История одной души

История моя ни с чего не началась и ничем не закончилась. Это просто кусочек длинной тысячелетней жизни. Самый яркий и запоминающийся ее кусочек, который повернул все в другое русло. И не скажу, что я этим не довольна.

Я бесшумно крадусь по неосвещенному коридору. Поминутно оглядываюсь – нет ли кого поблизости? За каждым углом меня может подстерегать опасность, за каждой дверью - смерть. Но цель уже близко – в другом конце полутемного прохода. Тьма. Везде тьма. Вокруг меня – тьма, внутри меня тоже тьма. И никуда от нее не деться, крадясь в кромешной темноте, каждое мгновенье, ожидая удара в спину. Но вот я уже6 у цели, медленно подхожу к двери, молясь лишь об одном: «Только бы успеть! Опаздывать нельзя!» Открываю дверь – «Только бы успеть!» – незаметно просачиваюсь внутрь, готовая ко всему…
– Сумачева! Ты где была?! Почему опаздываешь на урок?!
Ко всему, но только не к этому… Да, тяжелая это работа – пробираться на урок истории спустя пятнадцать минут после звонка… В каждом углу притаилась опасность – учитель, вышедший посреди урока черт знает зачем. Есть лишь небольшие островки безопасности – туалеты. Нервы напряжены до предела – где-то мигает забытая дежурным лампа. И думаешь только об одном: «Хоть бы успеть до переклички, хоть бы она не успела заметить, что меня нет!» И если твои мольбы будут услышаны, то дальше все будет как по маслу. Тихонько пробираешься в класс, набросив на себя Покров, садишься за парту и уверяешь одноклассников, что ты здесь с начала урока. Это совсем не сложно, если ты маг. А я маг. И все было бы прекрасно, если бы я успела.
Но видно судьба меня не очень жалует. Поэтому сейчас вместо того, чтобы облегченно вздыхать за партой, я стою у доски перед всем классом и старательно пытаюсь придумать версию поубедительней. С фантазией у меня худо, поэтому я сажусь за первую парту и, сгорая от стыда, все-таки накидываю Покров. На всех учеников меня, конечно, не хватило, дай Бог на училку с еще десятком особо ядовитых ребят. Значит, остается только сидеть, понурив голову, под ехидные смешки одноклассников и размышлять о том, как бы все было прекрасно, если бы я успела. Учительница что-то вещала, но мне было все равно. Я не люблю историю. Я не люблю все предметы, которые не понимаю, то есть практически все. Но учусь я хорошо. А что вы хотите, я же маг!
Вы, наверное, решили, что я учусь в школе магов? Отнюдь. Я учусь в самой обычной школе, как и та, в которой учитесь или учились вы. Я могла бы пойти в лицей или гимназию для одаренных – благо таланты позволяют. Но выбрала самую, что ни на есть, обычную школу и самый, что ни на есть, обычный класс. Я могла бы блистать на олимпиадах и конкурсах – но не блещу. Потому что могу встретить там «своих».
Эти «свои» стали для меня хуже, чем другие. Что мне могут сделать простые люди, не осененные Даром магии. Но вот остальные… Они стали для меня серьезной проблемой. Вы можете подумать, что нашу семью изгнали эти самые «свои». Нет, мы ушли сами, а почему я не знаю. Простительно, мне не было и года, а родители с братом не любят говорить на эту тему. И я их понимаю. Но что бы ни случилось тогда, пятнадцать лет назад, сейчас я живу среди людей. И скажу вам, наследственный маг, выросший среди обычных людей, – страшная сила.
Одна, с понурой головой выходя из школы, я повстречала своих весело болтающих на крыльце подруг (вернее было бы сказать приятельниц, я не могу позволить себе такую роскошь как друг). Они все как одна посмотрели в мою сторону. Я тяжело вздохнула, предчувствуя бурю.
– Вика, ты отличница… – вкрадчивым голосом напомнила мне Алена.
– Да, я еще помню. И что?
– И тебе нельзя опаздывать на роки…
– А вам, значит, можно?! – завелась я с пол оборота. – Вы, значит, люди, а я нет?!
– Успокойся, Вик. Алена просто имеет в виду, что созданный тобою имидж надо поддерживать, – успокоила меня Юля.
– Ну да, как же. Я отличница, значит, у меня должны быть крылья с нимбом, а малейший проступок для меня – грех. Все понятно, девочки. Теперь я знаю, что вы солидарны с мнением остальных. – Я развернула и пошла в другую сторону от моего дома – путь к нему пригородила эта веселая компашка.
Не думайте, что я какая-то истеричка, нет. Просто это не первый разговор на эту тему. Надо отдать девчонкам должное: несмотря ни на что, они общались со мной на равных, но чуть только дело касалось учебы… Обычным человеком я для них переставала быть. Я уже не имела права на ошибку. Я становилась «всезнайкой» и «ботаником», хотя училась на отлично я, по правде сказать, жульническим способом. Но они ведь этого не знали и продолжали считать меня чем-то… чужим. Потому у меня и нет подруг.
Я уже была на пол пути к дому, когда они меня нагнали:
– Вик, хватит дуться! – проорала мне в ухо Мила, предварительно хлопнув со всей силы по плечу.
– Ты же знаешь, что мы твои друзья. Будь ты хоть отличницей, хоть двоечницей.
– Да ладно, я все понимаю, – натянуто ответила я. – Но вам в другую сторону. До завтра.
