Мартовские дневники. Часть 2

3 апреля
Вчера ночью я сидела на кухне, пила чай и глядела, как за окном светает. Не могла оторваться. Это было очень красиво: молочный туман, четкие тонкие ветви деревьев — и свет, свет которого больше с каждой секундой! Простор и свет, от которого мы почти отвыкли в душной камере.
Вчера ночью, в 3.15, истекли наши 10 суток, и мы вышли из изолятора временного содержания УВД Минского района прямо в весну. Кто из девчонок робко спрашивал: «А может, останемся до утра? А чем мы будем добираться?». Я сказала, что лично я в этом клоповнике лишней минуты быть не хочу и уползу отсюда любым способом, даже если не смогу идти.
Да, мы вышли в неправдоподобно нежную, тающую, весеннюю ночь. И казалось, даже все прошедшие события на пару минут отступили, потускнели, дали мне перевести дыхание.
…А потом вспомнилась та лютая, ещё полностью зимняя ночь, последняя ночь на Майдане. И все, что было вслед за ней.
Мои «Мартовские дневники» будут продолжаться в апреле. В тюрьме мне встретилась девушка, которая пришла на Майдан, потому что прочитала их в Интернете. И значит, не зря это все написалось, как выдохнулось, совершенно неподконтрольно.
Я продолжу. Постараюсь вспомнить всё день за днем. Запишу и кое-что из рассказов друзей и знакомых.

23-24 марта.
Москва, Рогачев и Светлогорск. ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ ЗИМЫ
Конечно,
гибель поначалу страшит,
Тем паче с непривычки.
М. Щербаков
Утром 23 марта мы всё же съездили домой чуть поспать и вымыться. Уходили с Майдана большой плотной группой—так было безопаснее. А оставшееся кольцо было такое редкое, а смотрели нам вслед с таким отчаянием, что я чуть не кинулась обратно. Меня остановила только боязнь, что не выдержу еще одну ночь без отдыха.
Для ухода с Майдана была придумана своя техника. Сбиваемся этакой «свиньёй», выходим из оцепления и — строевым шагом топаем к метро. Не доходя до станции Октябрьской, быстро сворачиваем — и улочками, дворами почти бегом выходим к станции «Немига». Там садимся в метро и разъезжаемся.
Минчане разбирали иногородних по домам на отдых. К нам домой поехали поспать-погреться Светлана Жилинская из Рогачева, предприниматель Виктор из Светлогорска и девушка Марина из Москвы. Светлана приехала на площадь с дочкой Катей. А ее муж, Виктор Жилинский, в это время отсиживал свои сутки в Рогачеве. Москвичка Марина вообще приехала в одиночку, из любопытства: поглядеть на революцию. То, что она здесь увидела и услышала, так её потрясло, что она решила оставаться до конца вместе с нами.
Мы долго не могли разойтись по комнатам: хотелось говорить и говорить друг с другом, слушать, как другие рассказывают о себе. К вечеру, когда мы втолкнули в себя по парочке пельменей и немного поспали, стало ясно, что у Марины температура. Она решила остаться дома, долго звонила в Москву и рассказывала про Майдан, звала знакомых приехать. Все остальные кое-как поднялись и поехали на площадь.
Муторная была ночка с самого начала. Единственные светлые и спокойные минуты выдались, когда я еще стояла вне оцепления, взявшись за руки с близкими мне людьми. На площади в то время собралось много народу, люди стояли со свечами и лампадками вокруг нашего оцепления, и было совсем не страшно. Очень не хотелось разнимать рук, но пора уже было гнать в шею тех, кто не собирался остаться на ночь. После 12 ночи уходить с Октябрьской — дело весьма рискованное: позже я встречала не одного человека, которого при этом задержали.
Погнали мы с Асей наших друзей домой — они собирались прийти назавтра — и нырнули в оцепление.
Первое, что я увидела,— избитого парня, который лежал между палатками и которому пытались оказать помощь. Как мне сказали, его избили люди в штатском за то, что он пытался пронести в лагерь биотуалет.
Когда я увидела кухню городка — пришла в ужас. Там был разброд и шатание: продукты свалены бестолковыми грудами и мешают проходить, мусор пару часов явно не убирался, черт знает, где что искать в этом бардаке. И главное, жуткая нехватка желающих все это разгребать…
Но в оцеплении стояли не каменные атланты, а живые люди, которые очень ждали горячего чаю и у которых впереди — мы так думали — была еще очень холодная ночь. Мы взялись за дело. Всё там разобрали, чистенько вымели мусор, какой-то мужик раскочегарил углем мангалы, и мы начали кипятить чай. Конечно, его на всех не хватало. Очень горько было, когда прибегали «гонцы» из разных сторон оцепления и кричали, что там замерзают люди, есть больные, нужен кипяток, чтобы развести лекарство. А кипятка было мало: в ту ночь извне до нас почти никто не дошел. Три-четыре термоса принесли, и то с вечера, — и все. Да, еще помню, прошла какая-то женщина в час ночи, два небольших термоса пронесла на себе, привязанные резинками крест-накрест, как пулеметными лентами.
Кипяток грелся медленно, а расходился очень быстро. Девчонки-добровольцы собрались в «чайные команды». Чайная команда — две девушки, одна с термосом, другая с пластиковыми стаканчиками. Такая пара идет вдоль оцепления по внутреннему кругу и раздает всем желающим горячее питье. Парочка девчонок пыталась выскочить за оцепление, чтобы напоить чаем тех, кто стоял в самом внешнем кольце. Но их тут же затащили обратно. Незнакомый парень отвесил Аське подзатыльник и сказал: «Неужели вы не понимаете?! Тут отошли несколько парней, буквально на 20 метров, их начали бить люди в штатском, а мы стояли и смотрели. И знали, что это провокация, и если мы кинемся на помощь, через минуту здесь будет ОМОН, «чтобы разнять молодежную драку», и пометелят под это дело всех. Но если ВАС начнут бить, мы не выдержим, кто-то обязательно выскочит из цепи! Так вот, чтобы за кольцом духу вашего не было!».
 Чем дальше, тем тревожнее становилась ночь. Музыка все чаще прерывалась просьбами в микрофон: «Пожалуйста, все, кто внутри круга, станьте на периметр! Подтянитесь на правый фланг! Не поддавайтесь на провокации!».
Прибегавшие из оцепления люди рассказывали, что приходили провокаторы — несколько укормленных молодых людей с красно-зелеными флагами. Они делали все, чтобы вызвать драку, — орали матом, плевались. Один из них с размаху ударил ногой в грудь человека, стоявшего в оцеплении. Тот даже не мог закрыться — руки-то взяты под локти в сцепку. Но кольцо выстояло. Никто не поддался. Говорят, они закрывали глаза, чтобы поменьше видеть ЭТИ рожи.
То с одной, то с другой стороны кольца неслось: «Гань-ба! Ганьба!». Это был сигнал, что подходят провокаторы либо журналисты Белорусского телевидения. А еще с одной стороны в кольце стояли люди с юмором. Когда подходили провокаторы, они начинали петь песенку из детской “Калыханки”:
Хто ён? Дзед-Барадзед!
Абыйшоў белы свет,
А цяпер, у ціхі час,
Завітаў да нас!
И тут же на эти крики и песенку в опасные места бежали люди и укрепляли там живое кольцо.
Где-то после двух ночи прошел слух, что всех журналистов оттеснили на пятачок между Дворцом Профсоюзов и Проспектом Скорины. Там была инсценирована драка, все, кто был с камерами и фотоаппаратами, кинулись туда — и уже не вернулись. Оттуда не видно было лагеря, нас закрывал Дворец профсоюзов.
 Все чаще музыка прерывалась призывами стоять крепче и держать кольцо: “Провокация! Молчим! Не отвечаем! Все, кто спит в палатках — выходите и становитесь в кольцо!”. То на одном, то на другом краю начинали скандировать: “Мол-чим! Мол-чим!”.
А потом вдруг упала тишина. Полнейшая. Страшная. Музыка оборвалась, полутысячная толпа застыла в таком молчании, что были слышны отдельные растерянные голоса. Мы стояли и смотрели, как на площадь выезжают бронированные автофургоны с зарешеченными окнами — «автозаки», как называли их в толпе. Выезжают и окружают нас плотным кольцом. Кто-то крикнул в микрофон: «Все мужчины — в оцепление, все девушки— на середину круга». Ася, которая работала на кухне рядом со мной, кинулась в цепь, хватать людей за руки, делать третью цепочку. Я ломанулась вслед за ней, кто-то из парней с руганью схватил меня за шиворот и толкнул обратно в центр: «Дура! Тебе что — жить надоело?». А потом я, честно говоря, и сама здорово испугалась.
Потому что между автозаками появились ОМОНовцы. Очень быстро, в полнейшем молчании они окружили наш лагерь. Экипировка — как для боев с террористами: тяжелые бронежилеты, шлемы, руки и ноги в защите, дубинки, газовые баллончики. Мне чуть не поплохело от страха, я такие чудеса видела впервые в жизни.
Говорят, было какое-то предупреждение, типа, расходитесь, а то будет хуже. Возможно, но лично я его не слышала. Хотя в той тишине достаточно было громко сказать голосом — и слышно было бы на всю площадь.
Так вокруг лагеря встала черная стена. Они стояли лицом к лицу с нашим кольцом, в метрах трех-четырех от внешней цепочки. Стояли, молчали и некоторые — улыбались.
Кольцо не дрогнуло! Все эти длинноволосые студенты, преподаватели-интеллигенты средних лет, пожилые люди, минчане рядом с москвичами, парень из Екатеринбурга в одном строю с украинцем из Львова — все они стояли молча, глядя в лицо качкам из ОМОНа. Кто-то пытался скандировать: «Міліцыя з народам! Міліцыя з народам!”.
У аппаратуры микрофон, наверное, рвали друг у друга из рук. Женщина из штаба Милинкевича, кричала в микрофон: “Дзеткі! Трымайцеся! Вы ўсе — мае дзеці! Трымайцеся мужна! Міліцыя! Што вы робіце?! Не пралівайце крыві! Гэта ж дзеці! Гэта ж лепшыя дзеці нацыі!”.
Черная стена стояла. ОНИ ждали команды. Кто-то закричал в микрофон: «Садитесь на землю! Сцепляйтесь за руки!». Мы все сели . Кто-то взял меня за плечо, слева и справа я сцепилась под локти с какими-то девчонками. Опять стало тихо. Я вспомнила, что не залила мангалы, полные горячих углей, и стало страшно: а вдруг кто-нибудь туда рухнет лицом или руками? Пыталась вскочить, чтобы залить, но сидящие рядом меня удержали, сказали: «Вот-вот НАЧНЕТСЯ! Сиди тихо!».
Меня колотила сильная дрожь, дышалось с трудом, сквозь стиснутые зубы, чтоб не расплакаться. Достала мобильник и позвонила одному близкому человеку. «Слушай, нас сейчас будут брать! Говори со мной, не молчи, тогда будет не так страшно!». Следующие несколько минут я описывала ему все, что происходило.
… Кто-то из наших крикнул: «Мы уходим! Пропустите нас!». Мы стали скандировать: «Мы-у-хо-дим! Мы у-хо-дим!». Ноль реакции.
И вот стена двинулась. ОМОНовцы начали хватать парней из внешнего кольца, пытаться вытягивать их по одному из сцепки. Сначала фиг у них получалось! Люди цеплялись за руки, за одежду, одного держали чуть ли не десятеро.
Потом я увидела страшную вещь. Из первой цепочки сидящих вскочил парень, с размаху саданул кулаком по голове соседу, схватил того за шиворот и потянул к автозаку.
Да, среди нас были провокаторы. Тут и понеслось: людей из оцепления вытягивали по одному, кого-то били дубинками, кого-то кулаками, кого-то просто волокли к машинам.
 Оцепление перед нами редело на глазах. Кто-то закричал, когда перевернули мангалы. Перед нами вскочили, взявшись за руки, несколько парней, чтобы нас не стоптали. Когда этих парней начали хватать, мы вскочили тоже.
В центре лагеря уже оставались почти одни девушки. ОМОНовцы шли по палаткам и продуктам. Наша толпа шарахнулась отступать к проспекту, тоже не разбирая дороги по лагерю. Шли, наступая на палатки и теплые вещи, я упала, меня кто-то поднял, потом рядом тоже кто-то падал, и я его поднимала. Потом, уже ближе к проспекту, вокруг меня вдруг не стало людей, мобильник отрубился, я машинально сунула его в карман, и меня крепко схватил повыше локтя ОМОНовец в черной форме.
— Спокойно, спокойно, я не сопротивляюсь! Не трогай меня! — сказала я ему, и показала пустые ладони.
Это было уже не так страшно, как смотреть на черную стену вокруг лагеря или наблюдать, как хватают парней. Он повел меня к автозаку, ближайшему ко Дворцу Профсоюзов со стороны проспекта. Там была большая толпа, всех ОМОН пытался загнать в машину, но люди заходили медленно.
Я оглянулась на растоптанный лагерь, где полегли все палатки, где остался мой рюкзак и, что еще печальнее, гитара. Но я беспокоилась не за вещи: боялась, чтобы никто не влетел в раскаленные уголья на кухне. К счастью, этого не случилось. Я увидела кое-что другое, очень интересное.
В лагере, скособочившись, стояла единственная палатка. К ней подбежали какие-то люди — не отфиксировала, были ли они в штатском или в форме. Они стали вытряхивать в распахнутую палатку что-то из больших пластиковых пакетов — по моему, бутылки и какие-то мелкие вещи. Рядом с ними был человек с камерой, который снимал внутренность палатки. Больше мне не удалось увидеть — ОМОНовец рванул меня за руку и повел ближе к автобусу.
Прямо напротив этого автозака стояла цепь милиционеров, спиною к нам. А из-за их плеч — вспышки, вспышки, камеры! Там были оттесненные журналисты, они стояли вплотную к милиции и снимали поверх плеч.
Так, вышло, что я стояла к этой цепочке ближе всех. Сначала была мысль — вырваться и побежать прямо на камеры, попытаться пробиться к журналистам. Потом я решила, что не надо: на 90 % вероятно, что поймают и изобьют, если не здесь, то позже, не под камерами.
Я просто стояла и смотрела. Мне хотелось крикнуть им: снимайте, снимайте и показывайте, какие мы на самом деле! Показывайте только правду. Покажите нас людям. Пусть знаю, что мы не отморозки и не откованные из стали герои. Обычные люди, как любой устроившийся на диванчике перед телевизором, из той же плоти и крови. Ваши соседи, коллеги, друзья и родственники! И нам было страшно до тошноты, и нам становилось плохо сутки за сутками на морозе, но мы все равно стояли до конца. И ни о чем не жалеем.
Я спросила ОМОНовца, который меня держал: «И тебе не стыдно? Ты же видишь, что мы не алкоголики и не наркоманы. Ты по возрасту мог бы быть моим братом».
Он не знал, что отвечать. Ощерился и рыкнул что-то неразборчивое.

