История моей жизни

 Стояла невыносимая жара, какая редко бывает в наших краях. Даже в середине июля. Примерно в полдень я закончил свою работу и поспешил домой, где меня ждали прохладный душ, ледяная кола и пара часов крепкого сна.
 Чтобы было понятно, - меня зовут Марк, мне девятнадцать и я учусь на помощника юриста. Каникулы я обычно провожу в доме своих родителей, - Сары и Дэвида Баркли. Даже для такого маленького городка как Литлвилль нашу семью нельзя назвать зажиточной. Но у нас есть собственный небольшой домик с крохотным палисадником. А три года назад отец купил четверть гектара земли на южном склоне Зеленого холма.
 Моего отца многие считают чудаком, но я думаю, что он просто мечтатель, взрослый мальчишка. На своей земле отец посадил банановые и манговые деревья. Он специально ездил за ними в Блэкстэйт, в ботанический сад. Блэкстэйт самый крупный город в нашем округе. Помимо ботанического сада, там есть еще пять кинотеатров, куча ресторанов, стадион и даже зоопарк. Кстати учусь я как раз в Блэкстэйте. Не знаю, как отцу удалось уговорить смотрителей ботанического сада продать ему саженцы, но когда он вернулся, в кузове его грузовика лежало десять свертков. Банановые деревья оказались похожими на пальмы, а манговые, - обыкновенными деревьями с развесистой кроной. То есть она должна была стать развесистой, пока же это были лишь жалкие, похожие на поставленную на попа швабру, заморыши. Целый день отец высаживал деревья в землю. Он так с ними возился, что можно было подумать, будто через год вместо плодов на них появятся новенькие хрустящие купюры. Но через год на деревьях не появилось ни только купюр, но даже и цветов. Соседи, чья земля была рядом с нашей, под разными предлогами приходили посмотреть на отцовские посадки.
 Старый Хоупс оглядел три выживших после первой зимы пальмы и два манговых дистрофика, задумчиво скрутил папиросу из собственноручно выращенного табака и, удобно устроившись на завалинке отцовской сараюшки для инструментов, ударился в воспоминания:
- Было это лет шестьдесят назад. Я тогда был еще совсем юнцом. Моложе, чем твой Марк сейчас. Жил в нашем городке некто Джи Джи Смит, Большой Джи, как мы его назвали. У него, как и у всех нас был собственный земельный надел, примерно пол гектара. Однажды Большой Джи исчез, никому ни сказав не слова. Искать его было некому, - жил он один, так что вскоре все забыли о Большом Джи. Но прошло примерно полгода, и Джи вернулся. Выглядел он, прямо скажем, так себе, - грязные серые лохмотья, некогда бывшие рубашкой, с трудом прикрывали загорелую грудь. Пиджак и брюки местами протерлись до дыр, а местами лоснились от пятен, башмаки были обвязаны бечевками, чтобы не потерять подошвы. Да-а, еще та была картина, - Хоупс задумчиво уставился вдаль, представляя себе запыленного Джи. Помолчав с полминуты, он продолжил, - но Большой Джи не был удручен. Он загадочно посмеивался и говорил, что скоро у него будет все, чего только может пожелать человек с недюжинным воображением и деньгами в кармане. «Большой Джи тронулся умом», - качали головами взрослые и переходили на другую сторону улицы, едва заметив его высокую грузную фигуру. А дети бегали за Большим Джи стайкой и ждали, когда тот начнет совершать безумные поступки. Но все безумства Большого Джи ограничились лишь одним, - на своей земле он вздумал сажать кукурузу. Он привез с собой целый мешок кукурузных семян. Не знаю, кто его надоумил, наверно сам додумался.
 Хоупс замолчал и многозначительно посмотрел на отца. Отец сосредоточенно обтачивал подпорки для своих деревьев, и, казалось, не слушал разглагольствования старика. Не дождавшись ни какой реакции, Хоупс обратился ко мне:
- Ты, наверно, не понимаешь, что странного в том, что Большой Джи решил выращивать на своей земле кукурузу? Я скажу так, - в землю можно закопать все, что угодно. Но прорастает только то, что может прорасти. Фантазии бесплодны. Запомни это.
- Кукурузу трудно назвать фантазией, - попытался я возразить.
- В теплых краях, - да. Но не у нас. Наша земля хорошо родит картошку, брюкву, в крайнем случае, - яблоки и сливы. Для кукурузы у нас слишком холодно. Даже для кукурузы! – Хоупс поднял вверх указательный палец и вид у него был такой, как будто он только что услышал глас Господень.
После этого «даже», отец не выдержал.
