Учили словесности

Как мало изменилась школа за время перестройки, модернизации и прочих нововведений правительства. Также на стенах висят портреты. В зависимости от изучаемой дисциплины на них изображены физики, химики, лирики. Мне они всегда казались не от мира сего. Умные, возвышенные, увенчанные славой (неоспоримо заслуженной). Даже лысины, седины и бороды не роднили их с современниками.
 В кабинете русского языка и литературы среди этих портретов затесались высказывания известных людей о «великом и могучем». Одно все время маячило у меня перед глазами:
 Да будь я и негром преклонных годов,
 И то без унынья и лени,
 Я русский бы выучил только за то,
 Что им разговаривал Ленин.
 Мне трудно было понять такую горячую привязанность автора этих строк к вождю мирового пролетариата. Я учила русский в объеме школьной программы. Мне нужно было читать книги, говорить с родителями и сверстниками, а также грамотно писать. Цель овладения русским языком, особенно для межнационального общения, потребует немалых средств. Мало того, она порождает собой другую цель – найти хорошего учителя.
 Лично я помню всех своих учительниц русского языка. И не только по имени-отчеству. Что, в общем, немаловажно. Не каждый благодарный ученик способен выжать эту информацию из анналов собственной памяти.
 Их было трое.
 Лариса Петровна. Грамотная речь, поставленный голос, хорошая фигура…Она учила русскому еще мою маму. Пожалуй, это все, чем она мне запомнилась.
 Через год ее сменила Татьяна Григорьевна. Это была очень опытная учительница, настоящий знаток своего учительского дела. Ее внешность и характер отличали своеобразие и некая эксцентричность. Так, даже зимой на ней были кофточки с коротким рукавом, в то время как ее коллеги кутались в оренбургские платки и пуховые шали. Мне ничего не стоило представить ее такой, какой она была в молодости: русая коса, серо-голубые глаза и пытливый нос. Именно пытливый, а не любопытный. Разница есть. С любопытным лезут в кастрюлю к соседке по коммунальной квартире, а с пытливым, служащим отражением такого же ума, открывают книгу. Со временем это все несколько видоизменилось, дополнилось предметами, которые свидетельствуют о вхождении человека в период зрелости и жизненного опыта. Коса трансформировалась в трехэтажное сооружение на голове, которое весьма подходило внешности и согласовалось с моральным обликом советского учителя. На носу время от времени занимали место очки. Не для солидности. Вторые глаза выполняли исключительно функциональную роль – помогали отыскать фамилию ученика в журнале и ошибку в диктанте. Они нисколько не скрывали ее глаза, цвет которых менялся в более и менее светлую сторону в зависимости от погоды и настроения. Татьяна Григорьевна не давала очкам стать барьером в восприятии учителя учеником, о котором говорят психологи. Она энергично сдергивала их с переносицы, когда обращалась к ученику, приступала к объяснению нового материала или доказывала главную мысль произведения.
 Она учила нас любить Родину. Она научила меня любить Родину. Одной-единственной интонацией. Мы проходили тему «Непроизносимые согласные в корнях существительных». Мы искали слова, содержащие непроизносимые согласные в предложениях, которые она нам диктовала. «Человеку нельзя жить без Родины, как нельзя без сердца». Из этого высказывания полагалось извлечь «сердце». Но куда было его девать после замечания, сказанного вдогонку, тихо и трепетно? Только вложить без остатка в то, что может так географически мало, но грамматически пишется с большой буквы. «А моя Родина Верблюжка. Есть такое село в нашей области…» Именно оттуда у нее был, неистребимый никаким учением высшей пробы, певучий акцент. Поэтому она прощала нам всем, и мне в частности, колоритное «г», уповая на то, что оно идет из глубины души. То, что автор диктованных строк не сама Татьяна Григорьевна, а Паустовский, я выяснила значительно позже.
 Вот так с певучим малоросским акцентом она рассказывала нам о жизни писателей, поверяла смысл их произведений, доносила печатное слово. Мы, шестиклассники, слушали ее завороженно. Автобиография писателя в изложении Татьяны Григорьевны выглядела как судьба человека. Такого далекого и одновременно близкого. Далекого по эпохе и близкого по жизненным коллизиям, одинаковым на все времена.
