаете. Душа была полна сумбура, тоски, смятения и ещё черт те знает чем. Я вообще на тот момент не представляла себе, что ждёт меня в ближайшем будущем. И в далёком тем более. Почему я не птица, почему люди не летают? Попутно вспоминала всю классику, вплоть до Анны Карениной. Под поезд не тянуло, но с самолёта спрыгнула бы элементарно. Не хочу туда, хочу обратно. И забыть все проблемы. Эх Максик, был бы ты рядом, я бы все проблемы разом щёлкнула. А тут как подумаешь про все дорогущие телефонные переговоры ради общения и сразу киснешь. А не слышать его, не знать что с ним, я уже не смогу. Или другой вариант, ждать его звонков и мучиться сомнениями, почему не звонит, то ли забыл, то ли умер. Всех вспомнила, и Ярославну и Пенелопу. Даже пожалела чуть-чуть, что вообще поехала в эту чёртову Францию. Так бы жила себе и не знала, что есть такой человек на свете как Макс. Может так и меняла бы Валер на Вить и обратно. И душа бы в вакууме висела. А что, так спокойнее, так легче. Вот сейчас моя душа парит в пропасти и ноет как зуб, и тоскует, и покоя не находит. А куда я дену её? Поревела в самолёте, поревела на всех переходах. Вы не думайте, я не слезливая, Влад и не видел ничего, я внутри себя ревела, выла и стонала. А наружу я была бодренькая и весёленькая. Ха-ха.
В Москве нас встречали. И кто бы вы думали? Конечно Валера. Вот не ожидала так рано увидеть. Я вообще не планировала его увидеть, чтобы не сказать больше, не хотела увидеть. Он стоял с огромным букетом цветов, начищенный и намыленный. Влад обрадовался, а я растерялась. Но вид сделала тоже приветливый, на шею не кинулась, но за цветы поблагодарила и обняла его. От поцелуя увернулась. Весь день бродила по Москве как потерянная, мужики общались, Влад рассказывал, я присутствовала, не реагируя. Валера на меня косил глазом, но ничего не спрашивал. Хотелось сказать: отстань, я в печали. Но надо отдать ему должное, он и не приставал особо. Так только, за ручку норовил подержать, за плечи приобнять. Наконец-то день этот кончился, сели в поезд. Валера целое купе купил. То же мне, миллионер нашёлся. Пока они с Владом вышли в коридор, я быстренько спать устроилась лицом к стенке. Валера потом пытался меня за плечико трогать, внимание привлечь, но прикинулась крепко спящей. Все разговоры потом, не могу сейчас ничего объяснять. А может ему Влад чего расскажет, мне всё равно. Валера повёз меня на такси домой. Я всю дорогу молчала, отвечала односложно, да, нет, спасибо и т.д. Может он и недоумевал, но мне не высказывал. Спасибо ему и на этом. У порога дома я скучным голосом пожелала ему спокойной ночи и скрылась в подъезде. Он даже не пытался пройти со мной. Может Влад и объяснил ему, что к чему. Боже, как я устала от всего этого. Дома было пусто. Даже средняя моя дочь с подружками сняли квартиру на троих, зверей она забрала с собой. Может и раздала кому, не знаю. Вовка мой жил у Риты, там его и оставлю. Вот только черепаху возьму обратно. Она беспроблемное животное, зимой вообще редко появляется, спит где-то. Дома тишина и пустота, за окном темень и холод, дождь поливает, на душе кошки скребут. Бррр, жуткое состояние. Я даже распаковываться не стала, достала только из чемодана подаренный мне дорогущий коньяк, налила себе чуть не целый стакан, хлобыстнула его и спать, не раздеваясь. На меня не похоже, но это уже и не я была, а привидение моё.

Знаете, жизнь странная штука. Всегда, когда кажется, что на душе особенно темно, вдруг кто-то фонарик включает внутри, и темнота блекнет, то есть свет занимается. С той же неизбежностью, что после ночи наступает рассвет. Так и со мной. На следущий день начали появляться дети, говорить, что соскучились, дочка готовила для меня что-то вкусное, сын с девушкой принесли подарок, Рита приходила с Вовкой, тот так радостно завопил: мама-ааа, что я чуть не прослезилась. И черепаха моя нашлась дома под диваном. Тоже выползла будто поздороваться. Было такое ощущение, что вокруг постоянно люди, всем очень интересно меня увидеть и услышать, даже бывшие сотрудники звонили, я уж не говорю про подруг разной степени близости. Но самое радостное, что Макс позвонил на следущий же день. Господи, как я была рада слышать его голос! Он говорил мне самые нежные на свете слова и убеждал, что наша песенка ещё не спета, надо только уладить практические вопросы и всё. В его устах это звучало так легко, что я поверила. Первым делом я всё узнала про развод. Я должна быть свободной женщиной, я обязана быть досягаемой для Макса. И дети меня поймут, не маленькие. Тем более к тому, что мы живём врозь, они уже привыкли, и вопросов не задают. Макс звонил не ежедневно, но регулярно, и у меня не было повода волноваться в том, что он меня забыл. Он слал открытки, смс:ки по телефону, письма по электронной почте. Связь была живая и постоянная. Хоть что-то в моей жизни наконец-то стало постоянным. Пусть на расстоянии, но мы общались, виртуально, но реальнее чем я с мужем, который был рядом, на протяжении всех предыдущих лет. И работа подвернулась как по волшебству. Бывает же так! Жизнь - это зебра и у меня пошла белая полоса, лишь бы она не кончалась. Один знакомый моего знакомого стал страшно богат, новый он был русский или ещё какой, неважно, но денег у него было много. И мама старая и одинокая. Вот и соедините воедино. Сам он конечно ухаживать за ней не мог, жена его тоже считала это ниже своего достоинства, да и бабка, говорят, не из лёгких, но предложенные ими условия вполне меня устраивали. Что до занудства и сварливости, то за много лет жизни с мужем я умела эти черты выносить преспокойно, а сама работа по дому и уходу меня не страшила. Они платили баснословные деньги, это по моим масштабам конечно, я никогда так много не получала. Надо было 5 часов в день находиться с бабкой, ходить в магазин, выгуливать её, готовить ей и обеспечивать ей приятную жизнь. Всё. Все выходные мои, вечера тоже. Благодать, а не работа. А платили они в долларах. Такими темпами я деток своих чуток обеспечу, с мужем разведусь и к Максу. Цели были определены, методы достижения намечены, вперёд и с песней.

Разбежалась, да? Ну конечно всё не было так чудесно и безоблачно, как я себе нарисовала. Бабка была действительно с перцем и кроме того, почти не ходячая. Она могла встать на ноги, пройтись, опираясь на кого-либо, но не более и не далее чем до туалета. Жила она на пятом этаже. Жмот сынок, не мог старухе квартиру купить получше. Бабка на меня поглядела, прищурилась как-то странно, и вероятно придумала план моего выживания. Я вообще поняла, что её главной задачей было привлечь к себе внимание сына. Чтобы тот почаще появлялся, а не спихивал свои сыновние обязанности на каких-то нянь. Поэтому няни и сиделки должны меняться как перчатки, и должны быть поводы для жалоб. Вот она и старалась. Я была наверное уже десятой сиделкой-компаньонкой. Слово компаньонка было её личное, она ненавидела слова няня или сиделка. Это для больных. А ей нужна компаньонка. Мне-то всё равно как меня назовут. Лишь бы оплата труда от этого не страдала. В присутствии сынка бабуля была сама патока, на всё кивала, улыбалась и кокетничала, изображала из себя этакую податливую и послушную скромную женщину, которой ужасно стыдно напрягать кого-либо своими просьбами. Поэтому я и попалась на её удочку. Мне предстоящая работа показалась мёдом. Но как только мы впервые остались наедине, она сразу показала свои зубки.

Я пришла поутру, как и было договорено сразу в девять. Елизавета Петровна (я забыла сказать, что её так звали) сидела в прихожей в инвалидной коляске, на которой она любила перемещаться по дому и смотрела на меня буравящим взглядом.
- Я думала, что мы договаривались на утро, - молвила она ледяным голосом.
- Конечно, - недоумённо ответствовала я, - я и пришла утром.
- По-вашему ЭТО утро? – Лизавета (так я её про себя звала) подняла брови в вопросе.
- Конечно, ваш сын так и сказал: к девяти.
- Но может у вас и у него утро и начинается в девять, а я встала в половине пятого и отпустила ночную компаньонку.
(Сказала бы уж лучше сиделку, а то её слова имели подстрочечный смысл).
- И с тех пор я жду завтрака. Скоро закружится голова от голода. Ни на кого нынче нельзя положиться.
Я решила проигнорировать её слова, что мне ещё оставалось делать. Я пока верила в её искренность. Я молча пошла на кухню готовить завтрак. Ела старушка немного, но готовить требовала много. Я не спорила, за всё уплачено. По наивности решила, что приготовить и накрыть на стол будет достаточно, но не тут-то было. И чай-то недостаточно крепкий, и булка намазана неравномерно и каша невкусная. Список недовольств был бесконечным. Я конечно недоумевала, по моему разумению всё вполне прилично и сама бы ела. Но поначалу я боялась ей возразить и молча выслушивала критику, стараясь ещё как-то оправдаться. Дальше, больше. И движения-то у меня резкие и неуклюжие, и трогаю я её грубо, и руки у меня холодные. Вот уж никто не жаловался, я очень теплокровная. В общем угодить ей было практически невозможно. После первого дня я уже было решила отказаться от всей затеи. Мне стало страшно, что же дальше, если она сходу раскритиковала во мне и моих действиях абсолютно всё. Но посидев дома немножко и остынув, я решила – а вот фиг тебе. Мне нужны эти деньги, по собственному моему пониманию мои действия были вполне правильными и ловкими, готовлю я неплохо, и руки у меня всегда мягкие и тёплые. Не буду реагировать на её критику, и баста. Пусть себе брюзжит, я сразу поняла, что сынок уже по горло сыт её капризами и готов озолотить того, кто выдержит подле старухи дольше чем одну неделю. У меня даже спортивный дух проснулся. Кто кого, она меня съест или я её победю. Или побежду. Никогда не знала как спрягается этот глагол.