 24 марта. На Окрестина 1. Белое и черное. «Живе ваша Беларусь?»
(Предупреждение: прошу прощения за большое количество ненормативных цитат из речи бойцов ОМОН)
 В автозак народу напихали столько, что можно было не бояться упасть в обморок от духоты — все равно падать было некуда. Кто-то молился, кто-то пел «Магутны Божа», пару человек тихо паниковали, но их успокаивали. На лавочках сидели по очереди самые слабые, кому было плохо. Кто-то в конце фургона, подальше от спецназовцев, умудрился позвонить на радио «СВАБОДА». Мы старательно заглушали звонящего песней и разговорами.
Время от времени ОМОНовцы от двери принимались орать: «Так! Поймали тишину! Молчать! А то будете сейчас по автобусу летать! У кого увижу телефон — кровью с…ать будете! Эй ты, дед, руки поднял! Чтоб я видел твои руки!».
Потом автобусы куда-то свернули, еще раз свернули. По крыше и окнам заскребли ветки. Незнакомая женщина в панике крикнула: в лес везут!
— Ага, стрелять вас будем, — ухмыльнулся один из охранников.
Но кто-то сориентировался, сказал: наверное, привезли в спецприемник-распределитель на улице Окрестина.
Когда приехали, снова был крик: «Так! Выходить по одному! Лицом к стене!». Меня вывели одной из первых на этот белый, белый дворик. Грязно-белый снег, грязно-белые стены, прожекторы слепят глаза. Белые лица, огромные растерянные глаза людей. А небо стало черным, и в нем не было больше звезд. Черные тени плясали на белых стенах, черная форма ОМОНа вокруг. Люди выходили молча, слышен был только ор «бойцов», как перекличка, между собой: «Суки вонючие, революции им захотелось! Да от них воняет, как от бомжей! Алкаши, фу, сивухой несет! Наркоманы! Бомжи! Шлюхи! Всех вас надо над одной ямой расстрелять и закопать!».
«Руки к стене!» Меня толкают к белой стенке, такой холодной, что кажется, будто руки к ней сейчас примерзнут. Сзади «в затылок» ставят еще кого-то, и молодой парень становится рядом справа. «Стоять! Не оборачиваться! По сторонам не смотреть!».
Мне снова становиться страшно. Стоя руками к стене, чувствуешь себя полностью беззащитным, спина каменеет от напряжения, плечи и шею даже судорога сводит.
Может, я бы и заплакала там, в белом дворике. Но меня держали три самых прочных стержня, которые, оказывается, есть во мне, три самые ценные ценности, которые отковались за всю жизнь. Теперь точно знаю, что самое дорогое нажила за 24 года.
И первая из них — это сухая белая ярость, твердо сводящая скулы. Не та, от которой багровый туман перед глазами, а та, от которой мир приобретает небывалую резкость, слова становятся холодными, а взгляд сосредоточенным.
И вторая ценность— это были слова, которые я твердила, как молитву, потому что даже «Отче наш» там вспомнить было тяжело. Глядя в белую стену, на черную тень, я повторяла упорно, еле шевеля губами: я люблю тебя, люблю, люблю, люблю. И дальше одно имя. Все два часа. И стоять от этого становилось легче, сердце колотилось спокойнее.
А третий стержень — это неистовое, огромное желание запомнить всё, что творится вокруг, каждое слово, интонацию, каждый удар. А потом выйти из тюрьмы и рассказать всем, кому смогу, знакомым и незнакомым, в Интернете, в прессе, да просто на улице и в автобусе, рассказывать, пока будет голос.
 Физически они сильнее, несоизмеримо сильнее меня. Но слово — тоже оружие.
И я смотрела, слушала, запоминала. Как ОМОНовцы подошли к мужику из «Молодого Фронта», усатому, русоволосому, в защитной куртке, стоявшему у стены. Один из них этак буднично сказал: «Ну что, старый знакомый? Сейчас мы тебе покажем, что мы ОМОН, а не кучка пидоров». И коротко, без замаха саданул его в живот. Я повернулась и смотрела, пока на меня не рявкнули: «Лицом к стене!». Но лицом к стене, когда слышишь только отвратительные глухие звуки ударов, еще страшнее.
С другой стороны гоготали, видимо, проверяя документы у украинца. «Что, хохол, своего сала мало было, к нам приперся? На револю-юцию!».
Потом стали издеваться над каким-то стариком: «Смотрите, старикан-то обмочился! Обделался! Ха-ха! Куда тебе, дед, на митинг, все штаны мокрые! Смотрите, старичок обделался».
Рядом со мной ОМОНовец сказал парню тихо, почти ласково: «Что, прозрачное стекло, хочешь в страну вечной охоты?». Видать, обсмотрелся какого-то фуфла по телевизору.
Пару раз кто-то из спецназа, видимо, офицер, выходил на крыльцо и орал: «Ну что, уроды, «жыве» ваша Беларусь? Не слышу ответа!».
Все молчали, понимали, что провоцирует. За эти дни все мы отлично натренировались не отвечать на провокации.
По справедливости сказать, так поступали не все ОМОНовцы. Были такие, которым все это было явно не по душе: они просто молчали или даже вступали в нормальный разговор. Быть может, понятие «воинская честь» все же не окончательно стало пустым звуком в Беларуси. А может, есть просто человеческие ценности, которые не сломить даже спецназовской муштрой?

24 марта. На Окрестина-2 . «Я встану рядом с вами». Протоколы.
Переписав наши фамилии и отобрав паспорта, нас через пару часов стали группками заводить внутрь здания. Несовершеннолетних повели куда-то отдельно. Сначала пытались ставить лицом к стене, потом стен стало не хватать, и уследить за всеми было уже невозможно. Там было уже не так страшно: шум, теснота, на коридорах вдоль стен стоят люди, снуют туда-сюда менты и ОМОН, тебя переводят с этажа на этаж, возвращают обратно. Практически каждого из нас охранял ОМОНовец. Там, на коридорах, мы высматривали знакомые лица, передавали известия, пытались втихомолку позвонить родным на мобильники. Увидели несколько избитых парней. Под конвоем двоих ОМОновцев прошел парень, который был комендантом в палаточном городке; он еле переставлял ноги, лицо темное, губы плотно сжаты.
Мы разговаривали с охранниками: в наших легких еще бродил воздух Майдана. Мы показывали им наши запястья, просили убедиться, что мы не наркоманы. Требовали хором алкогольной экспертизы в присутствии свидетелей. При мне НИ ОДНОГО человека на экспертизу не увели.
Это был редкостный случай понять, как мыслят и чувствуют те, кто оказался на другой стороне баррикад. Мы старались этот случай не упустить. В сотый раз отвечали на одинаковые расспросы конвоиров: нет, денег нам никто не платил. Нет, спиртного и наркотиков в лагере не было. Да, многие из нас имеют красные дипломы престижных вузов и хорошую работу.
В глазах у многих охранников была только одна эмоция — удивление.
—Тогда зачем вы туда пошли?!
Мы снова и снова говорили о лжи, фальсификациях, тоталитаризме. О правах человека и экономике. О том, что нельзя мириться с нарушением закона и исчезновением людей. Реакция была самая разная. Одни пытались заткнуть нам рот, другие молча слушали, третьи принимались спорить.
Один ОМОНовец выдал по поводу выборов гениальную фразу:
— Ну, понятно, что 10-15% Лукашенко приписали. Но ведь и на самом деле процентов 60 за него проголосовали, а это большинство!
Другой охранник сказанул еще круче. Я сказала ему, что неестественная экономика, которой не дают развиваться по законам рынка, рано или поздно рухнет, и пусть тогда они вспомнят мои слова. Этот парень на полном серьёзе ответил:
— Ну, если это произойдет, я уйду из милиции и в следующий раз сам стану рядом с вами на площади!
У одного из охранников я спросила:
— А если завтра на площадь выйдет двести тысяч, и вам прикажут стрелять в людей, — вы будете стрелять?
— Да, я выполню приказ.
— Сомневаться не будете?
— Нет.
Комментарии излишни.
Часов в 10 утра, наконец, завели меня в кабинет — составлять протокол. Там этих писарей милицейских было больше десятка, и каждый «трудился». У меня спросили только имя-фамилию, где учусь и где работаю. Дальше протокол писался со слов того ОМОНовца, который меня привел.
Оказывается, ко мне два раза подходили сотрудники милиции и вежливо просили покинуть площадь (ага, прямо-таки умоляли! ).А потом еще персонально предупреждали. А я, дескать, знай себе махала руками и кричала «долой Лукашенко!».
Это все больше походило на фарс.
В протоколе я написала, как все было на самом деле, но это, похоже, никого не впечатлило.
— На площади были?
— Была!
— Тогда подписывайте!
За соседним столом спрашивают какого-то парня, лет 26:
— Где учитесь, работаете?
— Белорусский государственный университет!
— Факультет, курс?!
И тут парень гордо выпрямляется и с достоинством заявляет:
— Я вообще-то, знаете, там преподаю!
— Так и запишем!
— Пишите, пишите!