 Когда Татьяна Григорьевна рассказывала о судьбе писателей, у меня возникал вопрос: почему некоторые из них разделяли свою жизнь на писательство и собственно жизнь? Взять XIX век, так сплошь и рядом перо изобличает существующий строй, рисует неприглядную картину быта простого русского народа, создает образы типичных представителей, душа же витает в облаках, а сам писатель вдали от Родины. Неправильно построена школьная программа. Нельзя в шестом классе давать Тургенева вместе с его биографией и колоритностью «Бежина луга». Он клялся, что ему «Русь дороже всего на свете», а тело могло принимать только средиземноморский климат. Я это могу понять. В те годы, когда моим родителям удавалось вывезти меня к Черному морю на летних каникулах, зима проходила без простуд и насморков. Трудно воспевать красоты русской природы, находясь на Багамах, рисовать избу крестьянина, сидя в комфортабельном отеле. Но как можно на расстоянии давать советы миру, погрязшему в противоречиях?
 Если о жизни и творчестве можно говорить и спорить бесконечно, то, как быть с личным? Например, с любимыми женщинами писателя? Тургеневская девушка скромна, покорна, в меру образованна и начитана. А главное, русская. Так почему так искусно воссозданный пером идеал не находит материальное воплощение? Иван Сергеевич полюбил обладательницу великолепного меццо-сопрано, испанку по происхождению Полину Виардо. А ведь ей не посвящено ни строчки. Или я плохо ищу?
 Не беда, что мне никогда не услышать ее нежного завораживающего пения. Другой не менее мелодичный голос моей учительницы с нотками заговорщика сообщал нам о том, что Твардовский первым написал рецензию на труды Солженицына. Мало того, главный редактор журнала «Новый мир» содействовал вхождению в литературу опального писателя. Создатель идейного образа легендарного Василия Теркина не побоялся протянуть руку диссиденту. И об этом мы узнаем в 1982 году, когда над страной висит железный занавес из суровых брежневских бровей. Татьяна Григорьевна слушала не только «Маяк» и не боялась признаться в этом. Она доверяла нам, не скрывала правду и говорила с нами, как со взрослыми. Она ждала, что мы будем так же открыты в своих ученических работах, не побоимся выразить свое мнение, не будем прикрываться заезженными фразами из школьных учебников.
 Татьяна Григорьевна очень любила порядок и тишину на уроках. Рабочий шум в ее понимании заключался в шелесте книг и тетрадей. Если бы мы писали перьями, а не беззвучными шариковыми ручками, то она стоически выносила их скрип. Но как только он дополнялся жужжанием пчелиного роя, она выходила из себя. Мы слышали требование немедленно прекратить базар, сопровождаемое решительной постановкой кулака на стол. Это действовало безотказно и отрезвляюще. Только почему в торговой среде усматривался негативный момент для воспитания личности, для нас было загадкой. Кстати, в кулуарах учительской она очень хвалила наш 6 А: умненькие детки, умненькие. А вот на пятерки была скупа до невозможности. Как от сердца отрывала. По крайней мере, у меня было такое ощущение.
 - Не годится. Не годится, - говорила она о работе, в которой не полностью раскрыта тема; о той, которая до словечка списана из учебника. Услышать такой вердикт было хуже, чем получить двойку. Их она ставила без удовольствия в совсем безнадежных случаях. Тем, кто не удосужился прочитать заданное художественное произведение. Не за неуспеваемость, а за неуважение. К автору и учителю. За то, что ей с таким говорить не о чем.
 Ей не нравились мои сочинения. Она требовала от меня, как мне тогда казалось, невозможного. Возвращая тетрадь с очередной четверкой, она говорила:
 - Ты можешь лучше, ты должна лучше.
 И я старалась. И однажды получилось. Нужно было составить мини-пафос о мире. Ну, о том, который во всем мире. В голове крутились лозунги и призывы, растиражированные в прессе и на плакатах. Они обращены ко всем и ни к кому конкретно. Войне – нет, а что сделал каждый из нас для того, чтобы миру было – да? Я написала об этом. Мое видение проблемы, умноженное на грамматическую безукоризненность, удивительным образом совпало с представлениями Татьяны Григорьевны. Ее похвала была одновременно щедрой и сдержанной. Похвала учителя, который добился своего – научил.