- Я слышал историю про Большого Джи, Хоупс, - сказал он, нахмурившись. – И, насколько я помню, дело там было вовсе не в холоде.
 Хоупс неторопливо поднялся, оправил старый пиджачишко, и, перед тем, как уйти, раздраженно прошипел:
- Ты такой же упрямый, как твой отец, Дэвид. В этом нет ничего хорошего. Вы, Баркли, всегда пытаетесь искать золото там, где сроду не бывало ничего ценнее глины.
 Когда старик ушел, я поинтересовался у отца, чем закончилась история с Большим Джи, но отец ловко увильнул от ответа, под каким-то предлогом услав меня домой и пообещав рассказать в другой раз.
 Выжившие после первой зимы деревья оказались стойкими и сумели перенести и вторую, и третью зимы, но цвести отказывались категорически. Чего только отец с ними ни делал! Пожалуй только мессу за здравие не заказывал… По правде говоря ни я, ни мать уже не верили, что наши «тропики» когда-нибудь осчастливят нас урожаем, но огорчать своим пессимизмом отца не решались. К тому же отец и так пошел на уступки, - согласился посадить картошку на освободившейся от погибших деревьев земле. Матери этого было достаточно, а мне, - тем более.
 Как я уже сказал, я учусь на помощника юриста. Не то, чтобы я с детства мечтал стать крючкотвором, но я уверен, - эта профессия позволит мне прокормить семью при любых обстоятельствах. Это главное. Мой отец, - хороший человек. Моя мать до сих пор любит его так же трогательно и нежно, как двадцать лет назад. И я люблю его. Но я не могу не признавать тот факт, что отец катастрофически не умеет зарабатывать деньги. Он работает с утра до ночи, но там, где у других купюры сами липнут к рукам, отец остается в лучшем случае не в убытке. «Деньги предпочитают держаться от меня в стороне», - невесело констатирует отец, в очередной раз попав впросак. Что ж, каждому свое. Я считаю, что если человеку не суждено разбогатеть, то здесь ничего не поделаешь. Уверен, - попадись отцу лотерейный билет с большим выигрышем, он все равно не смог бы им воспользоваться. В последний момент оказалось бы, что компания, обеспечивающая выплаты, разорилась, или, что билет поддельный, или, неподдельный, но отец его потерял, как раз по пути в банк. Да мало ли, что могло случиться, свались на нашу семью такое счастье! Вполне возможно, что дело закончилось бы смерчем или потопом.
 Со мной все по-другому. В смысле практичности и умения устроиться в жизни я далеко упал от яблони. Точнее с другой ее стороны, с материнской. Моя мать всегда говорит, что я - вылитый дедушка. Мне приятно это слышать. Если честно, то только благодаря дедушке наша семья имеет крышу над головой и деньги на мое образование. Но это я так, к слову… Свою первую пятерку я заработал в одиннадцать лет, - провел экскурсию по Литлвиллю для двоих, случайно заехавших в нашу глухомань туристов. Потом были: разноска газет по утрам, перед школой; чтение вслух для мадам Фридман, взбалмошной, полуслепой и полуглухой старухи; магазинчик Доулинга, где в мои обязанности входило доставлять заказанные на дом продукты. Не менее успешно я подрабатывал, делая за своих ленивых, но платежеспособных одноклассников домашнее задание и обучая всех желающих игре на губной гармошке.
 Этим летом я устроился на работу в молочную лавку Сэма Данхилла. Работа несложная, - в семь утра разгрузить фуру со свежим молоком, потом развезти бутылки постоянным клиентам. Сэм платит мне полтинник в неделю. Конечно, не Бог весть что, но к концу лета этого должно хватить на новое пальто, теплые ботинки и подарок к маминому дню рождения. Я уже знаю, каким он будет. Впрочем, это пока секрет.
 Обычно я освобождаюсь раньше двенадцати. Примерно полтора часа я трачу на Центрэлстрит, и еще столько же времени у меня уходит на то, чтобы объехать перпендикулярные к ней улицы. Я сную по городу как челнок в маминой вязальной машине, - вправо-влево, влево-вправо. Молоко я развожу в небольшой фанерной тележке со льдом, прицепленной к моему велосипеду. Из-за этой тележки мой лучший друг Мишель прозвал меня «молочным велорикшей». Мишель – насмешник. Никогда не слышал, чтобы он говорил о чем-нибудь всерьез.