24 марта. На ОКРЕСТИНА 3. Легенды. Невидимка в валенках. Синий “Фольксваген”
После протоколов у нас отобрали сумки и мобильники и затолкали в большую камеру с двухэтажными нарами. Те несколько часов, которые мы там сидели, люди лихорадочно рассказывали друг другу все, что они видели и слышали на Площади.
Оттуда, я думаю, пошло гулять немало крылатых, уже полулегендарных рассказов.
Например, о знаменитом дедушке-ветеране, который неведомо каким способом сумел пронести на площадь две пары валенок, да еще и с калошами. На одном валенке синенькими нитками было вышито «Свобода».
С этими валенками потом вышла, как рассказывают, очень интересная история. Ту самую пару, со «Свободой», одела в последнюю ночь какая-то девушка, чтобы не отморозить ноги. Во дворике на Окрестина ее поставили у самой стены рядом с задержанным журналистом-канадцем. За ними «в затылок» стояло еще довольно много людей. Шум, гам, людей по одному, по двое начинают отводить в здание, чтобы составлять протоколы.
И тут девушка говорит:
«Надо снять валенки и одеть ботинки, а то снимут нас на камеру и станут говорить: вот какие бомжи собрались на площади — в валенках».
Она аккуратно снимает валенки, прячась за спины, достает из рюкзака свои ботинки, ногами на снег — и переобулась. А валенки тихонько ставит у окрестинской стены.
Когда почти всех уже увели, у стенки остались стоять канадский журналист и… валенки! Тут милиционеры засуетились. Они никак не могли взять в толк, откуда там взялись валенки. Кто-то сбежал и бросил их, чтоб не мешали? Или это невидимка стоит в валенках? Все так страшно серьезно, а тут — одинокие валенки, поставленные к стенке…
Один из милиционеров предложил канадцу, чтоб тот забрал эти валенки с собой как сувенир на память о Беларуси.
 Как мы узнали потом, талисман из валенок получился, прямо сказать, никакой: вляпали канадскому гражданину в белорусском суде 15 суток. Кстати, позже я встречала парней, которые с ним сидели. Говорят, держался посланец северной державы очень неплохо. Единственное, что сказал после суда: «Я за несколько дней увидел здесь столько нарушений прав человека, сколько не видел за предыдущие 20 лет».
 В камере на «Крестах» (так с чьей-то легкой руки мы начали называть приемник-распределитель на Окрестина) я впервые услышала замечательный анекдот:
В ночь на 23 марта милиция останавливает машину на подступах к Октябрьской площади. Досматривают машину. Милиционер водителю, грозно:
— Еду, горячий чай, теплые вещи везете?
— Нет, нет, упаси Боже!
 —А что везете?
— Да так — сигареты, наркотики, водочка…
— А, ну, проезжайте, проезжайте!
Еще одну «автомобильную» историю рассказали очевидцы. В те дни ГАИ запрещало легковым машинам останавливаться на Площади. А если кто, проезжая, сигналил демонстрантам, тут же фотографировали машину и записывали номера. Чуть подальше останавливали и проверяли права.
И вот, проезжающая легковушка сигналит лагерю. Мгновенно подскакивает ГАИшник, машет палочкой, тормозит эту машину буквально через 300 метров, возле Нулевого километра. Водитель спокойненько подчиняется, выходит и протягивает постовому документы.
А в это время с заднего сидения легковушки выбирается мужик с огромной сумкой и радостно чешет прямиком в оцепление.
Интересно было вспоминать, как люди проносили палатки. Но эти ухищрения мы пока описывать не будем.
Может, еще пригодятся…
Там же, на Крестах, мне рассказали историю о Секретаре БРСМ. «Герой нашего времени, вполне поверивший сообщениям БТ и газет, в искреннем возмущении приехал на площадь посмотреть на «гнусных уродов», «укуренных отморозков». И чем-то не понравился товарищам из спецназа. Когда ему заламывали руки, он орал: «Что вы делаете?! Да я же секретарь БРСМ! Да я же сам за Лукашенко голосовал!». Однако ни ментов, ни судью, это особо не тронуло. Дали болезному 10 суток и отправили сидеть в камеру с «политическими». Ребята старались относиться к нему терпимо и с пониманием: все-таки их много, и они все вместе, а он один....Но, говорят, было ему всё-таки очень не по себе.
 Так мы сидели и развлекались историями. А еще — пели, потому что иначе некоторые могли и заплакать. Особенно девочки — студентки 1-2 курсов. А таких хватало. Они думали о том, что скажут им родители и как жить дальше, если их отчислят. Мы им рассказали, что совет ректоров польских университетов принял решение: всех отчисленных студентов из Беларуси принимать доучиваться в Польше. Там даже организован специальный фонд имени Кастуся Калиновского.
— Так что не реветь, студенты! Доучитесь в Варшаве!
Но каждый понимал: Варшава, это, конечно, неплохо, однако уезжать из страны никому не хочется. И непонятно, как потом возвращаться обратно. Будет ли действовать в Беларуси диплом европейского образца? Не окажутся ли эти девочки ненужными своей Родине?
 Где-то после обеда (в смысле, обеденного времени, потому что кормить нас, естественно, никто не стал) лязгнул в двери замок.
— На выход! Всем стать лицом к стене!
 Странно, но после какого-то раза перестаешь воспринимать такие вещи как нечто неестественное, отвратительное. Психика, спасая свою целостность, адаптируется к ненормальным условиям. Командуют — становишься. И сам пугаешься своей тупой готовности подчиниться.
— Сейчас мы вас отведем в автобусы!
— Куда вы нас везёте?!
— Куда-куда? На суд!
Идем по какому-то коридору, спускаемся в еще один внутренний дворик, где стоят автобусы. Стекла выше половины затемнены, на них наклеена темная пленка. В автобусе четверо ОМОНовцев с дубинками и газовыми баллончиками.
— Сидеть тихо! В окна не высовываться, не кричать!
Мы притихли. И вдруг кто-то показывает на забор: над ним высовывается человек с фотоаппаратом.
— Журналисты! Нас ждут журналисты! — выкрикивает кто-то. Лица в автобусе приметно веселеют.
Выезжаем за ворота и сразу как вспышка в глаза: у ворот стоит толпа, человек с полсотни. Стоит уже явно далеко не первый час.
— Там моя мама! — отчаянно кричит, вскакивая на ноги, девчонка-первокурсница. Автобус взрывается криком. Мы вскакиваем, приникаем к окнам там, где они прозрачны, колотим ладонями по стеклу, машем руками. Рев ОМОНовцев никого не останавливает. Там, снаружи, под колеса летят цветы.
На повороте наперерез автобусу кидаются люди. Мелькают фотоаппараты, камеры. Кто-то рядом плачет, но это скорее слезы радости.
Это было очень важно: почувствовать, что мы не остались один на один с Системой, что нас поддерживает множество людей, что нас не оставят в беде. Это было не менее важно, чем вода или еда. А может быть, на тот момент даже и более.
Сразу же на выезде, не успели мы вывернуть на улицу, за нами плотно пристроился синий микроавтобус «Фольксваген». Рядом с водителем сидела женщина с фотоаппаратом, и кто-то еще был на заднем сидении. Весь автобус зашептался: «Правозащитники, правозащитники». Мы махали им в заднее окошко, и они отвечали нам, высовывая руки из боковых окон. За микроавтобусом шла колонна из нескольких легковушек, одна девушка узнала среди них машину своих родителей.
«Фольксваген» в голове «погони» шел за нами очень аккуратно, плотно, ровно, не отставая на светофорах и поворотах, через весь Минск. Мы выглядывали в окна, несмотря на все окрики. Пару раз останавливались на красный свет бок о бок с городскими автобусами. Мы пытались как-то просигнализировать пассажирам, махнуть рукой. Бесполезно. Погруженные в себя, безразличные люди, непонимающие лица. Как будто они живут в каком-то другом городе, как будто не их коллег, знакомых, сограждан молотили вчера на Октябрьской! «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу!»
А возможно, они действительно НИ-ЧЕ-ГО, ничегошеньки не знали. Когда я думала об этом, у меня просто руки опускались. Но стоило глянуть на синий «Фольксваген», неотступно следовавший за нами, на старый добрый «Фольксваген», похожий на верного пса,— и тоска и страх сразу отпускали.