Влад звонил изредка и рассказывал новости о нашем французском полотне. мы попали на какую-то престижную выставку и даже получили хорошие отзывы. Картину оценили очень прилично и Жак Лавиньи ни за какие деньги не соглашается продать полотно. И даже наброски и эскизы Влада пользуются успехом. Короче он приглашён на какую-то весеннюю выставку в Париж со всеми своими работами. В общем он не жалеет, что выбрал меня в качестве натуры, и что именно я принесла ему успех и удачу. Он считает, что наша встреча в кафе была для него знаменательной. Как выяснилось, и для меня тоже. У меня появилась мечта. Или это цель? Думаю, что цель, поскольку я выработала план по выполнению и достижению. К сожалению всё зависело не только от меня. Больше всего я боялась, что Макс устанет ждать, или встретит какую-нибудь очаровательную женщину, лучше и краше меня. Мало ли их ходит там, во Франции. Хотя должна вам честно признаться, что не так уж много потрясающих женщин я видела там, чтобы хотелось воскликнуть: ах, француженка! Слухи сильно преувеличены. Такие же бабы как и везде. И ничего в них супер нету. Верьте мне, видела своими глазами.

Но вернёмся к нашим баранам, простите, к нашим старухам. Я приняла с Лизаветой ту же позицию, что некогда с моим мужем. Мели Емеля, твоя неделя, а я буду спокойненько своё дело делать. У меня на руках были предписания врача, что можно и нужно ей готовить и давать, что вредно, что вообще нельзя. Конечно чаще всего она просила купить именно то, чего вообще нельзя. Но я хладнокровно покупала то, что можно и подавала ей на стол. Ах не хочешь кушать, твоё дело, сиди голодной. Та же тактика, что и с детьми. Она звонила сыну и жаловалась, жаловалась, даже слезу пускала. Но он перезванивал мне и благодарил, что не слушаю Лизавету и готовлю ей еду полезную, и что не ропщу на её выпады. Спасибо мало будет, а прибавка в зарплате в самый раз, хотелось мне сказать, но я боялась что его чувство юмора в этом вопросе уже исчерпано. Бабуленция выделывалась недели три, а потом смирилась. Я даже сама не поверила, она вдруг перестала стонать каждый день и ругаться, угрожать мне увольнением и пр. Она стала молча хлебать сваренную мною кашку и принимать лекарства. Может это было затишье перед очередной бурей, не знаю. Но мне полегчало. Не надо было задраиваться каждый день и щит выставлять для обороны. Лизавета даже разговаривать со мной начала по-человечески. И тогда я решила принести ей собеседника. Не то, чтобы мне скучно было с ней общаться или лень, просто я находилась там только пять часов, а остальное время она была либо одна, либо с ночной сиделкой, задача которой была вовсе не развлекать, а помочь в случае чего ночью, мало ли плохо станет или нужда какая. Так мой Вока опять поменял место жительства.

Рита сначала сопротивлялась, она уже привязалась к моему попугаю. Тоже ведь женщина одинокая, господи, сколько же таких по стране (или по странам?). Но потом сдалась, поверила мне, что Лизавете сейчас Вовка нужнее с терапевтических соображений. Рита его чуть ли не целовала на прощание и взяла с меня клятву, что я буду изредка приводить его в гости. Странно, что как толко моё позирование в качестве тела закончилось, Рита вдруг увидела во мне человека, женщину, и стала со мной общаться, будто с удивлением замечая во мне признаки разума. Она звонила, приглашала в гости, и в кафе. В общем мы стали друзьями, вполне полноценными. Она даже ценила моё мнение по поводу её картин. А я в свою очередь пыталась её убедить, что её творчество не хуже Владикиного, и в некотором смысле даже лучше. Так вот, принесла я Вовку Лизавете. Она поначалу конечно начала вопить, что ей крикливая вздорная птица ни к чему, что запах клетки она не переносит, и вообще звери вредны для здоровья, они носят на себе слишком много микробов. На что Вовка выпучив глаза ответил:
- Доброе утро, дррянь! – очевидно это стало его любимым словом.
Лизавета замолкла, уставилась на клетку с изумлением. Вдохновлённый паузой попугай крикнул ещё громче:
- На кухню, сволочи, всем смиррно!
Ого, это что-то новенькое. Неудивительно, если учесть, что последнее время он крутился в богемной среде, многого видать наслышался. С тех пор Лизавета его зауважала. Трудно сказать почему. То ли потому что он сразу дал ей отпор, то ли потому что произносил слова, которых она давно не слышала и никто не осмеливался произносить в её присутствии, то ли потому, что вообще он пытался общаться на равных. Главное, что она уже не пыталась его выгнать, а с интересом разглядывала. Через неделю они подружились. Бабка ставила клетку с попугаем себе на колени и начинала разговор, она рассказывала ему про своё детство, про молодость и любовные приключения, про то каким вредным мальчиком был её сынок и какая противная у неё невестка. В ходе рассказа бабка просила от Вовки порой подтверждения своим словам:
- Верно Вовочка?
- Веррно! – чеканил тот.
Мои задачи сузились, роль компаньона и слушателя теперь выполнял Вовка. И я заметила, что порой Лизавета даже старалась мне угодить, и я поняла почему. Она боялась, что если меня уволят или я уволюсь сама, то и Вовку у неё заберут, а они становились неразлучны. Однажды я пришла как обычно к девяти, и прямо с порога услышала приветственный Вовкин клич:
-Bonjour!
Я ушам своим не верила.
- Je me sens de l’appetit!
Это что за новости. Да, такого я не ожидала. Мой попугай разговаривает по-французски? Он просит есть на французском языке!
Лизавета восседала на своём кресле с победоносным видом. Она смотрела на Вовку как на отличника-стипендиата.
- Я ведь работала всю жизнь преподавателем французского – гордо призналась она.

ГЛАВА 17.

УРОКИ ФРАНЦУЗСКОГО.

Ура! Лизавета взялась меня обучать французскому. Правда при этом сказала, что случай почти безнадёжный, но я и ухом не повела, раз она всяких разных оболтусов в школе обучала, то и меня научит. Мне ж не романы писать по-французски, а всего лишь с детьми и друзьями Макса чуть-чуть общаться, да в магазине объясниться. Не такая я непробивная, как может показаться. Bonjour например я не хуже Вовки могу произнести. Теперь мои визиты к старушке стали более содержательными и полезными для меня. Вовка-оболтус меня дискредитировал порой, быстрее запоминал некоторые слова. Но зато я могу сама предложения составлять, вот, а попугайчик мой только вторит. Это чтоб вы не подумали, что я глупее какой-то птицы. Но учить язык – это была задача не самая сложная, сложнее оказалось найти мужа. Мне ведь развестись с ним приспичило, а он растворился в пространстве. Поначалу меня это устраивало, но сейчас для развода мне было просто необходима его подпись по меньшей мере. Хоть частного сыщика нанимай. Вот ведь, и друзей-то не нажил за столько лет проживания в городе, не к кому обратиться с вопросом. И в самом деле, куда он мог уйти? Судя по тому, что он дома обитался все вечера, любовницы у него не было никакой, друзей, как я уже говорила, не нажил. Квартиру снимать нынче дорого. Я впервые задумалась, куда исчез мой муж. Как ни стыдно было признаваться, что я понятия не имею о местонахождении своего мужа, я всё же обратилась к нему на работу. Головная контора фирмы находилась в Питере, с превеликим трудом мне удалось найти телефон нашего филиала. Секретарша долго слушала мои сбивчивые объяснения, потом так же долго молчала, и наконец разродилась информацией. Адрес нашёлся, телефона они не знают, мобильника у него не было. По крайней мере когда он жил у нас.

Закончив смену у Лизаветы я сразу отправилась по адресу на другой конец города. Долго тряслась в троллейбусе, потом брела по мокрым доскам временного помоста мимо какой-то стройки. Наконец цель достигнута, я у подъезда. Ой как трудно было подняться на четвёртый этаж. Я стояла перед дверью, не решаясь нажать кнопку звонка. Всё равно решать вопрос надо, посему палец на кнопку и вперёд. Дверь открыла моложавая женщина неопределённых лет с чёрной как смоль чёлкой и пегим хвостиком на затылке. Женщина смотрела на меня пытливыми зелёными глазами и ожидала. Мне пришлось открыть рот:
- Здравствуйте, я ищу Сергея Петровича.
- Серенький, это к тебе. Да вы проходите, - приветливо сказала она.
Я стояла в прихожей, не зная как себя вести, что делать, как высказать свою просьбу. Женщина показалась мне очень приятной, совершенно неожиданно я почувствовала к ней симпатию. Хотя и недоумевала, что бы всё это значило. Тут в прихожую вошёл мой, всё ещё мой, муж. Он был в майке и спортивных штанах, своём фирменном домашнем наряде. Вроде и знакомый и одновременно чужой. Что-то в нём переменилось, не могла понять что. Он явно удивился при виде меня, но виду не подал, сказал женщине:
- Лада, иди в комнату, я разберусь, это моя бывшая жена.
Лада метнула на меня любопытный взягляд и скрылась в квартире.
- Я думаю, ты по делу? – полуутвердительно, полувопросительно сказал он.
- Да, мне нужен развод.
- А, замуж собралась?
- Какая тебе разница.
- Действительно никакой. Принеси или пришли бумагу, я подпишу. Делить нам всё равно нечего. Дети уже в алиментах не нуждаются. Желаю тебе всего хорошего. Если это всё, до свидания Ира.
- Прощай, - буркнула я и вылетела из квартиры.
Вот и всё, а ты боялась. Всё равно было страшно обидно, страшно обидно за все годы, ведь что-то держало нас вместе более двадцати лет. И делить нечего и слов нет друг для друга. Разошлись как в море корабли. Разве так бывает? Что мы, не люди что ли в самом деле. Я кусала губы, садясь в троллейбус, жутко хотелось плакать. Да, мне больше не нужен был этот брак и всё равно тошно и больно, что можно вот так, псу под хвост кинуть столько лет жизни без единого слова сожаления. Я не винила Сергея, я никого не винила, было просто очень обидно и всё. Я села к окну в полупустом троллейбусе и позволила себе поплакать.
Мои рыдания были прерваны знакомым голосом:
- Ирочка, что с тобой?
Это был Валера, собственной персоной. Он сидел рядом со мной и обнимал меня за плечи.

