Ребекка и Призрак

- Говорят, это очень легко и похоже на первый поцелуй: немножко волнуешься, во рту становится сухо, а между ног мокро… Тебе было страшно? – я третий час пытаю Ребекку. Она то краснеет, то бледнеет и явно не может сосредоточиться. Она же не знает, как мне важны детали.
Дрожащими пальцами она поглаживает глиняную кружку и часто-часто дышит. Воздух наполняется горьким ароматом кофе. Я без стеснения смотрю на нее в упор и пытаюсь сдержать улыбку. Внезапно она бледнеет и медленно поднимает взгляд, как будто прислушиваясь. Ребекка явно напугана.
- Ты слышала? – я решаю ей подыграть.
- И ты?.. – она до последней минуты пытается убедить себя, что тихий скрип рассохшегося паркета – это слуховые галлюцинации. Ребекка взглядом умоляет меня подтвердить иллюзию.
Но я пугаю ее еще сильнее.
- Я уже давно прислушиваюсь. И, знаешь, это… Кажется – это… (Ребекка с замиранием смотрит мне в рот). Это шаги. Этот звук похож на шаги, - я глупо хихикаю и невинно хлопаю ресницами. – Не важно! Расскажи мне еще раз!
Ребекке не до меня сейчас. Ей нужно сосредоточиться на своем страхе. Я ее понимаю, страх – это незабываемое ощущение. Но я эгоистично продолжаю терзать ее вопросами, выбирая при этом самые каверзные и тревожные:
- У тебя сохранилась хоть одна его фотография? (Она молча мотает головой, упираясь взглядом в скользкую крышку стола). Как же так? А ты скучаешь по нему? Ты часто думаешь о его глазах? Какого цвета они были, когда…
Ребекка вскакивает и зажимает мне рот. Ее глаза круглые и синие от ужаса совсем близко. Я чувствую аромат ее испуганной кожи – он свежий, как морозное утро. Она на грани срыва. Возможно, глоток ирландского виски исправит дело? Я нащупываю плоскую фляжку на поясе, но вовремя меняю решение. Ребекка мне нужна трезвая. Как стеклышко. Я мягко отвожу ее ладонь от своего лица, потную от страха и ледяную ладонь, и снисходительно шепчу:
- Мой кофе остыл.
Ребекка смущается, она считает себя хорошей хозяйкой. Дрожащими руками она наливает воду в турку и зажигает огонь на плите. Снова кухню заполняет густой и терпкий аромат. Ребекка большая любительница кофе. У нее коллекция всяких скляночек, она знает сотни рецептов.
- Знаешь, тебе лучше уйти, - она резко оборачивается и старается не глядеть на меня. Она чувствует себя виноватой и этим злит меня.
 Словно почувствовав мое раздражение, она шепчет:
- Просто мне кажется, он вернулся… Или это не он, как ты думаешь? – она с надеждой смотрит на меня. Но мне надоела эта игра.
Я встаю и молча направляюсь к закрытой двери, на ходу бросив: «Это он. Не сомневайся даже». За дверью отчетливо слышно чье-то кряхтение. Ребекка кидается ко мне и за рукав оттаскивает к окну. Она мычит что-то нечленораздельное и вот-вот грохнется в обморок. Я внимательно смотрю на нее.
На Ребекке моя любимая майка – белая и заношенная почти до дыр. Ее загорелые ключицы страстно выпирают мне навстречу. Рыжие волосы тяжелым золотом переливаются в свете заходящего солнца. Я замечаю, как под моим взглядом мгновенно твердеют ее соски, и чувствую знакомую истому. Ее язык постоянно облизывает пересыхающие губы – я заворожено наблюдаю за этим, и волна теплой соленой нежности накрывает меня.
Не церемонясь, я грубо прижимаю ее к себе и глажу по голой спине. Я не хочу ее целовать – мне нравится видеть ее пересохшие губы. Она дрожит всем раскаленным телом и пытается вырваться. Я чувствую ее грудь так близко. Она не ожидала от меня такого. Смешно. Я чувствую ее хрупкие ребра и злое дыхание.
- Нет! – орет на меня, - С ума сошла? Уходи!
Я тотчас разжимаю руки и разворачиваюсь к ней спиной. В повисшей тишине лавиной обрушивается дробный стук в дверь. Я злобно ухмыляюсь, хоть и не вижу ее растерянного выражения лица. Я мысленно благодарю его за то, что он не забывает свою милую рыжую шлюху.
Внезапно я чувствую острый прилив ненависти. У самой двери я снова оборачиваюсь к ней лицом. Нас теперь разделяет стол и пелена слез. Меня это очень умиляет, и я называю вещи своими именами:
- Иногда ты видишь чью-то тень в зеркале, но ты одна. Иногда ты слышишь голоса… Это всего лишь ветер – ты думаешь, кто-то плачет? – я дико смеюсь, - Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Он больше никогда не прикоснется к твоему телу – ты отняла у него руки. Ты чувствуешь его присутствие. Его запах в каждом уголке. Ты не успела его узнать до конца – вот он и вернулся. Хотя бы притворись, что скучаешь по нему. Хотя… Каждая вдова грустит, как умеет. Не так ли?
Ребекка заходится в истеричном плаче. Солнце село и уже не золотит ее разметавшиеся волосы. Нос Ребекки распухает, и мне противно на нее смотреть. Мне кажется мерзкой ее грудь, трясущаяся от нервных всхлипов, чувство брезгливости, замешанное на жалости и ненависти, подкатывает к горлу. По ее щекам размазаны черные слезы. Она, не в силах стоять, падает на пол и, подтянув к подбородку колени, заплаканно смотрит на меня. Стук в дверь повторяется. Раздается хриплое мужское покашливание. Он пришел за Ребеккой. «Интересно, - думаю я, - как же все-таки ей хватило мужества прирезать супруга его же собственной бритвой? Она же истеричка…» Я смотрю на нее и удивленно замечаю, что синий взгляд остекленел, а губы шевелятся, как у рыбы. Я знаю, что он вот-вот зайдет и хочу успеть открыть ей глаза:
- Надеюсь, ты не очень расстроишься, если я скажу, что никакой блондинки не было? Никого вообще не было! Мне, представляешь, просто показалось! – не удержавшись, я хихикаю, - Бывает же такое, да? Я была просто уверена, что это он! У него не было брата-близнеца? Эта стерва так облизывала его – мне показалось, ты не должна оставить это без внимания… Впрочем, я просто пошутила. Если быть до конца откровенной. А ты поверила. Дура.
Я подхожу к ней и опускаюсь на корточки. Трудно понять, в состоянии ли она ощутить мой поцелуй. Я глажу ее спутанные космы. Моя белая майка намокла от ее слез.
Дверь открылась почти без скрипа.