 Характер у Татьяны Григорьевны был сложный. Мне казалось, что она с большими запросами. Я частенько думала, а какая она дома? Что у нее за семья? Она охотно могла рассказать о себе. И не замедлила поведать нам, что сын у нее – военный, а дочь операционная медсестра. Я даже решила, что она хвастается. Сын представляет наши вооруженные силы за пределами страны, а дочь не в какой-нибудь, а в областной больнице. А почему нет? Заслуги и способности должны иметь достойное материальное воплощение. Так это нужно было понимать. А вот какой у нее был муж? Мой любопытный нос не успел это выяснить. Однако даже если дать волю досужим домыслам и предположить, что у него не звенело, а шуршало в кошельке, то не это главное было для Татьяны Григорьевны в выборе спутника жизни. Деньги – дело наживное. Главное, чтоб у мужчины было не пусто в другом месте - голове, чтобы там прочно засело и обосновалось то, что выражается коротким и одновременно емким словом из двух букв – ум. Этому она тоже меня научила.
 -Умненькие детки, умненькие,- говорила она и муштровала нас орфографией и пунктуацией, словообразованием и морфологией. Школа у нее была – будь здоров. Закоренелый троечник мог чувствовать себя на высоте трех баллов. Ведь ему нужно было их заслужить у Татьяны Григорьевны. А отличнику полагалось с гордостью почивать на лаврах, сознавая, что взобрался на пик своих возможностей. Как хотелось бы все повторить! Даже словарный диктант, с которого начинала каждый урок русского языка Татьяна Григорьевна; вернуться к правилам, обведенным в рамочку, дополнить их примерами из собственной жизни.
 - У тебя грамотность от природы, - хвалила она меня. - К тому же ты, молодец, много читаешь. Без этого нельзя. Досадную ошибку ты не допустишь.
 Ошибку, и даже ошибки я, конечно, делаю. Причем, самой досадно. Но меня коробит, если пишут «тысяч» с мягким знаком, адресуя заявление генеральному директору, или говорят средства, а не средства. И успокаивают:
 - Не будь такая умная. Слова - не главное в жизни. Главное – дело.
 Но я помню Татьяну Григорьевну:
 -Нужно быть грамотным. Ведь вначале было слово.
 И почему-то именно этому верю. До сих пор верю.
 После Татьяны Григорьевны нас взяла, точнее, приняла в свои объятия Наталья Ивановна. Молодая, цветущая, полная жизни, она готова была щедро делиться всем добром своей души с каждым, невзирая на пространство и время. Школа для нее была естественной средой обитания. Учителя – единомышленники. Ученики – воздух, вода, т.е. то, без чего человек долго прожить не может. Ее уроки проходили, нет, пролетали на крыльях вдохновения, мечты и надежды. Фундаментальные знания мы получали легко и охотно. Никто на уроках русского не чувствовал себя ущербным. Любое мнение не отклонялось, а обсуждалось на равных.
 Наталья Ивановна не забывала, что истина рождается в споре. Двойку у нее получить было проблематично, особенно ученику, который прочитал заданное литературное произведение. Но это не означало, что она их не ставила. Помню, проходили мы Чернышевского «Что делать?». Обсуждался поступок Лопухова, который ушел из жизни Веры Павловны и из своей собственной, чтобы не мешать счастью возлюбленной.
 -Лопух, - припечатал характеристику один, числившийся на хорошем счету, мальчик.
 Даже сквозь стекла очков было заметно, как у Натальи Ивановны округлились глаза. Некоторое замешательство сменилось решимостью, с которой она влепила незрелому отроку двойку.
 -Ты оскорбил не литературный персонаж, ты оскорбил автора и … меня, - таково было ее объяснение.
 Все девочки дружно поддержали Наталью Ивановну. Потом присоединились и мальчики. Ты можешь не разделять мнения автора, но скажи об этом тактично, красиво и литературно. Ведь мы изучаем печатное слово. А на заборе и без нас постараются, напишут.
 Кто-то с этим не согласится. Мол, есть вещи и поступки, для которых трудно найти в русском языке подходящие печатные слова. Но, споря женщиной, такой, как Наталья Ивановна, лучше забыть о том, что она может быть не права и попросить у нее прощения. И она не замедлит простить. Через минуту скажет, что и не думала сердиться. Просто сегодня такой день. Очень хороший день. Как много он нам дает совершить хорошего для других.