Теперь просто необходимо сделать небольшое отступление про Валеру. Я ведь не рассказала, что стало с ним после того, как он встречал нас с Владом в аэропорту. На следующее утро он позвонил и просил о встрече. Я согласилась, потому что всё равно разговора было не избежать. Мы встретились всё в том же кафе Гватемала. Валера опять пришёл с букетом, заглядывал просительно мне в глаза. Молчал, боялся задать вопрос, ждал, что я сама что-нибудь произнесу. Я сказала:
- Валерик, спасибо тебе за всё, но я встретила человека, которого полюбила. И буду стараться изо всех сил, чтобы быть рядом с ним. Вот и вся история
- Ты хочешь сказать, что наша песенка спета? Я в общем-то предчувствовал это, потому и не хотел, чтобы ты уезжала. Ты на самом деле веришь, что у тебя и француза есть надежда на общее будущее?
- Верю.
- Ты наивна.
- Пусть. По крайней мере я попытаюсь.
- Иришь, а как же мои чувства? Неужели для тебя ничего не значат те месяцы, что мы были вместе.
- Мы не были вместе, Валера, мы встречались. Спасибо тебе за всё, мне было хорошо с тобой, но только теперь я знаю, что значит любить. Прости, если использовала тебя как ступеньку, я не планировала ничего, так случилось.
- Люди сами себе жизнь строят, от тебя зависит как поступить, как жить дальше.
- Валера, давай расстанемся друзьями.
- Хорошо, расстанемся, раз я тебе больше не нужен.
Так мы и расстались. Он больше не звонил. Звонил Влад и я встречалась с ним и Ритой. Они рассказывали мне, что Валера долго не мог поверить, что я от него отказалась. Но на меня они не давили. С тех пор я и не видела Валеру.

Так вот теперь он сидел рядом и утешал меня. Я отстранилась от него, но реветь перестала. Стыдно. Он брал мои руки в свои, заглядывал в глаза.
- Что стряслось-то?
- Да ничего, просто оплакиваю своё прошлое, всего-то. Точку поставила. Развожусь с мужем. Дороги нет у нас назад.
- Грустно конечно, но ты ведь этого сама хочешь.
- Хочу, но я не думала, что это так печально, хоть и приближает меня к цели.
- Твой француз-то пишет, не потерялся?
- Не потерялся, пишет и звонит. Может даже в гости приедет. Я французский учу.
- Ого, это уже серьёзно. Ну что ж, желаю счастья, провожать не надо, всё в порядке? А то следующая моя остановка.
- Спасибо, я сама доберусь. Счастливо и тебе. Звони иногда.
- Конечно, можно и встретиться. Ну давай, пока.
Я дошла до своей пустой квартиры и не хотела даже есть, хотя с утра ничего в рот не брала. Как-то само собой худелось, от того что ходила много на прогулках, толкая Лизаветино кресло, ела мало, некогда, да и не хотелось, переживала много, удастся ли мой план, опять же волновалась всякий раз как слышала голос Макса по телефону. Жир мой плавился сам собою, никаких диет не надо. Я ощущала себя лёгкой как бабочка. А может это оттого, что тяжёлый панцирь черепаший скинула? Жила как девочка, мечтаниями. Мечтания мои подогревались письмами и звонками Макса. Ну ещё немножечко и я свободна. Конечно мучила совесть, что планирую бросить тут детей. Одна из дочерей уже намекала, что мол, как кукушка. Но я не поддавалась, никакая я не кукушка, детки-то выросли, оперились и летают, уже не нужны им червячки в моём клювике. Тем более я свято верила, что если душевная связь с детьми есть, то никакие расстояния её не уничтожат. Вот мы с Максом врозь, а всё равно вместе, я чувствую его рядом с собой. Он всё выяснял со своей стороны как привезти жену из-за границы, какие бумаги нужны, и т.д. Ох уж эта бюрократия. Ну почему двое любящих друг друга людей не могут просто съехаться и жить вместе? Ей богу не понимаю. И никаких бумажек мне в принципе не нужно, чтобы рядом быть с любимым. В силу брачных документов как-то уже не верится. Не в них суть, не гарантируют они ничего. На данном этапе я даже не задумывалась, чем буду заниматься во Франции, буду ли просто дома сидеть за счёт Максика или работу искать. Не до того пока было. Задача номер один развестись и чуть-чуть деткам помочь, чтоб не на нуле оставлять, так сказать, задел им обеспечить.

Моя работа у Лизаветы обернулась для меня больше курсами языка. Лизавета вдохновилась и пыталась разговаривать со мной на французском, звучало это смешно, потому что отвечала-то я на своём, если понимала. А Вовка тут же следом лепил подряд все выученные французские слова. Кто бы нас послушал, решил бы что сдавать пора, увезти со свистом в дурдом. Лизаветин сынок боялся и дыхнуть, чтобы не сглазить, мамаша присмирела, не вредничала и не заговаривала о замене компаньонки. Ура! Я была идеальной. Самой не верилось. Не могу сказать, что я каждый день получала удовольствие и Лизавета совсем перестала капризничать. Она взбрыкивала периодически, но я научилась не обращать внимания на эти взбрыки. Единственная войнушка у нас с ней случилась, когда ей приспичило, чтобы я ещё и на ночь оставалась. Короче она решила, что будет здорово, если я к ней перееду. Мне эта идея не понравилась. Я успела полюбить своё одиночество дома, тишину по вечерам, которую мог нарушить только скрежет черепашьих когтей по полу. Но Лизавета уже размечталась, она не любила отступать и привыкла, что прихоти её исполняются. Сначала она уговаривала меня, потом угрожала, потом даже слезу пустила. В итоге она всё-таки позвонила сыну и нажаловалась. Тот примчался и стал сам меня уговаривать. Конечно, я его понимаю, ему и выгоднее будет одному человеку платить. Тем более, что ночные сиделки менялись часто, мало кому нравились ночные выкрутасы Лизаветы. Она просыпалась по нескольку раз за ночь, будила сиделку, просила то пить, то помочь до туалета дойти, то болеутоляющего дать, то снотворного. Я уже терпение потеряла с их уговорами, ну никак люди не поймут, что я ни за какие деньги.. Вот тут-то он меня и поймал. Предложил ТАКИЕ деньги. Я согласилась. Не железная я. Это же сокращало срок моего ожидания значительно. Вы не подумайте, я не жадная, но поскорее добраться до цели кто ж не хочет. Чёрт с ней, потерплю бабку с её причудами. Тем более что это её собственная идея, не понравится, сама виновата. Я так ей и сказала, что никаких ночных подъёмов кроме исключительных случаев не будет, и у меня есть по вечерам право уходить по своим делам. Если я буду тут жить, это не означает, что я двадцать четыре часа к ней привязана. Своим переездом я убивала и ещё одну муху, дочь может переехать домой с подругой, не надо будет помогать ей с деньгами на квартиру. Всем полегче. Долгов почти не осталось, кредиты выплатила наполовину, цель брезжила на горизонте и уже не бледным пятном, а ярким светилом. Протяни руку и дотянешься. Ура, Ирочка, ещё немножко, ещё чуть-чуть.

Зима наступила как всегда неожиданно, оглянуться не успела, как зима катит в глаза. Всё замело и завалило белым снегом. Правда в городе снег недолго сохраняет цвет невинности, он довльно быстро сереет и чернеет. Смотреть в окно стало тошно, всё серо и мрачно. Солнце будто ушло в долгосрочный отпуск, небо обиделось и помутнело. В большой Лизаветиной квартире я со своей черепахой и попугаем чувствовали себя, как одинокие кактусы в пустыне. Неуютно мне было, не дома. Лизавета не давала сдвинуть с места ни одной вещи. Вся моя мебель осталась дочери, мне удалось протащить сюда только кое-что из кухонного инвентаря моего любимого стиля хай-тек. Лизавета морщила нос на блестящие причиндалы, но мирилась. Первой же ночью она пыталась меня поднять за водой, но я ей ответила, что воды не принесу, потому что тогда придётся вставать в туалет через час, и вообще кормёжка и прочее поутру. Она надулась, но не скандалила. Мне было смешно оттого, что она так явно боялась меня потерять. Муж вот ушёл и глазом не моргнул, и не сожалеет, хотя вместе не один пуд соли съели. А эта старушонка знает меня всего несколько месяцев, а уже скучает и не хочет расставаться. Секреты человеческих отношений. Мы с Вовкой соревновались, кто больше по-французски умеет, когда я пыталась Максу в трубку произнести заученные слова, он меня перебивал, и подражая Лизавете довольно точно передавал её интонацию, точнее чем я выговаривая все звуки. Макс смеялся и велел непременно взять с собой попугая, когда буду переезжать во Францию. Он уже много чего узнал про возможность нашего воссоединения и обещал скорую встречу.

Тем не менее я чуть не упала в обморок, когда накануне Нового года раздался звонок в дверь. То есть это позже я чуть не упала, когда открыв дверь увидела на пороге Макса. Он подхватил меня, прижал и долго-долго не отпускал. Его запах, боже как я любила этот его нежный и почти неуловимый запах какого-то одеколона, совсем не знакомого, но такого родного. Я зарылась носом в его плечо и готова была простоять так всю жизнь. Но в прихожую выкатилась Лизавета и произнесла на чистом французском:
- Bonjour, messieur.

ГЛАВА 18.

КОВАРСТВО ВЕСЕННЕГО НЕБА.

Я так ждала его, так хотела увидеть, но здесь, в квартире Лизаветы? Трудно было себе представить нас вместе в обществе этой старушки. Но пришлось не только представить, но и пережить. Я долго не могу оправиться от чувства неловкости, бабка ещё усугубляла мои ощущения своими двусмыслеными ухмылками, взглядами, закатыванием глаз и т.п. Можете себе представить двоих соскучившихся друг по другу любовников с этаким шпионом-соглядатаем поблизости. Лизавета ни на минуту не желала оставить нас наедине. Даже ночью! Она просыпалась с завидной регулярностью и звала меня тонким жалобным голоском. Конечно я не бежала тут же, но сам факт сильно отравлял наши ночи. Учитывая то, что днём она вообще не спала. В первое же утро мы оба поднялись пораньше и пошли позавтракать на кухню, пока старушенция спит, хоть полчасика вдвоём побеседовать. Каково же было моё изумление, когда ровно через пять минут нашего уединения на кухню взошла Лизавета собственной персоной и без своего кресла, на ногах! Я глазам своим не верила. Она всегда по утрам так кряхтела, что трудно двигать суставами спросонья, заставляла меня на руках переносить её с кровати в кресло. А тут явилась, не запылилась, да ещё и в нарядном платье, причёсанная. Вот те на! Да, Лизавета та ещё притворщица. Ну теперь ты у меня поноешь по утрам, фигушки, стану я тебя таскать, сама подниматься будешь, хитруля. Старуха улыбалась лучезарно, конечно не мне, а Максу. Уселась напротив за стол, скомандовала мне: кофе и булочки с вареньем, никакой каши сегодня, и начала быстро щебетать на французском. Максик вежливо реагировал, он же джентельмен. Я почувствовала себя посторонней в этой милой беседе. Любимый мой, слава богу, заметил, перешёл на русский. Боже, как я любила его акцент, он был безумно мил, хотелось его тут же поцеловать. Тем более, что ночью я не нацеловалась из-за старухиных капризов. Ну погоди у меня, старая перечница, он ведь уедет, тогда и разберёмся. А пока я сварила ей кофе, согрела в микроволновке булки, накрыла на стол со сладкой улыбкой на устах. И только она оттопырила пальчик схватившись за булочку как я выпалила:
- Вы тут кушайте, Елизавета Петровна, а мы быстренько в магазин сбегаем, я вижу вы сегодня полны энергии, так что умыться сможете самостоятельно.
Я схватила Макса за рукав и потащила в прихожую, не давая старухе опомниться.
Уже в лифте мы с ним оба расхохотались и целовались, как желторотые влюблённые. А в магазин шли медленно и долго, продукты выбирали не торопясь. Макс с детским любопытством читал этикетки, даже нюхал все упаковки. Для него всё было внове и он не скрывал своего интереса. Я потешалась над его непониманием простых вещей, типа того, что надо выбить в кассу, а потом только взять товар. Ну ничего, позже свожу его и в супермаркет, где всё как у них. Пусть не думает, что попал в пещерный век. Так не хотелось идти обратно к Лизавете, но рабочий день надо было отстоять. Я уже с ужасом думала, что ночью она опять будет меня мучить из вредности, не даст ведь нам насладиться друг другом, даже поговорить спокойно. Рассказывала Максу про свой развод, все бумаги отосланы и осталось только ждать, споров по имуществу или детям нет, так что проблем не будет. Бумажная волокита длится конечно же несколько месяцев, но это ничто по сравнению с тем, что я всю жизнь ждала такого человека как Макс. Не хотелось сейчас думать вообще о каких-либо проблемах, он рядом, а остального просто не существует на данный момент. Скоро новый год, и мне предстоит встретить его рядом с любимым, а значит и провести, примета такая. Мне очень хотелось верить в приметы.

