Будни деревни Ростовка

Солнце еще не поднялось, и первые петухи с трудом продирали глаза от крепкого сна, как на двор самой скособоченной избушки вышла крепкая румяная девочка лет пятнадцати и выплеснула ведро помоев в ближайшую яму за упавшей оградой.
- Эй, Маруська! – раздался сонный голос, - опять облила, ну когда ты запомнишь, ЭТО МОЯ ЯМА! Я здесь живу!
Из-за ограды на девочку смотрел статный белобрысый парень в вымокшей рубашке – местный сирота и погорелец. Летом он подрабатывал пастухом и ночевал на улице, а зимой жил у кузнеца.
- Иди коров собирай, чай время уже пришло! – проворчала Маруся и быстро пошла прочь. Захлебываясь от радости, к девице бросился мохнатый черный щенок и сбил ее с ног. Девчонка смачно повалилась, гремя ведром и раскиданной садовой утварью. От падения юбки слегка задрались, оголяя ноги без чулков.
- Ох, женюсь на тебе, колотить буду, – причмокивая, произнес Данилка, глядя на открывшуюся картину.
- Иди с коровами заигрывай, - огрызнулась Маруська и быстро ретировалась в сени.

Первый крик петуха на другом краю деревни застал пятнистую свинью Чуйку в грязной луже. Она лежала в объятьях деда Вани, похрюкивая, и часто моргая глазками от удовольствия.
- Ну, Нюрка, подь свиней кормить, - не просыпаясь, двинул ногой в бок скотине дед. Такое положение вещей не устраивало жирную свинью, и она, резко вскочив, стала поддевать пятачком тщедушного мужичка, и кусать его за рукав телогрейки.
Разлепив, маленькие красные с похмелья глазки, дед Иван увидел перед собой пятнистое ухмыляющееся рыло.
- Обратилась! Чур, меня, чур! – заорал он, выскочил из лужи и понесся по дороге, вопя проклятия вперемешку с молитвами. За ним неслась Чуйка.
- Шо творишь! Шо деется! – с характерным малорусским акцентом вдогонку беглецу бросила баба Нюра – жена алкоголика, - Залил глаза, старый пень, мерещиться уже всякое! Тьфу!
Плюнув в сердцах на нерадивого мужа, баба взяла стоявшую на завалинке миску, и яростно начала протирать ее грязным полотенцем.

Данилка заиграл на рожке, собирая стадо на выпас. С разных сторон послышались скрип калиток и понукания животных.
- А ну, бестолковая, пошла! – стегая кривую большерогую коровенку кричала Дарья. Эта высокая статная женщина была женой кузнеца. Она держала старую корову из жалости и имела слабость к Данилу. Похоже, у Пеструхи не было в планах идти по дороге, и она, двинулась напролом через кусты малины, сминая своей тушей остатки забора в Маруськином дворе.
Из высоких дубовых ворот, наспех кладя земные поклоны, вышла маленькая черноокая попадья. Она отворила смоленые ворота, и оттуда, во всю прыть, понеслись к стаду два полугодовалых, племенных бычка.

Из дома на отшибе вышел седой мельник. Он тщательно запер ворота, и направился к блистающей златой главой церкви. По дороге он важно раскланивался с соседями, и от души пнул черным сапогом мерившихся силой петухов.
- Даров, Кум! – пробасил поравнявшийся с ним кузнец Петр, - куда оглобли направил в этакую то рань?
- Да вот, на заутреннюю спешу. Вчера жену побил, замолить надо.
- А что она натворила? Щи не наваристые поднесла, али как моя, с Данькой попуталась? – полюбопытствовал Петр.
- Да нет. Мы вчера с дедом Ваней пропустили по-малой на рыбалке. Он то подполз уже хороший, и предложил сравнять счет, что б значит, не обидно мне было. Ну, я и выпил пару стаканчиков самопального. Поговорили о жизни, а я глядь - поплавок прыгает, и так не слабо его водит. Видать щука попалась, или карась большой. Хватаю уду, подсекаю, так и есть – Карасище! Сорвался прощелыга, сорвался и ну удирать. Дед то уже на ногах не держался, а кинулся помогать. Ну, поскользнулся и нырнул в реку. Плещется и орет, а из воды только голова видна. Я за ним прыгнул, не ровен час - утопнет. А там отмель. Воды по щиколотку, гусям лап не замочить. Иван встать не может, барахтается на пузе, и уже глаза закатывает. Тону, кричит, простите, если наследил где. И тут моя Глашка идет. Увидела, раскудахталась - зачем деда топишь, совсем с ума слетел! Тут я не выдержал. Мало того, что Ивана спасай, так родная жена из тебя убивцу норовит сделать. Не сильно прошелся по ейному лицу, почитай, коснулся слегка. А она сегодня вся распухла, посинела и стонет.
- Ну, бывай, - посмеялся Петр, и свернул в свою избу. А мельник, кряхтя и вздыхая, поплелся к белокаменной молельне.

Посредине деревни, Пашка – юродивый, расстилал принесенные из дома покрывала и половики. Он уже успел перетаскать почти все из сеней, и принялся за домашние пожитки.
- Ах ты окаянный, - выбежала за ним седая лохматая старуха, - A ну воротай все назад! Ишь, что удумал!
Она схватила разложенное добро, и поволокла в хату. За ней, вцепившись в мотавшийся конец половика, ехал на животе и ревел в голос неполноценный внук Пашка.

Занималась заря. В деревне Ростовке начинался новый день.