 24 марта (Первые сутки). Вечер. Ложь. Без воздуха.
Когда мы въехали за какие-то ворота, и за нами закрылась решетка, все подобрались. Невыспавшиеся, голодные, мы собирали силы и готовились выступить в суде. Однако сначала нас по очереди отвели в какие-то очень тесные каморки-карцеры, метра 2 на 2, без окна, с единственной деревянной лавочкой. В каждую набилось по 6-7 человек. Там мы провели часа 3, всё ещё не понимая, где находимся. На наши расспросы ни один милиционер не отвечал.
Что меня поразило больше всего в обычаях и нравах нашей пенитенциарной системы за все 10 суток — так это какая-то суетливая вороватость, подлая скрытность, привычка к вечной лжи. Обман, обман и еще раз обман: мы быстро поняли, что ни одному человеку в милицейской форме верить просто-напросто НЕЛЬЗЯ. Почему от нас скрывали, где мы находимся? Было в этом что-то от похищения: невозможно ни позвонить родным, ни узнать, куда тебя привезли. Как я выяснила позже, моя мама в тот день посмотрела новости на Белорусском телевидении, услышала официальное заявление, что всех девушек с площади отпустили домой, и успокоилась. Она свято уверовала, что я уже дома, пыталась дозвониться на мобильник. Меня давно умиляла эта наивная привычка верить нашему государству…
 Ближе к вечеру к нам прорвалась на несколько минут женщина-адвокат, Нина. Она быстро записала телефоны наших родных и обещала всем позвонить. Так вот, если бы не этот звонок, мама, наверное, десять суток металась бы, пытаясь меня отыскать.
От Нины мы и узнали, что суда сегодня не будет, а находимся мы в изоляторе временного содержания УВД Минского района, на бывшем Староборисовском тракте, а нынче — улице Франциска Скорины.
Не то чтобы это кого-то сильно шокировало… Основные радости знакомства с тюремной жизнью были еще впереди.
Выводят из клетушки по двое, тащат в камеры для досмотров. Заморенная девушка досматривает тщательно, приказывает раздеваться, ощупывает одежду, осматривает обувь. Молча сочувствую ей: это ж надо было учиться где-нибудь на юрфаке, чтобы угодить на такую собачью работу! Ведёт себя, однако, корректно и вежливо, обращается на «вы». Но две таблетки «Но-шпы» взять в камеру не разрешает. Объясняю, что без этих таблеток меня вскоре буквально скрутит морским узлом. Ноль реакции.
«Не положено!».
 Долго и дотошно составляет список мелочи в моем кошельке. Трудолюбивая попалась девушка. Чуть высунув язык, считает:
—Купюр номиналом 1000 белорусских рублей — две.
— Номиналом 500 бел. рублей — три…
А еще она считает сотки, пятидесятки и даже двадцатки. Удавиться можно! Старательно записывает «гривну украинскую, одну», завалявшуюся со времён большого путешествия через Молдову, Украину и Россию. И оттуда же — одну молдавскую лею. Записывает давно недействительный проездной питерского метро и немецкую коллекционную монету 1935 года. Уф-ф! Подписываю длиннющий лист. Чего только не валяется в моих карманцах!
На меня нападает какое-то нервное хихиканье. Юмор висельника, попытка защититься от ненормальной реальности. Юмор и легкая отстраненность, как будто все происходящее видишь в кино, — такое настроение защищает психику, как хорошая броня.
Лысый гэбэшник, в очках, в штатском, ведет меня по мрачному коридору, мимо тяжеленных темно-синих дверей. С первых секунд, как только я его увидела, он напомнил мне холодную ядовитую змею с тяжелым взглядом.
Забегая вперед, скажу, что первое впечатление меня не обмануло.
На пороге камеры останавливаюсь: глаза с трудом привыкают к полумраку. Накурено — хоть топор вешай, из сигаретного дыма выплывают человеческие лица и детали немудрящей «обстановки».
Итак, в камере есть:
«Санузел», одна штука. Назвать сие место «санитарным» можно только с особо злобным цинизмом. Видели вы когда-нибудь старый каменный туалет на обветшавшем вокзале? Дыра в каменном полу, в углу возле двери, отделённая от остальной камеры стеночкой в половину человеческого роста. Над дырой, на стене — трубка водопровода с двумя кранами — верхним и нижним. Из крана течет ледяная вода с сильным привкусом ржавого железа. Вот и вся «санитария». Окошечко в двери, называемое «кормушкой», открывается как раз напротив этого славного места, на уровне пояса. И значит, при каждом «посещении» между санузлом и дверью должна выстраиваться живая «стенка»: в охране-то одни мужики…
Окно. Напротив двери, в дальнем конце камеры. Поражает оно не меньше чем… с позволенья сказать, санузел. Я как-то традиционно представляла себе тюремное окно как «небо в клеточку». Но, как оказалось, небо, пусть даже и в клеточку, для нас недопустимая роскошь.
Из этого окошка неба не увидишь. Оно забрано не решеткой, а чем-то, напоминающим распрямлённый дуршлаг. Как будто взяли металлический лист и набили в нем маленьких круглых дырочек. В них еле пролезет тонкий карандаш. Что за этим листом, какое там стекло — разглядеть невозможно.
Под окном располагается лежак. Он напоминает сцену в маленьком сельском клубе — деревянное возвышение, мне где-то по колено, от стены до стены, занимающее чуть меньше трети камеры. Голые доски, но это, конечно, лучше, чем спать на ледяном каменном полу. Гуманизм…
И больше ничего: голые стены, голый грязный пол. Дырочки «окна» не светятся — значит, уже вечер. Единственным источником света становится тусклая лампочка. Она торчит над дверью, за мелкой решеткой вентиляционной отдушины. Свет у неё омерзительно желтый и режет глаза. Зато горит круглые сутки. Наверное, количество должно переходить в качество…
Все это мы еще изучим, промеряем вдоль и поперек. А пока я смотрю на лица, выплывающие из сизой сигаретной полутьмы. Пол слегка покачивается под ногами: наверное, я сильно устала.
— Ты с площади?
— С площади.
— Жыве Беларусь!
— Жыве!
Навстречу мне со «сцены» поднимается девушка, чтобы потесниться, и я не могу сдержать улыбки. Вот где она всплыла, вторая пара легендарных валенок с Майдана! В них утопает симпатичная рыженькая Юля Ахмадеева, студентка факультета международных отношений Международного гуманитарно-экономического института. В процессе знакомства к ней быстро приклеилась кличка «Дипломат в валенках».
Кроме Дипломата, у нас в камере получили «профессиональные» клички:
Художник — студентка Глебовского училища Настя Чеховская.
Фотограф — высокая, худая, чернявая, очень громкая Ирка Завадская.
Экономист — Таня Дедок, Белорусский государственный экономический университет,
Медик — Вика Сахарчук, Белорусский государственный медицинский университет.
Нас всех еще переполняют воспоминания о пережитом штурме. Пытаемся восстановить подробности. Выясняется удивительная вещь. У многих из нас остались в памяти лишь какие-то фрагменты, из которых никак не склеивается цельная лента воспоминаний. Провалы между фрагментами — от нескольких секунд до нескольких минут. Кто-то не слышал крика в микрофон. Кто-то в упор не помнит, как его запихивали в автозак.
 В психологии это называется «состояние аффекта».
 Наша Медик осторожно ощупывает свой подбородок.
— Посмотрите, как это выглядит?
Мы смотрим. Молчим. Даже в полумраке камеры выглядит «это» плохо. Во время штурма ОМОНовец выбил у Вики из рук термос с крутым кипятком. Профессионально, как выбивают оружие у особо опасного преступника. Она едва успела вскинуть голову. Можно сказать, повезло: большая часть лица цела. Но подбородок все-таки обварило.
— Девчонки, волдыри есть?
— Есть.
Весь подбородок красный, среди этой красноты надулись еще и какие волдыри! Что-то лопнуло и сочится бесцветной дрянью. Конечно, это надо обработать. Принцип «врачу, исцели себя сам» не проходит: в камере нет медикаментов. Вика решительно встает и стучит в дверь.
— Вызовите врача!
— В изоляторе временного содержания врач не положен!
— Мне срочно нужна помощь!
— В таких случаях мы вызываем скорую
— Тогда вызовите «Скорую»!
— Сейчас пойду, доложу начальнику.
Через час мы снова начинаем молотить в дверь. Список нуждающихся во врачебной помощи пополнился: у Насти начался сильный приступ гастрита.
— Вызовите скорую!
— Я же сказал, доложу начальнику. Начальник разберется.
Еще через час приходит начальник тюрьмы.
— Чего вам надо?
Мы в очередной раз требуем «Скорую». Был бы кто с астмой или сердечным приступом — за это время десять раз умер бы.
Через 3 часа долбления в двери и криков приезжают врачи. Настю и Вику забирают в больницу. Обгорелыми спичками на клочке бумаги мы нацарапываем им телефоны друзей. Попросить в больнице телефон. Позвонить такому-то. Передать, где мы находимся. Сказать, чтоб не волновались..
Все, кто сильно кашляет, тоже просятся на осмотр.
Меня слушает хмурая женщина. Я рассказываю ей про Площадь. Она прерывает меня :
— Зачем вы хотите разжечь войну?!
Как говорится, «так великого комбинатора еще никто не называл…». Этот тезис даже мне в новинку. Значит, протестовать против лжи нарушения законов есть разжигание войны? Театр абсурда…
Диагноз: Белорусское телевидение. И значит, надо пользоваться случаем, рассказывать правду. Хотя бы так — глаза в глаза, кому сможешь. Если не переубедить, то хотя бы заставить усомниться и задуматься.
 Тюремные реалии подогнаны под одно требование: сломить волю. Напугать. Подчинить.
Вечерний обход часов в 11 ночи. Всех выводят из камеры, строят у стены и проводят перекличку. Еды по-прежнему нет, но есть никто не хочет. А вот спать… После обхода уже подумываем, как бы нам вдвенадцатером уместиться на «сцене». Но дверь снова открывается. На пороге — несколько людей в форме, начальник тюрьмы, охранники.
— Вставайте, сейчас будем пальчики откатывать!
Не сразу доходит, что это означает дактилоскопию. Мы в растерянности. Разве мы уголовники? Идти или нет?
Это уже потом нам объяснят, что до суда брать отпечатки у задержанных они не имели права. А сейчас начальник тюрьмы угрожает:
— Кто пальчики не откатает, все 10 суток передач получать не будет!
Врет, конечно. Не сразу, но получит свои передачи единственная «забастовавшая» камера, где сидели умные женщины в возрасте. Но мы-то этого не знаем. Мы представляем себе 10 суток в холоде, на голых досках, без еды и, пардон, туалетной бумаги.
Все-таки идем. Хотя сейчас я уверена, что следовало отказаться.
Снятие отпечатков превращается в получасовую отвратительную процедуру. Нас фотографируют в профиль и анфас, будто зэков, с какими-то гадостными полосатыми номерочками в руках — ну просто как в кино! Снимают на камеру, задают вопросы.
Я начинаю понимать, что весь этот аттракцион в стиле ГУЛАГа имеет скорее психологическое, чем практическое значение. В очередной раз горестно жалею, что не пошла получать второе высшее образование на юрфак. Четкое знание своих прав — вот чего нам не хватает. И ОНИ этим пользуются — нагло и бессовестно.
В камере с руганью пытаемся отмыть с ладоней черную едкую краску. Вода в трубе над санузлом — просто ледяная. С остервенением тру ладони.
После всего этого долго не можем успокоиться. Наконец накопившееся изнеможение берет свое. Народ начинает валиться на «сцену» и засыпать. Не снимают, а наоборот, поплотнее застегивают куртки: по камере вовсю гуляет холодный сквозняк, от пола тянет морозцем.
Засыпающим я пою колыбельные, которые на самом деле совсем не похожи на колыбельные: первая из них — это «Идиотский марш» Олега Медведева.

Кругом зима, опять зима, снега черны, как всегда
Они привыкли растворяться во тьме.
Кругом чума, опять чума, твои пусты города —
Они привыкли плыть по этой чуме…
И кто-то может слушать Боба, кто-то — «Ласковый май»…
Почем пророки в идиотском краю?
Гитару брось и бабу брось, и как жену обнимай
Обледенелую винтовку свою.

Который год скрипит земля, но мир светлее не стал,
Тебе всё это надоело — и вот
Поет труба, присох к губам её горячий металл:
Она друзей твоих усталых зовет.
И ты был слаб, и ты был глуп — но все мосты сожжены,
Их не вернуть, они не смотрят назад.
И ты встаёшь, и на плечах твоих рассветы весны
Как генеральские погоны, горят…

«Марш» длинный, а потом еще несколько песен на стихи Владислава Крапивина. Почти все слушатели уже вытянулись на досках и закрыли глаза.
Забавно: песни, которые я люблю уже очень-очень долго, оказались написанными как будто сегодня, как будто в этой камере, как будто после Площади.
 Долго сижу и смотрю на спящих: не могу взять в толк, как мы все здесь уместимся. Кристина будит всех и командует сдвинуться, люди ложатся очень плотно на бок, прижимаются друг к другу. И все равно — хоть плачь — все выдохнули и максимально сплющились, а двоим места не хватает.
Мы отодвигаем от стены Любу Титову — маленькую худенькую девочку, черноволосую, с огромными черными глазами, как у византийских святых. У нее очень нехороший кашель — глубокий, надрывный. Не стоит ей лежать всю ночь, прижавшись спиной к холодной стене.
Через 6 дней и у меня будет такой кашель, как, впрочем, у доброй половины девчонок. Но и тогда будут находиться люди, которые отодвинут меня и лягут спиной к стене.
Две девушки, которые не вместились, ложатся сверху, поперёк ног. Я засыпаю, будто проваливаюсь в темноту, — ни снов, ни страха, ни-че-го. Последнее ощущение: хочется пить, но вода из крана над «санузлом» внушает отвращение даже дистанционно. Не встану…
То, что случилось в эту ночь, потом будет сниться мне еще не раз. И каждый раз я буду подскакивать в холодном поту.
Среди ночи я проснулась оттого, что начала задыхаться. Грудь сдавило удушье, воздуха как будто не стало, нечего было вдохнуть. Я в ужасе открыла глаза: режущий, тоскливый свет лампочки пробивался как сквозь желтое облако хлора. И тишина, тишина и панический страх… Неужели в камеру пустили газ?! Почему никто не чувствует?! А может, все уже умерли? Я спросонок начала тормошить соседей. Несколько девчонок, которые еще не крепко спали, подскочили, стали меня успокаивать. Тут наконец-то я смогла вдохнуть, поняла, что это что-то прихватило меня одну, а с остальными все в порядке. Но еще полчаса не могла заставить себя лечь обратно. Мне казалось, как только лягу, тут же стану снова задыхаться.
 Не одну ночь потом, даже на свободе, я просыпалась от приступов удушья, и мне казалось спросонок, что желтые круги в глазах — это желтые лампочки.
 
 25 марта (Вторые сутки). «Гэты горад будзе наш”. Белый тюльпан
 С утра сыграли в «снежный ком», более-менее выучили, как кого зовут, кто где учится. Беседуем, спорим на политические темы, периодически скандируем «антиправительственный», если верить протоколам, лозунг «Жыве Беларусь!». Поем. Стоит начать — и подхватывают все камеры. переполненные «политическими»! Споет одна камера — другая ей аплодирует и орет: «Мо-лод-цы!». Тюрьма гудит, как гулкий корпус гитары. Открывается дверь:
—Ну вы совсем уже обнаглели! «Черемухи» нюхнуть захотели?!
 Непонятно, почему в дневное время нельзя петь. Но молчим: зачем зря злить и провоцировать? И в этом молчании слышим, как в камере напротив запевают:
Калі раптам адчуеш камунальныя пахі
І жыццё цябе возьме ў пятлю,—
Зразумееш тады, што тры чарапахі
Па-ранейшаму цягнуць зямлю!
 Утихомиривать бесполезно. Это как моровое поветрие. Либо всех избить до полусмерти, либо просто делать вид, что ничего особенного не происходит. Люди в форме выбирают второе. Хоть и маленькая, но победа.
С прискорбием обнаруживаем, что половина «сидельцев» не знает песню НРМ «Одзирыдзидзина». Разучиваем её так, что дрожат стены:
Мы закрычым: “на абардаж!”
І гэты горад будзе наш!
 Что там происходит, в этом городе? К вечеру нарастает нервное напряжение. Мы знаем, что сегодня планируются массовые шествия. У каждого из нас на свободе — друзья и родные. Я думаю, что мои друзья — не из тех, кто будет отсиживаться по домам. А в особенности — тот человек, который слышал в 3.15 ночи мое дыхание сквозь стиснутые зубы и — «нас, кажется, сейчас будут брать», — описание штурма и крики. А потом — равнодушный мелодичный голос оператора:
«Абонент выключен или находится вне зоны действия сети»…
И — все, можешь бессильно лупить кулаком в стену, жать и жать клавишу вызова на мобильнике, ненавидеть ни в чем не повинный равнодушный голос…
Информация — вот чего нам не хватает еще больше, чем света и воздуха. К вечеру хотелось просто лезть на стенку. Стучим в дверь, упрашиваем охранника: «Только скажите, что происходит в городе?! Ну хоть полслова, ну неужели вам трудно? Никто не услышит!».
Охранник кривится.
—Ничего там не происходит! Все тихо, спокойно. Пришли на площадь 300 пьяных подростков, за ними приехали родители и разобрали всех по домам.
Явно врет, и врёт неумело. Мы настораживаемся: если врет, значит, есть что скрывать.
В обед приносят еду, но, глянув на эти вонючие котлетки с прозеленью, мы принципиально отказываемся. Ничего, уже начали носить передачи, проживем! Это было почему-то очень важно: в рот не брать тюремной еды. Из того, что там давали, мы брали только кипяток и иногда чай — мутный, с отвратительным привкусом, наводящим на самые нехорошие мысли.
Каждую передачу встречаем криками и аплодисментами. Судя по выражению лиц охранников, там, у ворот, стоит толпа желающих. Вот только жаль, мало кто догадывается передать теплые вещи или спальник.
Кто-то из девчонок, получая передачу, вскрикивает: «Ой! От кого это? Фамилия-то незнакомая!». Такая-то-такая-то, пенсионерка, проживает на проспекте Машерова.
Мы стараемся заучить адрес, чтобы потом позвонить и сказать «спасибо».
В одной из первых же передач, 25 марта, мама сумела отправить мне белый тюльпан. Редчайший случай: его разрешили передать. Вообще цветы приносили многие люди, но передавать их было запрещено. Наверное, цветы теперь — тоже «оружие оппозиции».
Не знаю, как уж маме удалось уговорить принимающих. Но она все-таки педагог высшей категории, моя мамочка. И вот — в нашей камере, на узеньком каменном подоконнике красуется белое диво. Мне кажется, что от него редеет полумрак в камере. Украдкой то и дело поглядываю: он настолько «не отсюда», что, кажется, вот-вот исчезнет, как призрак.
День кончается, а информации все нет. Остаётся надеяться, что все наши близкие живы и на свободе. Впервые чувствую, что мы в ответе за тех, кто пошел за нами.