Ура, Максюша придумал способ присмирения бабули. Пока я взялась готовить обед, он предложил Лизавете прогулку, причём без кресла. Она согласилась с великим энтузиазмом, и они ушли под ручку. Два часа ходьбы с отдыхом на скамейках и беседы на французском утомили старушку так, что она сразу после обеда завалилась спать и захрапела тут же. И мы с Максом наконец-то остались вдвоём. Похоже он охмурил мою Лизавету своим шармом, она не отходила от него ни на шаг, пока не спала, он охотно беседовал с ней на французском и я им не мешала, зная что наш час настанет когда она выпьет чайку и уснёт. С ночным сном тоже теперь проблемы не было, Лизавета гуляла по два раза на дню, один раз ножками и второй на кресле. Второй вечерний моцион включал и меня, Макс катил кресло, я шла рядом, мы разговаривали, если удавалось прервать Лизавету. Но мне хватало того, что он рядом, я ощущала его плечо, видела облачко горячего дыхания и слышала его голос. Это было счастьем. Несмотря ни на что, я ощущала себя абсолютно счастливой, мне хотелось растянуть это время как резинку, как пружинку. Но дни летели. Они мчались, не жалея меня. Новый год мы встречали вдвоём! Совершенно неожиданно Лизаветин сын позвонил и сказал, что они забирают старушку на праздники к себе. Она сама удивилась не меньше меня и даже пыталась сопротивляться, но сын не уступил на сей раз. И старушка покорно поехала к ним. Я не ожидала такого счастья. Триумф моей любви, моей мечты. Никогда так не радовалась новогодней ночи, её волшебству и бесконечности, в моей душе полыхал ещё больший фейерверк чем на улице. Господи, дай продлиться этому периоду моей жизни!

Ничто не бывает вечным, ничто не может быть абсолютно прекрасным. Он уезжал, а я оставалась. До сих пор никаких сведений из суда о разводе. Я хотела дать ему с собой не только надежду, но что-то конкретнее, какую-нибудь дату. Так и растались, как в предыдущий раз, с мечтой и без конкретного плана. В этот день меня раздражало всё, начиная с Вовки и заканчивая собственной дочерью, которая позвонила некстати. Макс уезжал в свою сказку, а я оставалась на бобах. Не совсем конечно, ведь была же у нас эта неделя счастья. Были и его слова и обещания. Одна половина меня верила и надеялась, а другая умирала вместе с его отъездом. Другая половина была искушённой и опытной, она подло шептала, что ничего не получится и я останусь тут навсегда. Навсегда одна, навсегда с Лизаветой, навсегда со своими Рубенсовскими формами, теперь уже никому не нужными. Ну имею я право впасть в депрессию, хотя бы маленькую. Любимый уехал. Неужели не понятно, сил не было шутить и прикидываться бодренькой. А Лизавета будто злорадствовала, она ещё с этаким упоением рассказывала мне о том, как её покинул любимый однажды в юности, уехал и не вернулся. Она якобы ждала и верила, а он полюбил другую и женился, и ей пришлось выходит замуж за этого неудачника – отца Игоря, так её сына звали, не помню уже упоминала ли. И каждый день она меня «приободряла» этой своей историей. Мне хотелось дать ей поварёшкой по голове. Не могу сказать, что время лечит, просто всё вернулось на круги своя. Опять письма и вести по телефону, опять долгие вечерне-ночные телефонные разговоры. Конечно это было немало, но я хотела большего, я не могла жить вдали от него, не хотела. В конце концов не юная, кто знает, вдруг завтра кирпич на голову упадёт, а я ещё не выпила свою дозу нектара под названием счастье. И никому не объяснить. Что толку объяснять. Я писала подругам, которых разметала судьба, кого в другой город, кого в другую страну. Они могли только посочувствовать, посоветовать не слушать Лизаветиных песен, но приблизить меня к Максику не мог никто из них. Всех чиновников из суда, решающих вопрос моего развода, я ненавидела. Ну сколько можно-то. Оба не желают находиться в браке, оба сказали, что претеензий не имеют. Только сейчас я пожалела, что столько лет жила врозь с ним фактически и формально числилась женой. Была бы сейчас свободной, и было бы.. А что было бы? Кто знает? Что-то Макс больше не заговаривал о планах на брак, а без этой официальной бумаги мне не получить вид на жительство во Францию. Я боялась спросить, не хотелось показаться навязчивой, больше всего я боялась, чтобы он не заподозрил корысть в моих поступках. Я хотела быть с ним ради любви, а вовсе не ради тех благ, что он имел. Потому и молчала, не заикалась о дальнейшем.

Вовка уже разговаривал только по-французски, по-русски он железно орал только любимые слова дрряянь и сволочи. И ещё было английское выражение в его репертуаре, то что выучил ещё на ранней стадии своего озвучания. А весной я получила развод. Вы даже представить себе не можете как я радовалась. Если просить развод я шла со слезами, то получив желанную бумагу, я побежала в магазин за шампанским. Мы с Лизаветой выпили по бокальчику, и музыку включили и даже чуть поплясали. Я еле дождалась вечернего звонка Макса, выложила ему сразу новость. Он тоже порадовался разрешению очередного вопроса, одним препятствием меньше. Я велела ему выпить шампанского в честь моей свободы. И замолчала, ожидая что он скажет наконец что-нибудь о своих дальнейших планах. Теперь у меня было моральное право ждать от него действий. А он сказал только как всегда: я люблю тебя, и спокойной ночи. И больше ничего, ничего. Мне трудно было понять, что держит его теперь, почему он не говорит ничего о моём возможном приезде во Францию. Радости моей несколько поубавилось. И хотя я изо всех сил убеждала себя, что его чувства ко мне не изменились, уснуть было трудно, в голову лезли противные мысли и предположения, та, сомневающаяся моя половина, проснулась и шептала уже очень громко: вот видишь, я же говорила, нельзя верить мужчинам, нельзя снимать панцирь.

Но на следущий день он позвонил и голос его звучал как всегда тепло, он явно пытался меня успокоить, чувствуя моё напряжение. Намекал на скорую встречу и решение всех проблем, вспоминал наше общее время во Франции. В общем звучал вполне оптимистически. Мне полегчало. Лизавета обучала меня языку серьёзно и обстоятельно, добивалась правильного произношения. Мне было порой страшно лениво, но я убеждала себя, что мне это необходимо и зубрила сложные слова, в которых не произносилась и половина букв. Что-то в письмах Макса изменилось, и я чувствовала, что он скрывает от меня нечто, но секрет этот скорее приятен чем страшен. Не мог он предать нашу любовь, просто не мог. Все его слова дышали нежностью и желанием воссоединиться навсегда. Я жила этой мечтой и надеждой и весна казалась мне особенной, яркой и пьянящей. Однажды вечером он позвонил и спросил, не получала ли я по почте письма из Москвы. Он спросил это таким загадочным голосом, что мне стало смешно, ей богу, как ребёнок. Я ответила, что ещё ничего не получала, но поняла, что стоит внимательнее просматривать почту. Он готовит мне сюрприз, промелькнуло в голове, конечно сюрприз.

И вот иду я по улице из магазина. Последние остатки грязного снега клочьями валяются на тротуаре, солнышко слизывает их своим большим теплым языком, почки так и брызжут будущими листками, а птахи просто с ума сходят, заливаясь на ещё голых ветках. Люблю я такую весну, предчувствие жизни, предчувствие зелени, предчувствие лета. Я посмотрела на небо, прозрачно голубое, высокое, чистое...

Когда я очнулась, долго не могла понять, где нахожусь. Небо над головой было не голубым а серо-белым, или бело-серым. Пахло чем-то кислым. Я попыталась повернуть голову чуть-чуть, почувствовала острую боль в затылке, увидела окна, серые стены, железные койки. Больница. Я лежала на кровати в больнице. Спокойно, Ириша, не паникуй. Это сон. Ущипни себя. Ущипнула, не сон. Голова трещала, но я всё равно попыталась встать, некогда мне тут лежать, надо выяснить что случилось. Я села на кровати, и опять провалилась в чёрную дыру беспамятства. Когда я наконец-то смогла сидеть и разговаривать без тошноты и спрашивать, выяснилось что в больнице я лежу неделю. Подскользнулась очевидно на последней ледышке и грохнулась назад, плашмя, со всего размаху, ударилась затылком так, что чуть мозги не вышибло. Сильное сотрясение. Два дня вообще в сознание не приходила, потом долго равновесие в башке не восстанавливалось. Я была узником больницы и врачей, сама за себя решать была не в состоянии. Дети навещали, подруги, знакомые. А я всё мечтала добраться до телефона. Мобильник мой очевидно выпал при моём падении и его кто-то благополучно скоммуниздил на улице. Люди-то у нас сердобольные, скорую вызвали поди по моему мобильнику и забрали его себе в награду. В приёмном покое утверждали, что не было при мне никакого телефона, и баста. И номера там важные и вообще. А как же Макс, что он подумал, почему я не отвечаю. Когда добралась до телефона, первым делом Лизавету набрала, там сиделка новая, Лизавета клятвенно заверила, что на квартиру Макс не звонил, и писем никаких не приходило на моё имя, ни из Москвы, ни из Франции. Мне было наплевать на свою башку, мне просто необходимо было связаться с Максом. Я упросила дочь сходить на квартиру к Лизавете и поискать там в моих вещах записную книжку с телефонами. К вечеру она пришла в больницу и расстроено сообщила, что её не пустили в квартиру ничего искать. Заявили, что сама вернусь и тогда могу искать что угодно, а постороннего не пустят. Нет, уж лучше бы я сразу умерла там, на асфальте.