 Сегодня я немного припозднился. Все из-за жары. Около половины десятого я подъехал к дому Джона Сиинга. Джон сидел на крыльце, в старом кресле-качалке и, задумчиво глядя вдаль, покуривал трубку. Когда-то давно, в молодости, Джон был моряком. Он ходил в море на рыболовном судне и многое повидал. По крайней мере, он так рассказывал. Не доверять ему у меня нет оснований. У Джона красное обветренное лицо и большие грубые руки. Он не выпускает изо рта трубку и мертвецки напивается два раза в неделю. В остальные дни он непрерывно потягивает пиво. Я долго не мог понять, зачем Джону Сиингу молоко, пока не узнал, что у него есть кошка.
 Я слез с велосипеда, достал из тележки бутылку с молоком и протянул ее Джону.
- Поставь на крыльцо, - сказал Джон, не вынимая изо рта трубки. Потом склонил голову набок, немного помедлил, внимательно разглядывая меня, и добавил с таким неподражаемым равнодушием, на которое способны только настоящие «морские волки», - однако, твоя посудина дала течь.
Лишь теперь я заметил, что мой велосипед оставил позади себя мокрую
дорожку, - лед в тележке начал таять. Пришлось возвращаться в лавку для «дозаправки». В результате я потерял примерно полчаса.
 У Сэма Данхилла почти нет клиентов, которые покупали бы молоко ежедневно, поэтому каждый день мой маршрут немного меняется. Сегодня последней в моем списке стояла Элен Корн - одинокая вдова, живущая в самом конце Березовой Рощи. Сразу за ее домом начинаются поля с картофелем. Говорят, что раньше на месте улицы и полей действительно была березовая роща, но во времена Большого Голода ее срубили на дрова. Впоследствии освободившуюся землю частью застроили, а частью распахали под посадки. А еще, в детстве, я слышал историю о том, что на самом деле березовую рощу срубили из-за страха. Из-за страха смерти или во имя спасения жизни, тут уж как посмотреть. Случилось вот что: в Литлвилле стали пропадать люди. Через некоторое время их обезображенные тела находили в роще. Ужасные раны свидетельствовали о жутких мучениях несчастных, чей конец был, по всей видимости, адовой мукой. Мысли об этом будоражили воображение и леденили кровь почтенных обывателей. К тому же убийца не щадил ни детей, ни стариков. Любой имел шанс стать его жертвой. И тогда жители города единодушно решили смести с лица Земли это роковое место… Есть ли в этой версии хотя бы доля правды должен знать старик Хоупс, но он не любит об этом рассказывать.
 Элен Корн всегда встречает меня возле калитки. Откуда вдова узнает о моем приближении я не знаю. Может быть, она сторожит меня с самого утра. Ее дом окружен огромным запущенным садом и почти не виден с дороги. Говорят, что со дня смерти мужа Элен, весельчака Ричарда Корна, никто не бывал в ее доме. Она никогда никого не приглашает в гости и сама под всевозможными предлогами отказывается от визитов. Пожалуй, я один из немногих, с кем Элен Корн общалась за последние несколько лет. Возможно я ошибаюсь, но мне кажется, что вдова благоволит ко мне. По крайней мере, иногда она перебрасывается со мной парой слов, а один раз даже угостила печеньем. Это было месяц назад, в День Независимости. Я уже собрался уезжать, когда эта странная женщина протянула мне бумажный пакет со словами: «Возьми, это тебе. С праздником», и тут же, опустив голову, поспешно удалилась в сторону дома. Удивленный, я открыл пакет и обнаружил там полфунта песочного печенья с изюмом и корицей.
 Сегодня Элен Корн была немногословна. В ответ на мое приветствие она лишь едва заметно кивнула.
- Жарко, - констатировал я очевидный факт, слезая с велосипеда. – Ваше молоко, пожалуйста. – Я с улыбкой протянул ей бутылку. Не буду скрывать, мне нравится эта еще нестарая женщина с мягкими чертами лица и нервными чувственными руками. Я даже думаю, что мог бы в нее влюбиться.
Все также молча Элен взяла молоко и снова кивнула мне, теперь уже на
прощание. Не знаю почему, но в этот момент мне вдруг захотелось сказать или сделать ей что-нибудь приятное. Пока я мучительно раздумывал, что бы это могло быть, Элен почти успела скрыться в густых зарослях сирени, растущей по бокам ведущей к дому дорожки. Не придумав ничего умнее, я прокричал ей вслед:
- Удачного дня, госпожа Корн, - и тут же осекся. Мой голос предательски сорвался на хрипловатый фальцет. Я почувствовал себя школьником, выкрикивающим вслед симпатичной однокласснице непристойные ругательства.
Услышав мои слова, Элен Корн не останавливаясь обернулась ко мне и грустно улыбнулась. Краска стыда залила мое лицо.

 продолжение следует