26 марта (Третьи сутки). 45 тысяч. Happy birthday.
Этот день, как и предыдущий, начинается для меня с зарядки. Зарядка — нечто принципиальное, вроде решения не есть тюремной еды. Пока смогу — буду делать. Качать пресс, отжиматься, приседать.
Весь день мы ищем в передачах записки. Одну нашли в шоколадке, а еще одна была написана в книжке Стивена Кинга. Карандашом, между строчек, торопливым бегущим почерком. Мы читаем ее вслух.
«Доченька, держись! Мы все с тобой. Вчера в Минске был огромный митинг. На улицы вышло 45 тысяч людей. Люди пытались пройти к приемнику на Окрестина. На проспекте Дзержинского была драка».
5 минут после этого камера ревет во все горло «Жы-ве Бе-ла-русь!».
Действительно, «жыве».
Мы начинаем проситься на прогулку: очень хочется увидеть небо. Несколько соседних камер тоже скандируют: «Гу-лять!». После долгих просьб и переговоров нас-таки выводят во внутренний дворик. Он окружен бетонными стенами и сверху накрыт решеткой. Но все-таки — небо! Воздух!
На снегу замечаем надпись, вытоптанную теми, кто гулял до нас.
«На улицах было 45 тыс. 1 парень погиб».
Возвращаемся в камеру будто пришибленные. Надеемся, что это только пустые слухи.
После обеда мы узнаём от словоохотливого охранника, что в соседней камере есть именинница. Кому-то привалило счастье отмечать за решеткой девятнадцатилетие.
10 минут уговариваем милиционера передать имениннице нашу главную ценность — тюльпан. Он мнется, боится, что его накажут. И все-таки передает, прямо в пластиковой бутылочке из-под минералки.
Мы слышим аплодисменты, выстраиваемся возле двери и во всю силу голосим «Happy Birnhday to You». Жаль только, имени не знаем…
Завтра суд, но это как-то мало волнует. От нас ничегошеньки не зависит. Подозреваю, что сейчас те, кто на свободе, волнуются куда больше нас.
Изначально настраиваемся на 15 суток. Если дадут меньше, пусть это лучше будет «приятный сюрприз».

27 апреля (Четвертые сутки). Суд. 80 искалеченных ОМОНовцев. Милинкевич с народом.
С утра в камере суматоха. Приводим себя в порядок: не хочется выглядеть на суде плохо. Из 4 своих свитеров выбираю самый приличный, хотя и самый холодный. Решила «рискнуть здоровьем»: мою голову под ледяной водой. Кожу под волосами сводит болью — так холодно.
Долгая, муторная погрузка в автобусы. Опять за нами, как на поводке, бежит верный синий «Фольксваген». Только в этот раз везут не через город, а через кольцевую дорогу. Это вызывает ехидное хихиканье: «Что, боятся, что отобьют?».
Когда прибываем на место, наш Медик показывает в окно:
— А вот и мое общежитие! Вон, мое окно, справа!
 Суд Ленинского района заседает во Дворце правосудия, рядом с мединститутом. Ирония судьбы…
Опять каменные карцеры-«туалеты», по 5-6 человек в каждом, и ни окна, ни лампочки не предусмотрено. Ладно хоть, двери в них полностью не закрывают. Высматриваем знакомых среди проходящих мимо людей, которых по двое выводят на суд.
Охранники рассказывают, что приговор сильно зависит от того, к какому судье попадешь.
— Если мужчина, то нормально. Он дает 4-7 суток. А вот баба тут есть одна, так она знает только два срока — 10 и 15 суток.
Естественно же, я попадаю к этой самой «бабе». Кому не везет — так с детства. Судья Протосовицкая Н.В. судила исключительно девушек и меньше 10 суток не давала.
В ожидании суда мы дискутируем с очередным охранником. Не зная, как опровергнуть наши аргументы, он выкладывает, как последний козырь:
— Да ваши же — звери! 25 марта покалечили 80 ОМОНовцев!
Челюсть у меня отвисает до полу. Сначала пытаюсь представить масштабы такого побоища. Потом становится смешно: чем же их покалечили — цветами, что ли? Через полдня я узнаю, что даже официальная пресса — и та назвала цифру всего лишь в 8 пострадавших спецназовцев.
(Много позже, уже на свободе, я просмотрю видеозаписи этого столкновения. И пойму: то, что было у нас на Площади,—ещё цветочки… Толпа, текущая по проспекту Дзержинского, чтобы возложить цветы у тюрьмы на Окрестина. Девчонки и парни с гвоздиками, взявшиеся за руки. Пенсионеры. Священники. И железная стена, перегородившая им путь, грамотно, в самом узком месте проспекта, под мостом, там, где с обеих сторон—высокие откосы и глухой забор. Ловушка! Стена щитов не просто стоит— она начинает с грохотом двигаться на демонстрантов. А люди-то не отступают! Вот оно где было, настоящее мужество. Толпа сталкивается со стеной, причем людей на переднем фланге не намного больше, чем спецназа. И дальше мелькают беспорядочно кадры: лица девчонок, зажатых щитами. Худенький священник, упирающийся спиной в щит,— пытается своим телом остановить стену. Лицо Павлюченко, как всегда, улыбающееся. Какой-то старик падает на землю, и трое совершенно озверевших спецназовцев изо всей сил бьют дубинками лежащего. Пожилая женщина с сумочкой кидается под дубинки, хватает солдат за руки. Подбежавшие люди пытаются закрыть этого человека собой.
По другому упавшему, не сбивая строевого шага, проходит строй ОМОНа в бронежилетах. На видеозаписи можно различить, как на тело наступают ногами. Потом на этом месте строй подастся назад, образуя «волну». И пройдет по нему как минимум еще раз. Кто-то кинется карабкаться на откосы— таких будут догонять, хватать за волосы или шиворот, лупить дубинками. Задние ряды, когда разберутся, что происходит, кинутся врассыпную. Людей будут перехватывать и арестовывать более чем в 2 километрах оттуда— в районе метро «Немига».
Все это ЗАДОКУМЕНТИРОВАНО видеосъемкой и фотографиями. Каждое слово. Доказательства есть. Но когда мы наконец предъявим обвинения?)
Заседание суда напоминает фарс. Люди, которые уже в нем поучаствовали, передавали: те, кто говорит по-белорусски, требует адвоката, пытается «качать права», неминуемо получает по максимуму. Так и есть: вот отхватила 15 суток хрупкая «белорусочка» Инна.
Становлюсь за деревянную трибунку, до смешного похожую на университетскую кафедру. От этого сходства как-то спокойней на душе.
Будем валять дурака: все равно пламенные речи здесь услышат только менты, правозащитники и корреспондент агентства «Рейтер».
Мне зачитывают рапорт милиционеров, которые якобы наблюдали, как я размахиваю руками и выкрикиваю лозунги на Площади.
— Признаёте ли вы свою вину?
— Нет. Лозунги я не выкрикивала, и руками не размахивала. Может быть, господа милиционеры ошиблись?
— Ну, на площади вы были?
— Была!
— (Пишите: свою вину признала) А что вы там делали?
— Чай пила.
— И часто вы ходите пить чай на Октябрьскую площадь в три часа ночи?
— Да нет, только в последнее время что-то зачастила…
 Наконец-то я становлюсь счастливым обладателем срока в 10 суток за нарушение статьи 167 ч.1 КоАП РБ и загадочного протокола, где обо мне сказано: «Уроженка г. Украины». Конечно, не все любят Украину, но чтобы настолько…
Выходя с заседания суда, в коридоре лицом к лицу сталкиваюсь с Александром Милинкевичем. А.Ми с народом: один из его сыновей получил, как говорят, 15 суток. Улыбаюсь ему как можно бодрей. Поменьше бы он мучился угрызениями совести! Не он нас позвал ставить палатки, не ему и мучиться виной. Сами пришли, сами скандировали в ответ на осторожные предложения разойтись— «За-ста-ем-ся!». ТАКИЕ решения каждый принимает только сам. Так что нечего ныть, будто он нас предал и бросил. Если б его загребли вместе с нами, лично мне от этого бы нисколько не полегчало.
Все-таки хорошо, что А.МИ на свободе. Будь он в ночь штурма в городке, абсолютно ничего бы от этого не изменилось. Как показала история с Козулиным, у нас накидать по лицу публичному лицу — это раз плюнуть. А на свободе он сможет делать что-нибудь полезное.

28 апреля (Пятые сутки).
Самое важное событие дня (лично для меня) — мне наконец-то передали вожделенную ручку, тетрадь, книги! Начиная с этого дня, я вела записи в тюрьме. Вот они.
28 апреля. Ночь.
Полет нормальный.
Сейчас тихо, редкие минуты, когда я могу писать. Обычно вокруг стоит шум и гомон.
Сегодня мне стало интересно, что снится людям в камере? Девчонки говорят, ночь за ночью снится Площадь. Аресты снятся. Одной девушке приснилось, что ее пришли брать по уголовному делу, и она убегает, убегает, убегает…
Еще одной девушке снится, что в каком-то заброшенном доме мы с теми людьми, которые стояли в кругу, ставим какие-то опыты. И вывели огромных крыс, а они убегают от нас.
Хорошо, что кошмары меня пока не посещали. А вчера снилась река. Огромная, светлая, чистая, красивая. С множеством тихих заток и заводей, где купались дети, а взрослые катались на лодках. И над всем этим — чистое свежее весеннее Солнце. Оно дробится тысячами искр на воде и на молодых листьях.
Надо уходить в свои сны отдыхать. А солнца мы не видим. В камере вечный полумрак.
Камеру мы промерили спичечным коробком и Иркиным ростом. Вышло где-то 3,20 на 5,50. Значит, на лежаке от стены до стены на каждую из нас приходится полоска по 32 сантиметра в ширину.
Пытаемся сделать вешалку для полотенец. Мы разломали пластмассовую ручку, теперь стараемся ботинками забить хоть один обломок в дырочку в стене.
Ира, наблюдая за нашими попытками, саркастично замечает с лежака:
—Ручки кривые! Двоечники! И чему вас только в лагерях для боевиков учили?!
В отместку, по-детски наивными глазками глядя на нашего Фотографа, рассказываю любимую страшилку:
Мы вчера пришли из цирка
И пилой пилили Ирку.
Та орала и дралась
И обратно не срослась!
Ирка хохочет и пытается ухватить меня за ногу.
28 марта прошло довольно спокойно. В кои-то веки вечером нам стали давать кипяток для бытовых нужд. По 300-граммовой кружке на брата (пардон, сестру).
 Научила народ играть в «Контакт». Впереди еще большая культпрограмма: «Мафия», «Крокодил», «Ассоциации», конкурс анекдотов и баек на 1 апреля. И вчера, и сегодня по вечерам мы травим байки и хохочем так, что гудят стены. Разминаемся перед конкурсом.
Надо, действительно, как-то разнообразить занятия. А то все прошедшие дни норовят слиться в одну бесконечную череду. Тюрьма отупляет. Чтобы написать здесь «Утопию», надо быть несгибаемым Томасом Мором, канцлером Британии. Тут кроссворд-то тяжело разгадать…
Кстати, какие книги я здесь вспоминаю? Так странно: плечом к плечу с нами в этой камере — Ахматова, Гумилев, Мандельштам:
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны…