ГЛАВА 19.

ВЫБИРАЯ ПУТЬ.


Привет, это я. Я вроде бы очнулась окончательно. Знаете сколько всё длилось? Три месяца. Для меня это было бесконечностью. Тем более, что моей записной книжки мне так и не принесли и писать я не могла, компьютеры в больницах не для пациентов. Я вообще удивляюсь как поправилась, очевидно по привычке жить. Дурная привычка, должна я вам сказать. По крайней мере мне так показалось после выписки из больницы. Хоть я была оптимисткой всю жизнь, тут этот мой оптимизм меня и подвёл. Не способна я была радоваться жизни и выздоровлению, потому что потеряла надежду. Первое, что я сделала, вернувшись к бабке, нашла свою записную книжку и стала звонить во Францию. Но увы, его телефон монотонным голосом на французском языке сообщил мне, что связи нет и не будет. Я звонила на домашний, и там без ответа. На письма мои тоже никто не отвечал. Вот и всё. Ничего не скажешь, стоило на небо глядеть. На всю жизнь видать насмотрелась. В жизни больше наверх голову задирать не буду. Только под ноги, и не спотыкаться, только что толку. Теперь можно и падать. И чтоб уже не вставать. Не скрою, и такие мысли посещали. Не стану долго описывать свои страдания и депрессивные мысли, скучно это. Оправилась я. Сначала смирилась с участью, не суждено мне быть счастливой. А потом осерчала на свою покорность судьбе. Ну что это такое в самом деле? С прежним мужем жила по привычке столько лет и их же потеряла, годы свои, теперь опять смирилась и покорилась. Почему же я не борюсь за право быть счастливой. И захотелось мне взглянуть в глаза Максу последний раз. Пусть в лицо скажет, что не желает иметь со мной дела, хочу выслушать объяснение или оправдание в конце концов. Знаю, что будет больно неимоверно, предполагаю, что не захочет ничего объяснять. Но мне казалось, что по глазам определю, говорит ли правду.

Первым моим шагом был звонок Владу. Осторожно как только могла, я хотела спросить художника о судьбе его полотен во Франции, о том, связан ли он ещё с мсье Лавиньи. Но телефон Влада так же упорно не откликался, как и все набираемые мною номера Макса. Что же это за бойкот такой в самом деле. Теперь уже я завелась, а если я заведусь, это хуже тайфуна. Смету всё на пути к цели. Поуговаривала себя и позвонила Рите, та сообщила, что Влад опять во Франции, там открытие его выставки и вообще он получил какую-то стипендию и будет там жить год. Пошла к Рите в гости, не могу напролом спрашивать, боюсь что засмеют. Но Рита женщина понятливая, она сразу догадалась о цели моих вопросов. Конечно же когда я явилась попить кофе, у неё сидел Валера. Неужто моё тело ещё интересовало его? В данный момент этот вопрос меня не занимал, и я была готова почти на всё, чтобы выведать координаты Макса. Вообще-то посиделки в квартире Риты по старинке с коктейлями и шутками мне очень даже понравились, встряхнули и напомнили, что есть жизнь помимо борьбы. Может счастье можно найти и без борьбы? Э нет, я не оставлю свою идею, я потом после окончательного краха подумаю о других вариантах, компромиссах и пр. А пока буду как танк идти к цели. Но от этой парочки ничего вразумительного я не добилась. Они имели номер мобильника Влада, всё, далее с ними говорить было не о чем.

Конечно в этот же вечер я попыталась позвонить ему, своему старому благодетелю и свидетелю всех моих перепитий. Он ответил, о счастье, он ответил. Влад не сразу понял с кем разговаривает, связь была неважнецкой, наконец до него дошло, что говорит он со мной, с его главным художественным образом. Тогда он стал мне пространно объяснять, что находится в Париже и организует выставку своих работ наряду с другими художниками из восточной Европы. С Лавиньи поддерживает связь по телефону, изредка, а про Макса ничего не знает, потому что не спрашивал. Тут я его сразу наскоком попросила, не сможет ли он мне организовать командировочку во Францию по старой памяти. Я бы могла попозировать как прежде. Влад долго молчал. Мне казалось что долго, минутки-то тикают. Потом сказал:
- Знаешь, я ведь не гражданин Франции, вызова тебе устроить не могу, но я поузнаю.
На этом и расстались. Появилась зацепка, хоть и слабая. Почти все мои накопления были съедены болезнью, планы на будущее горели синим пламенем. К Лизавете после больницы я не пошла. Вернулась в свою квартиру к дочери. Потихоньку поедала остатки сбережений. Надо было искать работу. Опять я на исходной позиции, как в детской игре, ступил на красную клеточку – пять ходов назад. А это идея! Я снова кинулась звонить Рите, она же знала художников. Самой было боязно идти и предлагаться тем, кто когда-то писал меня с лёгкой руки Влада.

Не прошло и месяца как я шла в ателье позировать. Шла уже уверенно и не страшась, ну как же – опытная. Он открыл мне дверь и сразу без предисловий проводил в ателье, благо летом много снимать с себя не надо. Я вышла из-за ширмы и уверенной походкой покачивая бёдрами пошла к кушетке. Услышала присвист художника.
- Так, - сказал он. – Мне говорили про пышные формы, разговор был о круглом теле.
- Да, - вызывающе смотрела на него я.
- А вы, простите, в зеркало давно смотрели?
Я растерялась. Художник взял меня за руку и без лишних слов подвёл к зеркалу. Оттуда, из зазеркалья, на меня смотрела довольно худая немолодая женщина с жалкими мягким складочками кожи в местах былых пышностей, даже над коленками складки пустой кожи. Я уж не говорю про груди, как у только что подоенной козы. Я была совершенно обескуражена. Я ведь как-то одевалась, почему я не видела себя? Срабатывал стереотип, я привыкла осознавать себя женщиной полной и округлой. И это было само собой разумеющимся неотъемлимым моим признаком. Что же Рита-то, почему она не сказала ничего? Видела ведь меня, хоть и в одежде.
- Ой, простите, - выдавила из себя я, - я тогда оденусь и уйду. Болела я долго, не видела себя так внимательно.
- Ладно, раз уж пришли, ложитесь, напишем как есть. Мне для тренировки тело писать надо. Я воображением вас округлю.
Ну вот и хорошо, я рада что у художников с воображением всё в порядке. Вредно худеть оказывается. Надо бы какой физкультурой заняться, а то стыдно в таком виде показываться кому бы то ни было. Проще конечно было бы начать жрать как конь, но раз уж я исхудала, воспользуюсь бесплатной диетой и постараюсь чуть подправить свисание лишнего.

Художник оказался сынком богатенького папы, который в искусстве как слон в апельсинах, зато сына субсидировал будьте нате. На заработанные за свои сеансы я смогла походить в тренажёрный зал и в бассейн, да ещё и на массажи всякие. Отродясь не занималась собой, у косметолога, срам сказать, не была ни разу. А тут сразу убойную дозу всего этого. Зато времени не было тосковать по былому. Влад не вызванивал, я пару раз напоминала о себе, он божился, что спрашивал у наших общих знакомых. Они пока молчат. Я продолжала свою программу. Теперь у меня была цель. Я вообразила что если появлюсь перед Максом обновлённая, похудевшая, подтянутая, то он не устоит и вернётся ко мне, с кем бы он сейчас ни находился. Надо сказать, что народная пословица права, терпение и труд всё перетрут. Месяца через два я выглядела ну если не как Джина Лолобриджида, то почти как Софи Лорен. Даже художничек мой меня похвалил, сказал что класс. В его устах это была высшая похвала. Ещё один месяц я продолжала нежится часа по 4 в ателье а остальное время тратила на фигуру и лицо. Дочери смеялись, что мать готовится к главной роли в Голливуде. Так почти оно и было. И час пробил.

Мне позвонила сама мадам. Она без предисловий сказала, что в Москве во французском посольстве меня ждёт контракт на работу, и мне надо явиться туда за визой, имея при себе паспорт и т.д. и т.п. Я так обрадовалась, что даже не спросила про работу, что за контракт, я готова была хоть в той школе для художников позировать, лишь бы попасть поближе к Максу. Тем более, что мадам даже билеты для меня купила, они тоже ждали в посольстве. Вот она, награда за терпение и упорство. Плевать, что денег я так и не скопила, главное долгов у меня не было, а дети уже совершеннолетние и сами могут заработать себе на жизнь. Даже мой сынок-оболтус устроился куда-то работать в свободное от учёбы время. Цель меня влекла, препятствия я отметала не глядя. Не прошло и трёх дней, как я уже сидела в поезде на Москву и представляла нашу с Максом встречу.

Не стану рассказывать свои хлопоты с визой и пр., в итоге всё прошло довольно гладко, хоть мне и показалось, что девушка в консульстве смотрела на меня как-то подозрительно и даже осуждающе, плевать, я еду во Францию, я еду к нему. Без гроша в кармане, но с паспортом и визой я сидела в самолетё, трясясь от волнения и страха, но абсолютно уверенная в том, что нахожусь на пути к своему счастью. В аэропорту меня встречал Влад, родненький. Надо же, теперь и в Париже у меня есть знакомые. Мы с ним обнялись как близкие родственники. Он всё-таки не преминул шепнуть: была бы тогда до конца со мной, жила бы в Париже. Я не стала уточнять до какого конца мне надо было с ним быть, неважно, я и так в Париже. Он привёз меня к себе на квартиру, которую делил с поляком Тадеушем, тоже художником. Мы так мило, по-славянски попили чаю перед сном, потом коньяку, потом ещё чего-то. Тадеуш всё отсыпал мне комплименты, Влад тоже, оба кидались попеременно то за кисть то за карандаш, порываясь меня тут же зарисовать, меня новую и прекрасную. А я напилась так, что готова была тут же перед ними раздеться и позировать. Но вовремя уснула.