 Коллеги большей частью уважительно относились к Наталье Ивановне. Уже примечателен тот факт, что Татьяна Григорьевна делилась с ней не только новостями, но и конспектами. Немногие были удостоены такого расположения. Хотя я подозреваю, что среди соратников и подруг встречались завистники и недоброжелатели. Лично я случайно подслушала разговор двух, с позволения сказать, училок, которые, к счастью, у нас ничего не преподавали. Они сравнили нашу Наталью Ивановну с американским актером из раскрученного тогда в кинотеатрах фильма «Тутси». Не для того герой фильма Майкл Дорси переодевался в Дороти Майклс. Желчная стрела зависти не достигла цели. Ведь «тутси» в переводе «милашка».
 Наталья Ивановна подавала большие надежды. Она могла смело делать карьеру вплоть до министерства образования. Через пару лет ее назначили завучем. Но нас, свой класс, она не отдала никому. Ни копейки не получая за классное руководство, Наталья Ивановна возилась и нянчилась с нами. Тогда мы не понимали, чего стоила организационная работа завуча, недосып из-за школьных тетрадей, наши проблемы переходного возраста. Тем не менее, для каждого ученика у нее находилось время. Среди хаоса проблем и двоек она видела зерно доброты, которое только в добрых руках могло взрасти и дать свои плоды. Родительские собрания все чаще стали посещать папы.
 Наталья Ивановна никогда не приклеивала к своим ученикам ярлыки. У нее не было плохих детей, у нее были дети, которым нужно было помочь стать хорошими. Она не говорила так: «Ваш сын - отпетый хулиган», а «Ваш сын - бунтарь. Но я не понимаю, что его не устраивает. Давайте разберемся вместе». Или: «Ваша дочь – серая мышь. Сидит в своей норе и не интересуется делами класса». Наталья Ивановна могла сказать только так: «Ваша девочка – сплошное спокойствие и невозмутимость. Я думаю, за этим скрывается море талантов. Давайте разбудим их».
 А что было, если ученик совершал поступок, не только не вписывающийся в школьную программу, а даже выходящий за рамки. В нехорошем смысле? Тогда приглашались родители. Составлялся разговор тет-а-тет. На всеобщее обсуждение выносились только абстрактные обобщенные последствия, без конкретных имен и фамилий. Таким образом, наши мамы и папы были убеждены, что воспитывают, если не вундеркиндов, то, по крайней мере, незаурядных личностей.
 - Классная у вас руководительница, - говорил мне отец по возвращении с родительского собрания.
 Любое занудное мероприятие Наталья Ивановна могла превратить, если не в праздник, то, по крайней мере, снять с него налет заурядности и скуки. Вот, например, политинформацию мы готовили по очереди. Это была ее идея. Она не могла смотреть, как мы пытаемся быть политически грамотными и информированными спросонья после выходных, с наспех засунутой в портфель газетой. Решение было таково: раз в год каждый должен подготовиться на совесть, чтоб не подвести себя и своих товарищей. Ведь, если не будет выступления хотя бы по одному из трех пунктов (новости у нас, новости у них и спорт), то будут спрашивать всех остальных без исключения. Поэтому за качеством подготовки следил не только ответственный за политинформации. Таким образом, каждый ученик нашего класса имел одно-единственное испорченное воскресение в год, когда нужно было ворошить газеты и пристально смотреть телевизор в девять вечера. Не то что бы наше поколение нисколько не интересовалось тем, что в мире делается. Но ведь не каждый ежедневно листающий газеты и смотрящий телевизор может объяснить, что такое «персона нон грата». А вот тот, кто столкнулся с этим понятием в первый раз в жизни в свой единственный день в году, наверняка обратится к словарю, ибо с него же спросят. Короче, мы освободили Наталью Ивановну от назойливой опеки директора, не удовлетворенного в начале учебного года идейно-политической работой в нашем классе. Ее авторитет в глазах коллег поднялся на качественно новый уровень. Ведь только у нее на политинформациях не засыпают. Но, пожалуй, это громко сказано. Освобожденными, в конечном итоге, были мы. Вряд ли бы ее поддержал идейно-политический сектор школы, поделись она своим опытом в те годы.