А еще Оруэлл, Пастернак, Солженицын, Шаламов.
Теперь я удивляюсь: как могли они, интеллигенты 30-х так стойко держаться в тюрьме? Мы по сравнению с ними — мелочь, зелень. Нас хотя бы не пытают физически. Хотя психологически, конечно, прессуют.
Вчера ночью меня прессанули довольно сильно, хотя не вполне удачно. Ночью будят, вызывают из камеры:
— С вещами, на выход! Собирайтесь домой! Суд пересмотрел ваше дело.
Не к чести моей сказать, на каких-то секунд 5 я поверила: сердце застучало тяжело и часто. Потом стало ясно: врут. Такое лицо было у начальника тюрьмы… видно, какие-то рудименты совести еще сохранились.
Следующая эмоция была — дикий страх, особенно, когда я увидела лысого человека в штатском, который единственный никогда не представлялся и не называл свою должность. Куда меня забирают ночью с вещами?! Уж не на допрос ли в пресловутую «башню святого Лаврентия», что на проспекте Скорины, напротив скверика с бронзовым Дзержинским?
— Девчонки, если меня действительно выпускают, я передам вам завтра передачу с книжкой Чехова! Если передачи нет — давайте знать на свободу любым способом, что меня забрали в ГБ!
Меня выводят в комнату для досмотров. Там сидят какие-то двое зеков. Все менты на пару минут выходят, я остаюсь с этими криминальными товарищами наедине.
Как не странно, это менее напряжно, чем общаться со спецслужбами. Зэки смотрят почти сочувствующе.
Потом заходит вся кодла, и лысый гэбэшник начинает на меня орать:
— Отдавайте мобильник, быстро!
Я сначала рефлекторно лезу в пакет, потом вспоминаю: мобильник-то отобрали при досмотре вместе с другими вещами!
— Он же в сумочке, которую забрали!
— Где мобильник, я спрашиваю?! С вашего номера только что прошел звонок!
Тут у меня вообще глаза на лоб лезут. Ведь у меня на балансе после задержания был уже глубокий минус, да и аккумулятор разрядился почти полностью.
Объясняю все это. Идет следующий наезд:
— У вас в камере есть мобильник! У кого?! Говори, быстро!
Тут до меня начинает кое-что доходить. Чистосердечно отвечаю, что нету — тем более, его и в самом деле нет, увы… Мне кричат:
— Мы тебе добавим еще 10 суток, если не скажешь. Говори, у кого в камере запрещенные вещи!
Тут даже до меня все окончательно доходит. У нас в камере ЕСТЬ «запрещенные вещи»: маленькое лезвие и шнурки в ботинках. Но я мотаю головой.
— Будешь сидеть еще 10 суток!
 Наконец меня прорывает:
«Если добавите суток — я буду голодать! Меня увезут отсюда на «Скорой», а там я уж найду кому и что рассказать! Или сдохну тут у вас к чертовой матери!».
Меня отправляют обратно в камеру. Вот тут-то, после всего, слегка сердце и хватануло. Зато приходит странное ощущение: забираешься под спальник на лежаке, справа плечо, слева плечо, — и на душе становится легко и спокойно. Все как надо. Ты среди своих.

 29 марта (Шестые сутки)
С утра зверски болит горло. Но «Скорую» вызывать не хочу. Как говорят, дни, которые отлежишь в больнице, в зачет нашего «срока» не идут. Значит, больница — это просто увеличение ареста: подлечишься — и снова в тюрьму?
К тому же, врачи «Скорой» забрали нашу Вику с обожженным подбородком в больницу, а там её чуть не отказались лечить, когда узнали, что она — с Площади. Замордованная медсестра средних лет вообще сказала: «Катись-ка ты на…, тварь! Сумела на Площади стоять, сумеешь и в тюрьме прожить».
Бедный, бедный зомбированный народ! Народ, который научили ненавидеть собственных детей.
А как бы не помешала сейчас врачебная помощь! На полу спать — даже если хорошо стелиться и застегиваться в спальник с головой — все равно чревато простудой. Там сильный сквозняк. Я вроде и не мёрзла — и все равно простыла. Надо держаться, еще не хватало разболеться.
Примерный режим нашего дня выглядит так.
В 6 утра охранники ломятся в дверь, требуют выбросить мусор. Кто то вяло подымается и, бормоча себе под нос что-то вроде «подобное к подобному», передает в дверь аккуратно завязанный мусорный мешок. Спим дальше. Через час приносят кипяток. С превеликим трудом поднимаются с мест человека 4. Дергаем остальных за ноги, они что-то бормочут и снова засыпают. На подносе — 10 кружек. Завариваем крепкий зеленый чай, заливаем для больных кипятком «Упсарин», заставляем выпить. После лекарства снова валимся спать. Иногда вместе с кипятком приносят в ведре горячей воды, и мы ожесточенно драим пол с шампунем и бактериальным мылом.
Часов в 10 утра — первый обход. Светят в камеру фонарем, выводят на коридор. Перекличка.
После этого, чуть только закроется дверь, неугомонная Ирка с закадычной подругой Яной охрипшими голосами они начинают орать:
И Дуремар, и Карабас
Им одурачены не раз…
Дальше первого куплета известной пародии на детскую песенку у них дело не идет, зато припев они скандируют с огромным удовольствием.
Дальше… дальше будут кроссворды, «Контакт», байки, рассказы о себе. В обед в окошечко постучится охранник, которого мы называем Петрович:
— Девочки, борщ со свеженькой капусткой и молодой бараниной!
И ему ответит хор нарочито тоненьких девичьих голосов, на мотив из «Бременских музыкантов:
— Ни-че-го мы не хо-тим!».
А вечером — очередной «концерт». В одной из соседних камер сидит девушка с оперным голосом: когда она начинает петь, все замолкают и слушают. Поем и мы у себя в камере. Вот наша «горячая десятка»:
«Одзірыдзідзіна”, НРМ
“Тры чарапахі”, НРМ
“Бел-чырвона-белы вожык-патрыёт”, Андрэй Хадановіч
“Прекрасное далеко”
“Крылатые качелі”
“Катюша”
“Надежда”
“Песенка мамонтенка Димы”
“Балада пра караля, які пакинуў свой трон”
“Рамонкі”
Потом ночной обход.После него, если дежурит наш Петрович, он иногда тихонько говорит в открытую «кормушку»:
— Держитесь, девчонки! Жыве Беларусь!

30-31 марта я дневников не вела. В ночь с 29 на 30 марта мне стало очень плохо. Температура, судя по ощущениям, была под сорок, ломило все тело, на грудь будто камень навалился, дышать было тяжело. Когда среди ночи Петрович открыл окошечко, я приподнялась и единственное что сообразила сказать:
—М-мне плохо!
Видимо, видок у меня был не очень. Охранник впечатлился и предложил (!) вызвать скорую. Когда я отказалась, милиционеры принесли мне кружку кипятку, антигриппина и каких-то антибиотиков (!). Сочувственно смотрели из дверей, как я выбиваю зорю зубами по краю кружки. И потом еще не раз в течение дня осторожно спрашивали:
—Ну, как ты себя чувствуешь?
Антигриппин. Антибиотик (в упор не помню название). Спать. Встаю с большим с трудом, поэтому о зарядке приходится забыть. Девчонки поят меня чаем и соком. Эти два дня почти не помню: почти все время вязкое дремотное забытье. Только к обеду 31 марта прихожу в себя.
Тюремные записи продолжаются с 1 апреля

1 апреля (девятые сутки) Один и мед поэзии. Песнь о Нибелунгах. Массаж.
Начиная где-то со вчерашнего вечера, в камере вошли в моду долгие рассказы на ночь. Если в первые сутки из всех просто перли впечатления, то сейчас стало гораздо тише. У тех, кто простужен, просто нет сил громко говорить. Игры надоели. И что самое плохое — недостаток света. Вонючая параша в углу, грязный пол, недостаток воздуха — это плохо. Но свет… этот прокуренный полумрак — вот что самое ужасное. Потому что в камере невозможно долго читать, очень трудно писать. Через полчаса у тебя начинают слезиться и болеть глаза. Еще через полчаса у тебя заболит голова — и делать уже ничего не можешь. Если бы не это — всё было бы гораздо проще. Книг мне принесли достаточно и все — любимые. Со мной в камере Крапивин, Короткевич и Танда Луговская. Упорно, отирая слезы с горящих глаз, перечитывала «Гуси, гуси, га-га-га!».
Мы стараемся по очереди читать вслух. Вчера полдня читали Короткевича — «Кніганошы», “Скрыпка дрыгвы і верасковых пусташаў”. Жаль, не было в камере «Сівой легенды” и «Ладдзі роспачы”. Вчера вечером, когда ложились спать, народ долго не мог заснуть и попросил рассказать сказку. Мы с Юлькой Болонкиной, долго перебивая друг друга, вспоминали нашу любимую сказку «Каменное сердце». А потом меня-таки уговорили: рассказала «Ладдзю Роспачы».
Вообще вчера был хороший день. Днем нам приносили кипяток. Удалось вытребовать прогулку — вторую за всё это время. Подышали свежим воздухом. Помню, меня поразило, насколько яркие были все цвета там, под солнцем. Все как будто светилось изнутри, аж слезились глаза. Фиолетовая куртка Любы была как ультрафиолетовая лампа. Непривычно четкие черты лица у всех. И синяки под глазами. И —воздух, много воздуха!
После улицы глаза долго привыкали к полумраку. Но до вечера все были бодрые и веселые.
А сегодня с утра всех что-то ломануло. Болят головы и суставы, нет сил на элементарные вещи — например, встать и отыскать на подоконнике витамины. Эта вялость — хуже всего. С ней надо бороться, заставлять себя хоть что-то делать, только не валяться, тупо глядя в потолок.
Сегодня утром попросили еще чего-нибудь рассказать. Что называется, девчонки сами нарвались…
Попросила всех представить, что мы находимся в средневековом замке, за окнами метель, впереди долгий зимний вечер. И пересказала, насколько смогла вспомнить, «Песнь о Нибелунгах». Народ слушал на удивление внимательно. Местами меня «забирало», и я будто воочию видела перед собой злые глаза Хагена, печальную и гордую Кримхильду, Зигфрида в роговой коже.
Потом немного вспомнила скандинавскую мифологию — рассказала про то, как бог Один добывал мед поэзии. Катя посреди рассказа заснула и приснилось ей, будто брат зовет её на какую-то ярмарку и говорит:
— Пойдем, там Один учит людей поэзии, и самые лучшие стихи будут воплощаться в жизнь!
 Под вечер Юлька Болонкина взялась делать мне массаж. Настоящий спортивный массаж! Такой жесткий, что я хохотала, ругалась и орала от боли на всю тюрьму. Охранники даже сбежались посмотреть, все ли мы живы… Зато как похорошело спине и шее…Так же повезло и Яне, а потом наша Юлька устала так, что у нее задрожали пальцы, и легла спать.

2-3 апреля.
Последние сутки проходили довольно-таки тяжело. Три раза спрашивали у охранников, который час. Катя жаловалась, что она не выдержит эти последние несколько часов, что они тянутся бесконечно медленно. Девчонки слонялись по камере, сидеть уже никто не мог.
Я постаралась успокоиться и представить себе, что меня ждут еще пять суток. Как Юлю Болонкину, которая лежит рядом с высокой температурой и кашлем, и грустно смотрит на наше нервное расхаживание по камере. Весь день читала книжку, даже когда слезились глаза. А под вечер люди стали отключаться и засыпать — те, кто был на это способен. Сначала Катька ныла, что ни за что не сможет заснуть, — а потом успешно свернулась под спальником и засопела.
Многие планировали не спать, общаться до 3 ночи, но это оказалось тяжело. В общем, когда охранники пришли нас выводить, они были в шоке! Вся «палата» крепко спала, как будто никто и не собирался на свободу. Нас еле растормошили.
Сборы в суматохе, прощание с грустно-грустной Юлькой, я еле собрала свои свитера и спальники, а одеяло оставила «в наследство».
Ожидание на коридоре, пока нам вернут изъятые вещи. Подписываю какую-то бумагу, что претензий не имею. Нас провожает начальник тюрьмы.
— Ну, девчонки, дай Бог вам больше сюда не попадать!
— До свидания!
— До 27 апреля! — машет рукой кто-то из девчонок.