Наутро Влад посадил меня в поезд, и я поехала навстречу судьбе, в который раз. Похоже этот маршрут стал моим постоянным. Направления менялись, а цель нет. Я любовалась Францией в конце осени, почти то же время что и во время моего первого визита. А на перроне стоял Клод, мой фавн или герой-искуситель. Он широченно улыбался и протягивал руки и губы для поцелую. Мы обнялись и поцеловались как старые-престарые друзья, а потом опять поцеловались как-то уже совсем по-другому, это во мне ещё вчерашний коньяк гулял, а в нём прошлые помыслы. Он качал головой, показывал большой палец и цокал языком разглядывая меня. В машине мы конечно молчали, я пока не выдавала своего умения говорить немного по-французски. Я слушала радио, незамысловатые песенки, они навевали мне воспоминания. Как чудесно, я ещё на одну ступень ближе к Максу.

Дом семейки Лавиньи не изменился за прошедшее время ни капельки, я окунулась в прошлое. Те же обеды и ужины с обильным возлиянием, те же купания в бассейне нагишом, те же прогулки после ужина парами. Мадам очень удивлялась перемене в моём облике, говорила, что мне идёт и вообще теперь мне не в натурщицы, а в манекенщицы. Голышом с ними плавать я отказалась, Клод опять жался ко мне на диване и дышал в лицо. Всё как и прежде, не было только Макса. После ужина я всё-таки осмелилась заговорить по-французски. Все обалдели, потом хвалили, я разошлась. Меня стали расспрашивать о том, как жила. Я конечно не стала подробно описывать свою работу у Лизаветы и прочие нюансы моей творческой биографии, отделывалась общими фразами, работала мол, то да сё. Но про больницу рассказала, они покивали, поняли причину похудания. Я осторожно стала намекать про Макса, все замолкли, перевели разговор на другое. Я не сдаюсь, опять за своё, они опять в кусты. Так и играли весь вечер. Что за чёрт, чего они темнят, если он женился, так и скажите мне прямо. И я выпалила им эту фразу. Все замолкли, как проглотили горячего. Потом мадам медленно так произнесла:
- После того, как ты с ним поступила, он вряд ли захочет с тобой видеться и семья его тоже. Нам не хотелось бы разговаривать на эту тему.
Я обалдела, что значит, после того как я с ним поступила. Мне необходимы были объяснения. Но они все явно не желали давать объяснений. Мадам сухо сказала:
- Давай поговорим лучше о твоей работе, о контракте.
Я проглотила пилюлю, но решила так дело не оставлять, я их додолбаю, они мне выложат всю правду без намёков. Так и уснула с недоумением, фраза не давала уснуть: после того, как я с ним поступила. Вот это да.

ГЛАВА 20.

СКАЗКА СТАНОВИТСЯ БЫЛЬЮ.

И вечный бой, покой нам только снится. Точнее снится мне Макс, или Валера, или Вовка. Да, Вовка попал в компанию мужчин, это может означать только одно, что я схожу с ума потихоньку. Используют меня тут и в хвост и в гриву. То я модель у них, то домохозяйка. Так и не вызнала ничего конкретного про Максика, скрывают упорно. Одна Мари делает страшное личико при виде меня, будто оно у ней и без того не страшное. Они тут периодически устраивают всякие слёты то натуралистов, то юных художников. Я уже пару раз возлежала нагишом перед группой молодых гениев. Правда господа Лавиньи всё сокрушались по поводу моей худобы, где мол пышнота, где формы. Я стараюсь изо всех сил сохранить достигнутое, но сейчас это не сложно, потому что аппетита нет и времени на перекусы тоже. Виноградом больше не кормят, да и цель у меня есть опять же. Как бы они не скрывали, а я узнаю, что там с моим драгоценым, пусть даже и бывшим. Человек не иголка, тем более, что я знаю его адрес и мой французский день ото дня улучшается, практика – великое дело. Вовка бы мне позавидовал.

Прошло два месяца моего «рабства» у художественной четы Лавиньи. Я освоилась в этой стране, то есть в её конкретном уголке. Я получила две зарплаты и почти всё сэкономила. И я получила отпуск, несколько дней свободного времени. Мадам очень интересовалась, что я собираюсь делать со своими выходными, пыталась выпытать у меня планы, но я как Зоя Космодемьянская молчала на допросах. И в первый же день помахав им ручкой отчалила. Конечно на всякий случай я договорилась с Владиком, что приеду к нему на поезде в Париж если не найду Макса или он меня прогонит. Я как настоящая леди или мадам, как тут говорят, вызвала такси и плюхнувшись на заднее сиденье назвала адрес. Таксист кивнул, очевидно понял мой французский. Я смотрела на пейзаж за окном, вспоминала наши совместные поездки, прошлый год и то счастье, что жило во мне. Как давно и одновременно недавно всё это было. Узнаваемая дорога к дому Макса, виноградники по краям дороги, урожай уже собран, странно смотреть на голые ветки без солнечных гроздей. Скоро будем пить свежее вино этого года, праздник урожая на носу. А на душе моей кошки скребут. Загадочное исчезновение моего героя, его молчание, всё это не даёт покоя. Ещё меня смущало то, что после моего выздоровления Лизавета на приняла меня обратно, её сын не объяснил причину, уклончиво ответил, что уже нашли новую сиделку и лучше ничего не менять. Но я слышала, что дела Лизаветины не очень хороши и она как будто больше не встаёт. Вовка остался там, я не осмелилась лишать старушку друга, старые люди очень привязываются к животным. Тем более, что отъезд всё равно предполагал отказ от птицы.

Дорога пролетела быстро, вот уже и знакомый дом впереди. Такси прошуршало гравием у дома и остановилось. Я чинно заплатила по счётчику и опрометчиво отправила такси. Только тогда сообразила, что лучше было бы попросить водителя подождать, мало ли чего. Я убеждала себя, что если бы Макс не был жив, мне бы наверняка сказали мои хозяева. Я позвонила. Звонок долго и гулко звучал в глубине дома. Или это время для меня замедлилось. Последние секунды ожидания, неопределённости. Затем послышались шаги, дверь отворилась. Женщина средних лет стояла на пороге и строго, из-под очков смотрела на меня. Я немного дрожащим голосом по-французски конечно спросила дома ли Макс. Женщина молчала какое-то время, потом кивнула, пригласила меня внутрь, в холл. Потом спросила:
- Знаете где гостиная?
Я кивнула.
- Тогда проходите, он там.
Ножки мои подгибались, женщина не пошла за мной следом, она скрылась в направлении кухни. Я шла не чувствуя под собой пола, мне казалось, что я парю над мозаичными плитами этого красивого пола.

Сначала я увидела его голову с кудрями над спинкой стула, седины больше чем год назад. Он сидел лицом к большому окну в сад, спиной ко входу. Я стала громче ступать, чтобы он услышал и обернулся. Но он не шевелился. Я подошла вплотную к креслу и лишь тут заметила что это инвалидное кресло на колёсиках. Сердце моё ёкнуло и затряслось. Руки тоже. Что же это? Он по-прежнему не шевелился. Я обошла кресло и встала прямо перед ним. Я смотрела в это любимое лицо. Но оно было скорее маской, слегка перекошеной на одну сторону маской. Я не могла понять видит он меня или нет, и если видит то узнаёт ли. Я медленно опустилась на колени перед его креслом, чтобы моё лицо было напротив него. Его руки как-то уж очень безжизненно лежали на коленях. Что это, гримаса судьбы, сон, шутка? Я осторожно потрогала его кисти, погладила пальцы, он не шевелился. Может ли он шевелиться? Я упорно заглядывала в глаза Макса. Взгялд был застывшим. Или мне так казалось? Вдруг ресницы чуть шевельнулись, глаза увеличились, заблестели. Какой-то миг я видела в них своё отражение. Потом по правой щеке потекла маленькая слеза, прозрачная капелька. Я забыла все слова, которые хотела ему сказать. Я поднялась, я целовала его лицо, его руки, его волосы, гладила по голове. Он сидел как восковая кукла, лишь изредка слезинки скатывались из глаз. Что же с ним, я узнаю, я выхожу его, не может быть, чтобы болезнь была непобедимой.

Зашла женищна, открывшая мне дверь. Она с изумлением смотрела на мои действия, подошла поближе, с сожалением посмотрела на меня и на Макса, потом сказала:
- Он не может шевелиться, только правой рукой чуть-чуть и говорить тоже не может. Он парализован уже несколько месяцев, вы его знакомая? Я позвонила его родным, что здесь посетитель, сейчас приедет Жанна, жена сына.
Женщина протянула мне бумажный платок, я вытерла его и свои слёзы. Сердце бешено колотилось, мне хотелось упасть тут же на пол и зареветь. Но мне не дали. В гостиную буквально влетела Жанна, я смутно её помнила с прошлого года. Она летела на меня как торпеда и одновременно орала:
- Вон, вон отсюда! Как ты осмелилась, шлюха, как осмелилась, уходи сейчас же, мало тебе того, что покалечила его.

Я была настолько сама парализована всем произошедшим и увиденным, что даже не удивилась её натиску и словам, тем более что они долетали до меня как сквозь вату, замедленные моим внутренним переводом. Я скорее догадывалась, что она кричала, чем понимала. Почувствовав, что сейчас Жанна схватит меня за рукав и потащит к выходу, я стала сама медленно ретироваться, женщина, очевидно сиделка, смущённо мне улыбалась, поражённая не меньше меня словам, летящим от Жанны. Она следовала за мной, чуть придерживая меня под руку. Оказавшись на улице, я всё ещё слышала визг невестки за дверью. Господи, что случилось-то? Неужели никто так и не объяснит мне в чём дело. Ясно, что все меня дружно в чём-то обвиняли, и я не знаю в чём. Чувствовала себя оплёванной, побитой и униженной и совершенно обескураженной. Что это они на меня набросились. Так, почти в полузабытьи я прошла наверное несколько километров по дороге. Потом позвонила Клоду, я знала, что он не начнёт выделываться и исполнит мою просьбу. Я попросила его вызвать мне такси. Сказала, что нахожусь на дороге к дому Макса. Сама удивляюсь, как я в той ситуации могла разговаривать и мыслить. Внутри всё дрожало от страха и негодования. За что, за что меня так ненавидели? Клод сказал, что приедет сам, чтоб ждала и не двигалась с места.