 Наталья Ивановна была создана для внеклассной работы. Классный час мы не просто ждали, а подгоняли все дни недели к тем 45-ти минутам, когда можно было говорить не по теме урока. Один случай врезался стрелой в мою память.
 В те годы робко внедрялся факультативный предмет под названием, достойным диссертации. «Этику и психологию семейной жизни», конечно, должна была вести Наталья Ивановна. Но из-за ее нагрузки часы дали другой учительнице. Она была молодая, замужем и, простите, на сносях. Пониженный гемоглобин, подтверждавшийся бледностью ее лица, отечные ноги с расстегнутыми замками сапог и прочие проявления тягот последних недель беременности не располагали к высоким материям. И нам было предложено записать тему урока: «Любовь. Ее роль в создании семьи».
 Дальше были слова, тезисы и даже цитаты из классиков. Учительница была очень занята своей речью, чтобы периодически делать нам замечание: не спать. Самые предприимчивые готовились к другим урокам, переписывая домашнее задание у отличников.
 Когда прозвенел звонок, и «любовь» закончилась, учительница ушла. А многие из нас остались в недоумении: как можно размазать мелом по доске такое возвышенное чувство?
 На помощь пришла Наталья Ивановна. Она задумчиво посмотрела в окно и сказала:
 - К кому-то любовь врывается в жизнь со звоном капели, ручьями талого снега, запахом первых весенних цветов. Чье-то сердце способны растопить лучи жаркого летнего солнца, опьянить молодое вино. Для кого-то любовь сродни золоту и щедрости осени. Иногда ее разглядывают сквозь пелену падающего снега, сидя в тепле у камина за привычной чашкой чая…
 Только теперь я понимаю, как много сказала нам наша учительница, сколько такта проявила она к своей неопытной коллеге. Урок на тему «Любовь» помнится до сих пор.
 Ко мне Наталья Ивановна была достаточно требовательна. Хороший ученик или ученица должны быть всегда на высоте. И я старалась. Ради себя старалась. Ведь получить у нее пятерку было вдвойне приятно.
 На выпускном сочинении Наталья Ивановна подошла ко мне и сказала:
 - Ты возьми тему Маяковского, а по Толстому напишет твой сосед по парте.
 - Но почему? – возмутилась я, - Толстой мне нравится больше! Он был пацифистом. Непротивление злу и насилию мне так близко!
 - Вот и не противься,- отшутилась моя учительница. – Я знаю твои возможности. У тебя получится, - успокаивала она меня.
 Как можно было бороться с этой женщиной? Как можно было ее подвести? Как можно было пренебречь своими возможностями?
 Мы были первым выпуском у Натальи Ивановны. Говорят, что первый блин комом. Да, с нами было нелегко. Но случайный человек в школе не задержится, даже, если волею судьбы попадет в ее стены. Дети не примут менторский тон, посмеются над самовлюбленностью, не дадут взобраться по служебной лестнице, весело выдергивая перекладинки-ступеньки.
 Наталья Ивановна всегда жила с оглядкой на своих учеников. Казалось, она боялась допустить ошибку. Порой, глядя нам в глаза, как бы спрашивала: «Правильно ли я поступаю? Согласны ли вы со мной?» И мы, двоечники и отличники, должны были оценить своего наставника. И никак нельзя было уложиться в шкалу от 2 до 5. В таких делах помощник – сердце. Вот оно радостно бьется в унисон с настроением учителя, при любой погоде открывающего вместе с нами книгу; замирает перед оглашением результатов конкурса на лучшее сочинение; уходит в пятки… Нет, с Натальей Ивановной нам не было страшно. Даже тогда, когда мы толпой застряли в лифте, и погас свет.
 Почему хотелось побыстрее закончить школу? Забыть все заученные правила, стереть из памяти образы, созданные классиками, на белом листе судьбы написать собственное сочинение, которое бы жизнь вознесла на седьмое небо. Ведь именно там покоится счастье.
 А когда прошел выпускной бал и встреченный на краю города нежный рассвет сменился четкими контурами наступившего дня, стало ясно, что жизнь теперь у нас будет другая. Взрослая. Будет в ней все: учеба, работа, любовь. Найти бы в ней еще место для памяти о тех, кто учил нас, кто любил нас, - по сути, - чужих детей, кто давал путевку на курорт под названием «жизнь».