3 апреля-13 апреля. Лампады. Сцепка.
Мы вышли на крыльцо, полностью уверенные, что встречать нас в 3 часа ночи никто не придет. Большинство девчонок даже не передавали информацию друзьям и родным, чтобы не беспокоить их перед понедельником. Решили, что не спеша пойдем к метро, подышим, посмотрим, как встает рассвет, пообщаемся.
Вокруг разлилась огромная глухая ночь, на фонарях висел сырой теплый туман, пахло свежей землей, дождем. Мы остановились перед крыльцом: хотелось повернуться лицом к дверям, только что закрывшимся за нами, и спеть что-нибудь эдакое.
И вдруг из-за угла показались — одна, другая, третья! — лампады и свечи. Они двигались к нам и показались мне сначала сияющим облаком. Потом я разглядела людей, которые их несли. Несколько десятков людей шли нам навстречу. Плеснули голоса, крик, смех, плач. Мы оказались в самом центре толпы, обнимались со знакомыми и незнакомыми людьми. В глаза ударили вспышки фотоаппаратов. Незнакомый дедушка тряс меня за плечи и что-то говорил. Я потом поняла, что, и взяла-таки у него алую гвоздичку.
А потом я увидела среди толпы Николая. Он стоял и смотрел на меня, свеча освещала его лицо очень ровным золотистым пламенем. И это было как рассвет, который только еще начинается, после долгой ночи.
После нас развозили по домам. Люди, приехавшие на машинах, бродили среди толпы и спрашивали, кому куда надо ехать, кого надо забрать. Незнакомые люди, приехавшие в ночь с воскресенья на понедельник, перед рабочей неделей, чтобы нас встретить.
Наверное, там, перед тюрьмой, впервые возникло у меня новое ощущение, которое потом никуда не исчезло, как родник, который не может пересохнуть даже в самую засуху.
 Оно росло с каждым звонком близких друзей и далёких знакомых, которые с тревогой спрашивали, как я себя чувствую после тюрьмы, и не надо ли чем-нибудь помочь. Оно пробивало себе русло, когда я слушала новые и новые рассказы:
- как в ночь захвата наши близкие поднимали друг друга с постели звонками и СМСками — и к 5 утра уже никто из них не спал.
- как друзья, знакомые и коллеги обрывали телефоны судов и тюрем, разыскивая нас. Неимоверными усилиями пробивались в залы суда и на свидания. Неимоверными ухищрениями передавали записки. Держали связь с правозащитными организациями и независимыми журналистами: информация распространялась со скоростью молнии. Подстраховывали нас, где могли, на работах, брались за наши срочные дела, успокаивали наших родителей. Знакомились друг с другом, часами стоя в очередях, чтобы передать передачу. Менялись адресами и телефонами. Организовывали каждый день передачи, договаривались, чтобы не нести одно и то же.
После рабочего дня ехали в магазин, закупать продукты. А на следующий день — утром или в обед — снова отправлялись к тюрьмам.
- как Пашка написал открытое письмо всем журналистам государственных СМИ, чьи электронные адреса нашел в Интернете. В этом письме он просил не лгать, рассказывать правду, вспомнить о совести. И подписал своим именем и фамилией.
- как каждый день в Минске шли и идут до сих пор флэш-мобы. Как в мусорницу с надписью «БТ» возле телецентра навалили гору лапши. Как люди пришли на Главпочтамт и заявили, что они хотят помочь Минскому коммунхозу, который, судя по его иску, совершенно разорился на уборке с площади остатков палаточного городка . И выстроились огромные очереди в кассы, и каждый говорил, что вот, со стипендии (зарплаты) отжалел тысячу-две, чтобы коммунальщики не загнулись от голода.
А в Музее Великой Отечественной войны, сотрудники которого заявили, что тоже якобы потерпели колоссальные убытки, перестали давать посетителям книгу благодарностей. Потому что несколько человек успели туда написать что-то вроде: «Пришел. Память ветеранов почтил. А вам должно быть стыдно за ваш иск. Вот вам ваши тридцать сребренников». Оставляли в книге мелочь и уходили.
 - как мои друзья 25 марта ходили, по их выражению, «пинаться с ОМОНом», и стояли на Октябрьской площади живой цепью, взявшись за руки, пытались остановить военных, не дать им смять и рассечь толпу. Как вышли на улицы, черт побери, 40 тысяч неравнодушных людей! Жаль, что невозможно каждому из них сказать «спасибо» лично. Особенно тем, кто был избит, попал в больницу или тюрьму.
Как дворами, по-партизански, люди пробирались 25 марта на Октябрьскую площадь и к скверу Янки Купалы. Как знакомый мой, Андрей Ходанович, поэт, переводчик, преподаватель, срывая голос, то ли пел, то ли яростно скандировал перед многотысячной толпой в сквере написанную буквально за сутки песню «ПАМЯЦІ НАМЁТАЎ НА ПЛЯЦЫ КАСТУСЯ КАЛІНОЎСКАГА».
- как известные философы, журналисты, учёные, писатели, музыканты составили воззвание к белорусскому народу: «Праўда и свабода альбо гвалт і хлусня”. “...Мы, беларускія інтэлектуалы, людзі мастацтва і культуры, журналісты, звяртаемся да сваіх калег, усіх сумленных грамадзян Беларусі з заклікам не падтрымліваць дзеянняў рэжыму, скіраваных супраць уласных грамадзян, дэмакратычных каштоўнасцяў, нашай культуры і мовы.
Не бойцеся! Перамога Свабоды непазбежная”
Это уже не просто родник, это чувство — как река. Чистая. Полноводная. Неудержимая. И она ширится с каждым человеком, который звонит и предлагает помощь. Таким обыденным и чуть смущенным тоном — предлагает пожить у него несколько месяцев. Найти толкового юриста. Помочь в поисках работы. Оказать врачебную помощь. Или просто приходит, молча обнимает меня, оставляет и смущенно выскакивает из кабинета.
 Так вот об этом чувстве. В окрестинских коридорах я разговорилась с ОМОНовцем и он, вспоминая штурм, сказал: «А сначала вы хорошо держались, когда сцепились так крепко все вместе! Мы даже не знали, что делать, когда вы держались друг за друга».
 В его голосе сквозило невольное уважение и даже что-то вроде одобрения. Это была очень важная фраза, она многое позволила понять. С того момента и до сих пор во мне все крепнет и крепнет ощущение: сцепка никуда не делась, мы держимся крепко, как никогда раньше. И значит, все в порядке. Я в сцепке. Как и там, когда мы сели на площади: слева плечо, справа плечо, руки сомкнуты под локоть с соседями, сам вцепился в человека спереди, и кто-то так же крепко держит тебя сзади. И страх уходит: среди сомкнутых плеч ему нет места.
Я — в сцепке. Только эта незримая сцепка больше и сильнее, чем на площади. И она растет, крепнет, с каждым днем. С одной стороны я чувствую теплые плечи «сокамерников» — всех, кто узнает друг друга по особому «политкаторжному» кашлю и, знакомясь, представляется примерно так:
— Юра. 15 суток. Сидел на Окрестина.
С другой стороны рядом в сцепке женщина-врач, которая осмотрела меня на дому и погнала лечить острый бронхит, нажитый в тюрьме. И знакомый милиционер, который написал, что он нами восхищается, и в его доме я всегда найду помощь, если буду в ней нуждаться. И друг-преподаватель, который при встрече попросил листовок: «Ну свой-то дом я точно «обслужу». И многие, многие другие люди. Как говорится, смотри выше.
 Сейчас в сцепке если не бОльшая, то достаточно большАя часть нации. Надеюсь, этот процесс уже не остановить. Критическая масса достигнута. Цепная реакция пошла, но это реакция не распада, а наоборот, объединения. Пусть медленно, пусть многие люди пока еще в растерянности и не знают что делать. Ничего, новое время откует новых лидеров. Главное — этот глухой гул подпольного протеста, который рвётся наружу. Главное — что многие люди начали думать по-новому. Да что там — просто начали ДУМАТЬ. Мы стали другими — и те, кто стоял на Площади, и те кто стоял в очередях у тюрем. И это главная наша победа.
Тоталитаризм, как и разруха — не в сортирах, а в головах. Тоталитаризм — это мой отец, который слепо верит БТ. Это неизвестный коллега, «услужливо» положивший на стол моему шефу видеокассету с записью «Евроньюс». Это студент, струсивший и проголосовавший по приказу декана досрочно. Это начальник, который увольняет сотрудника, отсидевшего 15 суток, причем делает это не потому, что так уж любит существующий режим, а из страха. Из этого слепого, темного, нерассуждающего страха, который воплощен в универсальной формуле «как бы чего не вышло».
Печально, но факт: Лукашенко в Беларуси — это было вполне закономерное явление. Тоталитарную систему не под силу установить одному человеку или даже группе людей. Для этого нужна ГОТОВНОСТЬ покорного большинства. Несвобода в стране начинается с несвободы и страха в душе отдельного человека. С готовности (и даже подсознательного желания) подчиниться, передоверить ответственность за себя, детей и страну очередному «батьке». С желания «промолчать» и «не ввязываться». С привычки жить подлостью и рабским подобострастием, унижаться, трепетать перед начальством, стучать на коллег, трястись за свое драгоценное рабочее место.
Но коль вся несвобода начинается с той, которая в голове, то справедлив и обратный тезис. Свобода тоже начинается в головах.
Там, на белорусском Майдане, мы обрели в первую очередь внутреннюю свободу. Когда смотрела фотографии ОТТУДА, поражалась, насколько у людей были счастливые, сияющие лица. Площадь, как грехи, отпустила наш страх. Сейчас, когда на меня пытаются надавить или запугать, я тут же вспоминаю: черная стена вокруг лагеря, белая ледяная стена на Окрестина, — и понимаю, что сейчас вещи, которых я боюсь, можно пересчитать по пальцам одной руки.
Потрясающее, никогда раньше не испытанное ощущение внутренней свободы — вот главное, что мы вынесли для себя с Площади. Все получилось. Мы в сцепке, и она не распадется. Пусть на площади нас было немного — но на каждого из нас приходилось 10 человек, которые не прошли кордоны, слегли с температурой, собирались прийти с утра. И как минимум 100 тех, которые носили на площадь еду и горячий чай, готовили позже передачи и флэш-мобы, разбрасывали листовки, неделями не вылезали из Интернета, составляли списки задержанных. Писали стихи и песни. Публиковали открытые письма и заявления.
А сколько на каждого из нас приходится людей, которые наконец-то начали думать, поверили в себя и свой народ — бог весть. Может, и по тысяче.
Сейчас Беларуси не столько нужен героизм, сколько элементарная человеческая Порядочность. Так и вижу рецепт от тоталитаризма: 100 мг. Порядочности на душу населения. Ежедневно.
 Порядочность — это способность отказаться от навязываемых нам правил театра абсурда и лжи. Способность сказать своё личное маленькое «нет» режиму. Не отчислять «политических» студентов и уговорить коллег этого не делать. Не увольнять сотрудников, побывавших на сутках. Не участвовать в уродских «товарищеских судах». Не писать «заказных» политических статей. Не промывать мозги школьникам. Не тянуть молодежь насильно в БРСМ.
В наших партизанских условиях и фига в кармане — оружие. Если она крепко свернута.
 Народ белорусский — не быдло! Теперь я это точно знаю, и за таким знанием СТОИЛО идти на морозную нашу площадь, а потом в тюрьму. Как бы там не обернулось — я СЧАСТЛИВА, что там была. Нам было ради кого стоять.

ЭПИЛОГ
15 апреля.
Ледяное стало б теплым, а горячее — остыло
В компромиссах перемирий к окончанию войны
Белым флагом с голубиной лапкой над сплошной могилой,
Если б не было нам смерти и весны…
А.Непомнящий.