Он посадил меня в машину минут через 30. Просто молча открыл мне дверцу автомобиля. Я села и некоторое время мы ехали без слов. Он только изредка поглядывал на меня. Я составляла фразу на французском, в таком душевном состоянии это было не просто.
- Клод, может ты мне скажешь, за что родные Макса меня ненавидят. И что с ним, почему он парализован.
Клод даже съехал на обочину, остановил машину. Повернулся ко мне и из него прорвался поток слов. Я никогда не слышала чтобы он так быстро и много говорил. Он нанизывал окгрулые французские слова как бусинки на ниточку, плёл кружева предложениями, из которых я ровно ничего не понимала. Я попросила его говорить помедленнее, но он не послушал. Он говорил очень эмоционально, сбивчиво, горячо. Ах если бы ещё понимать. Я схватила его за руку и тряхнула.
- Помедленнее Клод, я ничего не понимаю, пожалуйста.
Не знаю что помогло, то ли что из моих глаз закапали слёзы или то, что вид у меня был жутко несчастный. Но он сжалился и попытался говорить понятнее. Конечно я не всё поняла. Но причины всеобщего гнева стали вырисовываться. По словам Клода Макс организовал наше бракосочетание в посольстве Франции в Москве, и выслал мне письмо с указанием когда и как прибыть в столицу. Сам был там со всеми необходимыми бумагами. А я не явилась, и на звонки не отвечала и на письма тоже. А у него уже и свадебное путешествие было заготовлено. Вся картинка сумасшедшего счастья пронеслась в моей голове. Что меня ждало! Наконец на третий день по телефону той квартиры, где я жила, ответила старая женщина, с которой Макс был знаком, что я вышла замуж и уехала в другой город, и просила более её не беспокоить. Макс уехал домой, здесь все родные пытались его утешить, на него было страшно смотреть, и с ним случился сердечный приступ, а потом ещё какой-то удар, я по-французски медицинских терминов не понимаю. Дети конечно же винили меня и моё коварство. Почему не ответила на письмо, что не приеду в Москву и за него не пойду, тогда может удар не был бы таким сильным. Я сидела совершенно ошарашенная. Да, картинку с меня они поимели конечно классную. Сволочь Лизавета, она и письмо наверное спрятала, а тут ещё я со своим падением. Ничего не скажешь, вовремя я на небо посмотрела. От мысли, что могло быть в моей жизни, не споткнись я тогда на последней весенней ледышке, становилось больно. Господи, кто же проклял меня, кто сделал прививку от счастья?

Я не выдержала и рыдала несколько минут от отчаяния и обиды, как меня подставили. Честное слово, убила бы старуху как Раскольников, не пожалела бы, но на её счастье она далеко была. За что она так меня ненавидела? Я же старалась. Нехорошо желать людям зла, но в тот момент столько зла поднялось из глубин моей души, что можно затопить не одну марианскую впадину. Отплакавшись, я собрала все свои силы и способности и стала медленно рассказывать, подбирая слова, почему я не явилась на свадьбу. Мой французский конечно не блеск, но по-моему Клод понял в чём суть, понял что не вина моя а беда, что так получилось. Он гладил меня по плечам, успокаивал, опять что-то горячо и быстро говорил. Потом всё-таки завёл машину и мы поехали. Когда добрались до дома, то он лично проводил меня в комнату, не давая никому подойти с вопросами, и лишь закрыв за мной дверь стал что-то возбуждённо рассказывать мадам. Очевидно пересказывал мои объяснения.

Наутро я была опухшей и отёчной. Но плевать, главное я теперь знаю, что произошло. Хоть и не легче от этого, всё же ясность. Счастье я своё прозевала, но сдаваться не собиралась. Надо было как-то выяснять ситуацию с детьми Макса. Надо было им доказать, что я не виновата в случившемся, что я готова по гроб жизни заботиться о Максе и неважно, инвалид он или нет. Я подниму его, любовь и не таких вылечивала. Хоть контрабандой, но останусь тут, подле него. За завтраком все смотрели на меня сочувствующе, даже Мари. Неужели они все верили в моё коварство? Противно было даже думать об этом. Жак и София пообещали помочь в разговорах с детьми Макса, они всячески выказывали мне своё участие, и вообще вели себя со мной как с больной. Но обязанности мои никто не отменял, и в тот день я так же позировала группке художников-учеников и потом ещё гладила бельё. Но мадам весь день переговаривалась с кем-то по телефону, уезжала и приезжала, даже ни разу голышом к бассейну не вышла.

Прошла неделя с момента моего визита к Максу, мне страшно хотелось увидеть его, мне показалось тогда, что он узнал меня, неспроста были его слёзы и дрожание руки. И хотелось так же услышать прогнозы врачей, можно ли что-то сделать с его параличом. Эта неделя казалась мне самой длинной в жизни, я будто ждала приговора. Наверное русские родные давно бы примчались повыяснять отношения и мы бы уже помирились и проплакались. А эти выдерживали дистанцию и отмалчивались, вероятно продумывали стратегию поведения. Это потом я узнала, что они держали симпозиум несколько раз в течение этой недели, решая что лучше для отца. Мадам не посвящала меня в результаты ежедневных переговоров, но сама была в курсе дела. Зато у меня был разведчик в стане врага, Клод. Он проникся ко мне сочувствием, приносил утешительные вести, типа того, что всё будет хорошо, они только решают, как быть с твоим трудовым договором. Еле дождалась вердикта. По сути никакого вердикта и не было. Просто приехала Жанна, та что орала на меня и дочь Макса, они вместе подошли ко мне, обняли и попросили прощения, потом мы вместе поплакали, ещё пообнимались и они пригласили меня на обед в дом отца в следущую субботу. Господи, вы с ума сошли, я не выживу ещё одну неделю, хотелось мне крикнуть, но я молча кивала и улыбалась, пожимая им руки. Я звонила домой и сказала, чтобы меня домой скоро не ждали, обещала подробности письмом. По сути дела моё будущее было до сих пор под большим вопросом. Но думать я могла только о следущей субботе, и что я снова увижу Макса и никто меня не будет гнать. Да, я ведь забыла спросить женщин, рассказали ли они Максу о том, что я не нарочно пропустила нашу свадьбу. Вот ведь старая галоша, забыла, у меня создалось впечатление что он понимает, что ему говорят.
На званый обед я оделась как можно элегантнее и одновременно скромно, шла как на эшафот, пошатываясь, они должны быть там все вместе, его дети, их семьи. Чтобы мне не было очень страшно, оба Лавиньи поехали со мной. Они обещали меня за руку держать, приятно что кто-то за тебя переживает. Клода не взяли, он обиделся. До сих пор не постигла его роль в этом доме.
Я шла навстречу креслу с Максом и не отрывала глаз от его лица, пыталась загипнотизировать, телепатировать ему свои мысли, свою любовь, свою боль. Я ведь рыжая, я ведь чуточку ведьма. Мои благодетели шли за мной, готовые подхватить на руки. Все остальные присутствующие сидели на креслах и диванах почти без дыхания и все наблюдали за нами, прямо как в Голливудских фильмах. Теперь по сценарию он должен был встать и пойти мне навстречу. Нет, он не встал, чуда не произошло, но он поднял правую руку, поднял в направлении меня.


ГЛАВА 21.

СТЕКЛЯННАЯ ЧЕРЕПАШКА.

Отцвели уж давно хризантемы в саду, и не только хризантемы. Зима я вам скажу во Франции наигнуснейшая, снега нет, скучно, ветрено, сыро, и не блестит ничего и не хрустит. Как быстро летит время, когда весь день забит делами. Три месяца промчались как один день. Я занималась только Максом, он конечно не встал, но начал реагировать на разговоры и даже улыбаться половиной лица. Макс пытался говорить, но ничего кроме шипения и пускания слюны у него не получалось. Я кормила его с ложечки и одевала, конечно это не тот идеал семейной жизни, что я себе воображала с ним, но судьба злодейка, поэтому приходилось мириться с тем что досталось. Я в общем-то была счастлива, несмотря ни на что, потому что находясь рядом с Максом, я невольно чувствовала себя не одинокой, хоть общаться с ним и не было возможности. Я в жизни вообще привыкла мириться с малым, я не жадная, дали капельку и ладно. Жила я в прекрасных условиях, и в ожидании Рождества украшала наше жилище как умела. Дети Макса принесли мне несколько коробок украшений, и я с удовольствием развешивала по стенам и мебели ветки с фонариками, мишуру и звёзды. Кроме постоянной заботы о Максике мне приходилось ездить к Лавиньи и позировать, но не часто, они входили в моё положение. С другой стороны это было разнообразием и встречей с другими людьми. Мой французский поневоле совершенствовался, голова-то у меня цепкая на языки, просто практики не было ранее, а тут вынуждена была общаться и с медсестрой и с кухаркой и с детьми его. Но больше всех меня развлекал Клод, он будто взял шефство надо мною, порой и в ресторан водил, чтоб не заскучала в четырёх стенах, и в гости к нам приходил. Он-то и развивал мой разговорный французский. Никогда не думала что мужчина, который некогда имел на тебя определённые виды, может стать другом. С ним я могла разговаривать обо всём, рассказывала о прежней своей жизни, делилась сомнениями по поводу терапии Макса и вообще трепались о разном. Я ему была очень благодарна. И именно он принёс мне неприятную весть, что договор мой заканчивается и виза тоже, надо что-то придумывать.

Опять собрались на консилиум, что со мной делать, мадам была не очень довольна тем, что я по их договору нахожусь в основном у Макса, сказала, что продлять договор не будет, боится обманывать власти, все мол знают, что я не у них живу и работаю. Дети переглядывались, боялись они что ли меня. Наверное думали, что я на наследство претендовать начну. Я пыталась убедить их, что мне ничего не надо и я готова бескорыстно возиться с их папой, но мой язык далеко не совершенен и звучала я наверное не слишком уверенно, потому что своих-то средств у меня так и не было. Ничего и не решив, но обещав подумать, все разошлись. Я поняла, что в очередной раз зависла в пространстве между небом и землёй. Я разговаривала с Максом, расспрашивала его, что мне делать, он мог слезу уронить, руку мне слегка пожать, но не более того. Понятно, что его никто слушать не будет, даже если он и выдавит из себя пару слов. В один из безрадостных дней раздумий, когда я находилась в растрёпанных чувствах, я и увидела черепаху. Я шла по городку в булочную, захотелось купить себе пирожное, украсить вечер. Это была витрина зоомагазина наверное, аквариумы всякие, птички в клетках, ящерки на камешках греются в террариумах. И вдруг она, черепашка. Она лезла на стекло упорно, почти как я прорывалась во Францию, глаза её моляще смотрели на меня, а лапы скребли по стеклу. Мне страшно захотелось взять её на руки и унести с собой. Я обожаю черепах, глупая может быть прихоть, но люблю я этих пресмыкающихся или к какому там виду они относятся. Чем-то они мне импонируют. Может панцирем, в который можно спрятаться, может умными глазами, а может тем что живут дольше нас, а значит и видели больше. Поддавшись импульсу я зашла в магазинчик и рванула посмотреть сколько стоит черепашка. Стоила она немало, но я решила плюнуть на пирожное, на всё то, что планировала себе купить на скудный заработок, и приобрела черепаху. Уже прижимая к себе картонную коробку я задумалась, где она будет жить, и как я повезу её с собой, если мне придётся уезжать. Вот ведь бестолочь, заведомо обрекаю животное на несчастную жизнь. Чтобы унять угрызения совести, я позвонила Клоду и рассказала ему про свой порыв. Как ни странно, он понял и сказал, что возьмёт черепашку к себе, если я уеду. Но по поводу моего отъезда у него есть мысли. И обещал мне их рассказать, как только провентилирует вопрос.