Вчера над Минском весь день были тучи, а воздух всё же потеплел. Весна потихоньку отвоёвывает позиции.
Поздно вечером вместе с тем человеком, чьё имя я твердила в белом дворике на Окрестина, мы шли по набережной вдоль Свислочи, возле Немиги. В черной воде дрожало отражение совершенно сказочного Троицкого предместья на другом берегу. Молчаливо вздымался вдалеке за деревьями огромный купол Оперного театра. Было в его молчании что-то сообщническое. Месяцев пять назад, забравшись туда по ржавым пожарным лестницам, в такое же ночное время с его верхней точки я смотрела на Минск.
Впереди на асфальте мы увидели рисунок мелом: ангел с огромными крыльями, на лице улыбка. И подпись:
«Портрет ангела-хранителя»
А рядом были стихи, твердо выведенные цветным мелком:

Он любил три вещи на свете:
За вечерней пенье,
Белых павлинов
и стертые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети,
Чая с малиной
и женской истерики.
А я была его женой.

Эти стихи Анна Ахматова написала про Николая Гумилева, расстрелянного в 1921 году за участие в «белогвардейском мятеже».
В этот момент я поняла еще кое-что важное. Я ЛЮБЛЮ этот удивительно красивый город, где на асфальте пишут стихи Ахматовой. Притихший, подобравшийся, но не сломленный город, весь в маленьких траурных ленточках — молчаливом протесте. Люблю Верхний город, спрятанный, как шкатулка с чудесами, между огромными современными зданиями. Люблю гордый Свято-Духов собор, белую Ратушу с певучими часами, бронзовых Почтальона, Амазонку, Девочку с зонтиком, Фотографа и прочую братию.
Люблю людей, которые здесь живут. Пока есть кому вязать на перила черные ленточки и писать на асфальте строки Ахматовой, — я не хочу, не могу, мне НЕЛЬЗЯ умереть или уехать отсюда (что, в сущности, одно и то же).
Мне нужно еще многое сделать в этом городе. Рассказать всем, кто захочет услышать, КТО и ЗАЧЕМ стоял на площади. Подсунуть ребятам в клубе книги Оруэлла и Булгакова, Короткевича и Орлова, Достоевского, Солженицына, Брэдбери, Крапивина. И «Балладу о книжных детях» Высоцкого — как эстафетную палочку.
Сходить 19 апреля в БГЭУ, где преподаватели заставляют одногруппников нашей Тани Дедок устроить над ней так называемый «товарищеский суд». Чтобы принудить студентов к такому позорищу, пригрозили разогнать группу и всех отчислить. Ничего, мы им устроим «товарищеский суд»! Придём с цветами, воздушными шариками, будем стоять, сколько понадобится. Спросим у преподавателей, помнят ли они такой архаизм — «совесть».
 А 26 апреля надо сходить на «Чернобыльский шлях». И желательно вернуться оттуда: если меня второй раз загребут на несанкционированном митинге (шествии), меня, возможно, будет ждать уголовная статья и до 2 лет тюрьмы. Не хотелось бы: у меня здесь, на свободе, непочатый край работы.
Я кое-что задолжала своему городу и стране. Ни много, ни мало — жизнь. Жизнь без страха и лжи.
Далучайцесь!
P.S.
Мне хотелось бы закончить вот так — светло и ясно, но я не могу. Когда эта книга уже готовилась к печати, пришли плохие вести. Очень плохие.
У нашей Ирки Завадской умер от сердечного приступа отец. Его вызывали в деканат колледжа, он вернулся домой намного раньше дочери и жены. Его нашли уже мертвым.
На собрании в поддержку Тани Дедок люди в штатском задержали 11 человек. Я сама еле унесла оттуда ноги: мы спешили к метро, а за нами на дистанции 3-4 метра шли четверо гэбэшников. Улыбались. В открытую снимали на видеокамеру.
 По всей стране идут аресты и задержания активистов.
Но мы держим сцепку! Площадь продолжается. Мы повторяем единственное заклинание, которое может помочь и нам, и стране:
ДА-ЛУ-ЧАЙ-ЦЕСЬ!

Андрэй Хадановіч

Калі ад тэленавінаў сьнег выпадае ў асадак,
хоць мала хто сумняваўся ў прагнозах на гэты конт;
калі мэтрапалітэн працуе безь перасадак,
а нехта па тэлевізары ратуе ўласны азадак
з экрана ля дому з надпісам HORIZONT;

калі шмат тысяч мабільнікаў разам лічаць гадзіны,
тым болей ад іх на плошчы ніякай іншай карысьці -
стаяць і чакаць свабоды, бо выбар цяпер адзіны,
у велькім і бардза пажондным — хто б там ні трындзеў! — таварыстве;

абуць на тры пары шкарпэтак цяплейшыя боты,
на злосьць халоднай вайне й атмасфэрнаму фронту,
бо выбар цяпер адзіны — стаяць і чакаць свабоды -
ад лесьвіцы ў стылі ампір да самага HORIZONTу.

Ereni

Они на площади стоят.
Внахлест сцепились руки.
Весна, студенты, боль обиды,
Старых песен звуки.
Весна, студенты — сколько лет,
Тысячелетий было!
Мы знаем все, зачем мы здесь —
И только в этом сила.
Мы знаем, мы сюда пришли
Не потому, что звали,
Не по приказу —
Потому, что нам в лицо солгали.
Не по велению вождя,
Не чьей-то волей свыше —
А только правду рассказать.
И нас должны услышать.
Ну да, невежливо кричать.
Мы это понимаем.
Но только способа иного
Мы, увы, не знаем.
Эй вы! Великие вожди!
Ну как нам достучаться
До тех, кто с правдою в упор
Не пожелал встречаться?!
Но правды нету на земле.
А впрочем, как и выше.
Студенты вновь поют, кричат —
И их опять не слышат.
Их вновь, ни разу не купив,
Десяток раз продали.
Одною ложью оскорбили,
Снова оболгали...
...И будут, будут говорить,
Что это малолетки!
Что там стояли за бутылку,
Шприц и сигаретку.
Ну хоть бы кто-нибудь спросил:
"О чем же вы там пели?"
Другими сказано, что было там
"на самом деле".
Опять же, снова как всегда.
И ведь не оправдаться.
И остается лишь одно —
Стоять, держать, держаться...
...А через лет сто пятьдесят,
В учебниках нестрашных
Напишет кто-то — про других.
Наивных и отважных.
Про тех, про глупых,
Не умевших подсчитать итога.
Про тех, кто, если сгинул сам —
И это слава богу.
А то ведь хуже, за собой
И всю страну сгубили...
...Не сохранить, какими мы
На самом деле были.
Чего хотели, и к чему
В итоге призывали,
О чем кричали, пели,
И зачем мы там стояли.
И что за сила протекла
Ручьем по сжатым пальцам,
Когда осталось лишь одно —
Стоять, держать, держаться...

Андрэй Хадановіч

ПАМЯЦІ НАМЁТАЎ НА ПЛЯЦЫ КАСТУСЯ КАЛІНОЎСКАГА
(на матыў Bella chao)

“Выбар сьдзелан, усё бясспорна, —
прасьвяшчаў, прасьвяшчаў, прасьвяшчаў эфір, —
а ў іх палатках — шпрыцы і порна,
у іх бутэльках — не кефір!”

На экране жыцьцё стабільным
абвяшчаў, абвяшчаў, абвяшчаў канал,
ды на плошчы мент у цывільным
мяне ва ўсім пераканаў.

Кожны вечар як жыць маральней
павучаў, павучаў, павучаў TВ,
а па дарозе да прыбіральні
б’юць за мараль па галаве.

Ноч на плошчы была цікавай:
як гучаў, як гучаў, як гучаў наш сьпеў!
Ды забралі за тэрмас з кавай —
выпіць залпам не пасьпеў.

Гаварылі: “Ён адмарозак!”
Ён маўчаў, ён маўчаў, ён маўчаў пра сьцяг.
“Там, на плошчы, няма цьвярозых”, —
скажуць зранку ў “навасьцях”.

“Хуліганіў, — казалі сьведкі, —
парушаў, парушаў, парушаў закон”.
А на плошчы жывыя кветкі
грэб у сьметніцы амон.

Значыць, будзем стаяць на лёдзе —
падкачаў, падкачаў надыход вясны.
Але свабода ізноў у модзе,
але свабодзе ня скажаш “годзе!”,
але свабода шчэ на свабодзе,
на свабодзе — нашы сны!

Алексей Мальский

Автору "Мартовских дневников"

На кухне тепло, светло,
Уютно, плита, телевизор.
Сижу, выходя на улицу
Редко, а в сеть споро.
Мороз — где-то там, в прошлом,
И снег где-то там, снизу
В городе нет площадей,
Только кухни и мониторы.

В городе нет площадей,
Я не знаю, где петь песни
Пойти туда — не дойду,
Только решусь — будет поздно.
Остаётся абсурдное чувство:
Жаль, что горе в другом месте
Что не можешь свою солидарность
Выстрадать, высказать звёздам.

В интересы добавил Галича,
Хоть почти что его не знаю.
Понял — буду сидеть с гитарой,
Зажимать ля-минор на нервах...
Тут, на кухне. А там, в отделении,
Своего суда ожидает
Автор новейшей истории,
Номер сто тридцать первый.

Буллочка

Не играла на флейте неделю - руки всё не доходят.
Её песенка-на мобильнике,чтоб быстрее проснуться
SMS-ки-ночами, днем — звонки: "Кто еще на свободе?".
О, как горек воздух джинсовой революции.

Вероятно, в учебник истории только цифры войдут,
Но не эти слёзы, нахлынувшие от строчек на мониторе -
А от них западает пробел. Люди лечатся от простуд.
Передачи... Листовки... Флэш-моб... "И будь осторожнее при разговоре".

Синева залегла под глазами: по ней опознать верней,
Чем по съемкам ГБ или ссылкам из интернета.
Обновляют списки задержанных. Проверяем списки друзей.
О, когда же ты запоешь о весне, моя флейта?!

Татьяна Луговская

Май-данность
  Фоксу, Даше, Диме и остальным

  Его спросили: "Ты поляк?"
  И он сказал: "Поляк".
  Александр Галич

Не от нечего делать — а потому, что темно,
Либо свечка в окне — либо тёмное окно,
Даже если там люстра в триста ватт и разливают бульон,
Там тебе объяснят, что на самом деле как,
Что политика — игра, а ты — наивный дурак,
И разумных доводов на этот счёт приведут миллион.

И так всё логично — мурашки аж!
Все расскажут тебе, что свобода — блажь,
Что на площадь не пойдёт, кто в своём уме.
А ты понимаешь: нет, так дальше нельзя,
От обиды и гнева закипают слёзы в глазах,
И лучше в тюрьме, чем всю жизнь по шею в дерьме.

А тебе говорят: беды не зови,
Ты хлебай помои, ты смотри ТиВи,
Ну диктатор — но людей не жрёт, не Бокасса, нет,
На улицах порядок, эх, страна хороша...
А ты понимаешь — больше нечем дышать,
Выжгла воздух ложь — в твоём дому, в твоей прекрасной стране.

А тебе говорят: всё это Запада рука,
Ты за доллары продался, а иначе никак,
Вот уже покажут вам, наймиты, кузькину мать!
Тех, кто это говорит, ты звал когда-то "друзья",
А сейчас понимаешь — нет, не сможешь ничего доказать,
Не услышат, не увидят, не поверят, не хотят понимать.

А ещё говорят: нет смысла у борьбы,
В девяносто первый год я сам на баррикадах был,
Свергнут гадину одну — готово место для сволоты другой,
А вы — толпа, слепцы, бараны, вас подставить легко...
А ты идёшь на площадь вовсе не за вожаком,
Не за президентом, не за богом во плоти — ты идёшь за собой.

Ты идёшь за собой, это твоя струна,
Да, жизнь одна — так ведь и совесть одна,
Это твоя страна, это правда твоя, это выбор твой.
Твоё оружие — воздушный шарик, окуджавский мотив,
Круглый выдох-вдох, сияющий на солнце — его попробуй запрети!
Ты отпускаешь шарик — на свободу, в голубой небосвод.

Андрэй Хадановіч

Пяць дзён ад рана да рана
Твой горад дыхаў з апаскай
Твой горад горад тырана
Вучы альбанскую

Ля ГУМу ўжываюць гуму
Будуюць жывы рэдут
А горад
твой горад
 падумаў
“ученья идут»

Мільёны дуль у кішэні
З мільёнаў вуснаў ні гуку
Так гэта былі вучэнні
Падзякуй ім за навуку

Навуку вымавіць “годзе!”
Навуку выгукнуць “хопіць!”
Твой горад горад у горадзе
Якога ніхто не захопіць