Я выхожу замуж. Да, не удивляйтесь. Не так, как хотелось и не за того. Я выхожу замуж за Клода. Брак по расчёту, или фиктивный. Он сам предложил. Он узнал, как можно остаться в стране с просроченной визой, и узнал всё про брак с иностранцем, в общем развернул бурную деятельность, и всё ради меня. Приятно. Молодой и красивый, нашёл бы себе кучу желающих выйти замуж, а он готов пожертвовать своей свободой ради меня. Хоть и формально, но тем не менее. Мы всё обговорили. Он не претендует на мои чувства и не ждёт настоящего брака, это просто договор для того, чтобы меня не департировали из страны. Оказывается у него есть и своя квартира в городе, где меня и записали проживающей. И он же добился, чтобы семья Макса заключила со мной настоящий трудовой договор, в котором я значилась официально сиделкой для Макса. Почему они побоялись заключать договор без моего замужества? Наверное так они считали меня безопаснее, что только не сделает человек, дабы уберечь денежки. Ну и пусть, господь им судья, мы с Клодом договорились, что как только Макс встанет на ноги и сможет сам действовать, мы разойдёмся и я выйду за Макса, как и собиралась. А пока он будет создавать вид, чтобы власти не придрались. В принципе жизнь наша от этого не сильно и изменится, он и так часто навещал меня в доме у Макса и водил в ресторан и даже один раз в театр. Но решить вопрос полюбовно с мадам Лавиньи Клоду всё же не удалось, она рассердилась. Он наотрез отказался рассказывать мне подоплёку их отношений, и что там произошло между ними, когда он предложил свои услуги мне, но мадам его уволила со своих секретарей. Я и не знала, что у Клода есть диплом плотника или как его там, он мебель делал, и весьма неплохую. У него в квартире всё сделано своими руками.

Свадьбу сыграли в присутствии мсье Лавиньи и его тени Мари, скромненько так в мэрии, без шампанского и нарядов. Впрочем стоп, без шампанского на праздник французы не могут. Хоть праздник таковым по сути и не был, но тем не менее выпили. Хорошо у меня, как у запасливой невесты, все бумаги с собой были по разводу и пр., я не лыком шита, надеялась когда ехала. Ещё раз убедилась, что никогда нельзя предвидеть, как жизнь твоя повернётся. Я долго и упорно объясняла Максу свой брак, надеюсь он понял, что это не предательство и не желание поменять жениха на более молодого и здорового. Надо признаться, что мне стало легче, моё положение стало более стабильным. Я понимала, что в один прекрасный момент мой благодетель может захотеть жениться по-настоящему, создать семью и т.д. Но пока этого не произошло, я могу быть уверенной в том, что никто меня не выгонит. Вроде бы прожить надо было всего-то лет пять, чтобы числиться француженкой. Я конечно не молодею, но вопрос возраста как-то уже и не стоял. Я сама забыла сколько мне лет.

Рождество пришло как сказка. Хоть Макс и заснул рано вечером, пришёл Клод и принёс французское рождественское полено, этакий вкуснющий торт и мы с ним славно посидели у камина, любуясь на украшенную мною ёлочку. Обсудили мировые проблемы и свои, и детей Макса, которые повесили на меня заботу о своём отце, а платили скудененько. И Тортилла моя ползала тут по полу рядом с нами, хоть Клод всё и порывался её уложить в зимнюю спячку. Ну не спалось моей Тортиллочке. Мы думали её в холодильник запихать, но жалко стало, не лягушка, во льду спать не будет. Она как нарочно доказывала что не собирается утихомириться на зиму, нарезала круги по ковру и пыталась забраться на стол, упорно скобля лапами ножку такового. Клод сделал мне подарок, стеклянную черепашку, красивую брошку. Такие мелочи и скрашивали моё существование рядом с парализованным Максом. Обидно только, что я не могла отплатить Клоду за его доброту. Я связала ему варежки, смешные такие, лохматые, и шарф длинный в ярко-оранжевую полоску. Пили молодое вино и в шутку придумывали композицию для картины с виноградом, черепахой и мной. Я ещё арбузы затребовала в натюрморт. Я их люблю.

Я не писала свои записки долго, уже и не год даже. Время летит как комета, между понедельником и пятницей забытьё, пропасть, кто-то большой и прожорливый съедает все остальные дни недели. Вы не замечали как тают года? Мы забываем жить в промежутках, забываем что каждый день неповторим. Всегда пытаюсь поймать себя за хвост и приостановить. Но не выходит, несусь неудержимо. Некогда в зеркало заглянуть и заметить, что спешить в общем-то уже некуда. Но это особенность натуры, не умею тормозить. Я такая настырная, такая упорная, что подняла-таки Максюшу на ноги. Он конечно в команду спринтеров не годится, но гулять по парку может. И говорит, хоть и не всегда внятно. Он же умненький. Такой умненький, что быстро понял, такая старая кляча как я ему уже не нужна. Нет, я не в обиде. Это я зря. Не из-за этого у нас так и не вышло ничего. Слишком долго он был пациентом, слишком долго я была сиделкой, весь романтизм между нами испарился. Я его подмывала как лялечку, с ложки кормила, слёзки стирала с лица. В общем наладилсь отношения совсем другого рода. На одной благодарности семьи не построишь, да и нормальных отношений пары тоже. Может его любовь ко мне попала в тот раздел мозга, который сгорел в процессе. Он по-русски говорить разучился и даже не понимал, что-то безвозвратно забылось. Однако то чувство разочарования и обиды и горечи, которые он испытал в Москве, напрасно меня ожидая на бракосочетание, не прошли. Я сто раз рассказывала, как упала и как в больнице лежала без связи с внешним миром. Он слушал, кивал, но простить мне своих эмоций тогдашних не мог. Всё понятно. И брак мой с Клодом всё мне в пику ставил. Наверное для него было бы лучше, чтобы я тогда уехала. Может так оно и было, но время не воротишь. И содеянного не изменишь. Незачем и говорить. Когда к нам стала ходить женщина-логопед по имени Жизель, я сразу поняла, что мне пора. Не скрою, стало обидно, как же так, я тут столько сил приложила, а кто-то пришёл и готовенькое взял. Но в жизни так часто бывает, один работает, а другой плоды пожинает. Странно, что на этот раз я не впала в депрессию, не подумала даже что всё напрасно. Я обросла знакомыми и даже друзьями. Мне выплатили приличные деньги за заботу и даже обещали помочь в дальнейшем трудоустройстве. Та же самая Жизель сказала, что знает несколько пациентов в схожем с Максом состоянии. Но я отказалась. За Лизаветой я ухаживала из-за денег, за Максом из-за любви и надежды. Теперь же я имела вид на жительство во Франции и владела языком, поищу сама чего-нибудь по душе. Процесс моего увольнения был длинным, все вопросы решали поэтапно. Макс всё-таки мучался угрызениями совести, он понимал, что я дала ему многое. Можно подумать кто-то считает. Всё, закрыли страницу. Я сама многому научилась за эти годы, многое поняла. И пообщавшись с художниками многое постигла об искусстве. Клод меня водил по выставкам и в Париж возил, смеялся всё, жена ведь, надо развлекать. Умница.

Вы верите в то, что любовь может прийти исподволь, когда не ожидаешь, и даже не думаешь о человеке в смысле романтики? Когда меня окончательно попросили из дома Макса, было так естественно прийти к Клоду. Он ждал, и стоило мне только начать речь о том, что я найду себе жильё как можно скорее, он закрыл мне рот поцелуем. А потом сказал:
- О чём ты говоришь, мы же муж и жена? Или я тебе настолько противен, что даже сама мысль претит?
- Что ты, Клод, я думала, что .. Ну в общем старовата я для тебя и потом было бы нехорошо с моей стороны продолжать пользоваться твоей добротой.
- Неужели ты не поняла, что я эгоист и не был бы и на йоту так добр с тобой если бы не полюбил тебя?
В общем приводить всего нашего разговора я не буду, неловко как-то да и не умею передать той атмосферы, что царила между нами. Будто мы оба были удивлены теми чувствами, что вспыхнули друг к другу. Не могу объяснить что произошло, но я разрешила себе любить его. До этого я как-то сама себе внушала, что по-прежнему люблю Макса. Хотя наверное и во мне долгий период ухаживания за ним убил романтику и кроме чувства ответственности за того, кого приручаем, ничего и не осталось. И когда он сказала, что между нами ничего не получится, я испытала скорее облегчение, чем боль. Разочарование, да, но не боль.
Пусть говорят, что разница в возрасте убивает чувства, что не пристало женщине влюбляться в мужчину на десять лет себя моложе, но у меня никогда не было более нежного и терпеливого партнёра по жизни. За мной никто и никогда так не ухаживал. Я почувствовала себя женщиной, красавицей, желанной и прекрасной, нужной и ценимой. Смейтесь, сколько угодно, я не зря кинулась очертя голову искать Макса. Я нашла своё счастье, хоть и было оно за семью замками. Не скажу, что всё было гладко и ровно, в любой семье, даже маленькой из двух человек возникают трения. Но видели бы вы Клода с моими детьми. Они приезжали к нам и признаться, я немножко, совсем немнокжо, боялась, что мои дочери понравятся Клоду больше чем я. Они понравились друг другу, но эти отношения нисколько не угрожали моему браку. Напротив, я поняла – всё что мне близко, будет принято Клодом.

Мы открыли фирму, Клод изготавливал мебель на дому, а я делала всю бумажную и финансовую работу. Пригодились-таки мои навыки в бухгалтерии и менеджерстве. А в Париже на выставке юных художников мы нарочно стояли долго у картин, где моё тело красовалось во всей красе, в былой пышности и неискушённости. Мы держались за руки как школьники на переменке, а потом бежали в кафе сдерживая смех, когда кто-нибудь из посетителей начинал подмечать моё сходство с полотном. Почему находишь именно там где не искал, куда бы и не взглянул? Мы полжизни тратим на то, чтобы поймать птицу счастья, а потом оказывается, что она летает совсем в другом саду. Мне повезло, я кинула взгляд через забор.