И бодрым шагом продолжила прерванный путь. Я действительно все понимаю. Девчонки – единственные из моих знакомых, принимающие мои странности. Нет, я, конечно, не говорю им всей правды, но что-то они знают. Знают, но не все могут понять. Они считают меня не человеком – гением. А это не так. Я хорошо учусь, потому что люблю быть лучшей, а много знаю – потому что маг. Но они этого не понимают. Бывает время, когда я многое бы отдала, чтобы быть простой троечницей, равной им. Но, вспоминая про Силу, не могу ее променять ни на что. Поэтому у меня нет настоящего друга, и нет настоящего любимого. А при глубоком рассмотрении мне их и не надо.
Я сидела у окна, печально размышляя о своей жизни. И никак не могла найти в ней цели. Грустно кружили листья, бесшумно падая на землю. Под деревом, растущим напротив моего окна, уже образовался яркий ковер из опавших листьев. Ласково светило солнце, пели птицы. Небо было таким голубым, что его невозможно было описать. Я много раз пыталась воссоздать этот цвет на бумаге, но уже поняла, что оно бывает только осенью и только над головой. Многие называют осень увяданием природы, но я ее люблю. Никогда окружающий меня мир не бывает так прекрасен как осенью. Особенно парк у моего дома. Не однотонный белый или зеленый, он смешивает все палитру красок – золотой и желтый, рыжий и оранжевый, красный и багряный, изумрудный и зеленый, освещенный таким ярким солнцем, он лежит под таким ярким небом… Что я не могу выразить это словами. Это одно большое чувство, которые не все могут испытать. Я люблю все времена года, но осень больше всего. Природа как бы пытается на прощание перед долгой зимой отдать нам все, что не успела. Она так ласково смотрит на нас, на наш мир, как смотрит мать на любимого ребенка, с которым прощается надолго. Чудесная пора. Я рисую всегда именно осень. И всегда природу. Я вообще люблю природу. У нас с ней странная связь. Когда я грущу не по делу, она радует меня светом, яркостью и звонкостью, а когда я счастлива тоже не по делу, она плачет проливным дождем. Но когда мои чувства настоящие… Тогда мы одинаковы. Вот и сейчас моя грусть была светлой: пусть они меня не понимают, но зато любят. Не по-настоящему, но так, как умеют.
– Что, опять не успела? – участлива поинтересовалась мама, появляясь в комнате. Появляясь в прямом смысле – она почти всегда пользовалась телепортацией дома. Правда в присутствии гостей приходилось пользоваться дверями.
– Да, историчка была очень недовольна. Ну и черт с ней! – Нечего грустить! У меня впереди еще столько лет! Успею сто раз школу закончить и пятьдесят университет. И приятелей еще найду – на этих свет клином не сошелся. Я спрыгнула с подоконника и направилась в кухню пешком – телепортироваться я не умела, а по слухам и не могла. Мама этого так и подтвердила, но говорят, что она отняла у меня это умение, когда я была еще младенцем, и обменяла его на другой. Только какой?!
– А почему ты не зачаровала ее? – недоуменно спросила она, телекинезом наливая мне суп.
– Черт, опять забыла! Ну почему я вечно забываю, что я маг?!
– Все потому что ты приравниваешь себя к своему окружению. Надо быть выше них!
– А они спросят: «Ты чего задаешься?» Я в них что, шаровой молнией в ответ должна запустить?!
– Шутница! Ешь суп, потом заниматься будем. Что-то у тебя с ощущениями не так…
– Нет, ты вечно уходишь от ответа! Какой я, по-твоему, должна быть?! – Я пристально посмотрела ей в глаза. Она их отвела. – На меня и так уже все подозрительно смотрят! Ну зачаровала бы я ее, а остальные?! Мне шестнадцать лет! Я не могла бы зачаровать весь класс! – От вскочила со стула от обуревавших меня чувств и стала нервно ходить по кухне, поминутно заглядывая матери в глаза. Отвести их она не посмела. – Чего ты от меня хочешь?! Я и так разрываюсь на две половины! Ты хочешь, чтобы я была магом среди людей?! Хочешь, – уже совершенно спокойным голосом подтвердила я. – Ты хочешь, чтобы я возвышалась над людьми. Но как мне тогда жить среди них? Как? Ты не знаешь. И не можешь знать ответа. Ты создала себе маленький мирок этой квартирки м так легко рассуждаешь о жизни вне, но попробуй сама пожить там. Вы оба – и ты, и отец – всю жизни разрываете меня на две части. Вы хотите чтобы я была магом, но в то же время и человеком. Я должна жить и чувствами, как ты, и разумам, как отец. Но так невозможно жить, невозможно.
Я горестно покачала головой, уже жалея, что начала эту тему. Посмотрела на притихшую маму, с жалостью смотрящую на меня. Еще раз покачала головой, отведя глаза, подошла к окну, открыла его. Посмотрела на такое родное и близкое небо… Минута – и я уже там. Парю в небесах, широко раскинув крылья, отдавшись первородной стихии и с наслаждением чувствую, как все мысли бесследно растворяются, утопая в безудержном восторге полета. Какое это чудо – летать! Только тот, кто испытал это сам, поймет меня! Объяснить это невозможно, можно только самому почувствовать, как становишься ветром, уже не принадлежа ни себе, ни другим. Почувствовать, что значит быть свободным, что значит принадлежать небу. Это Великий Дар, но и Великое Проклятье. Один раз приняв, небо больше не отпустит тебя. Ты навсегда останешься его, а оно – твое. Я уже давно смирилась этим. Если бы я не умела летать, я отдала бы все на свете за один только полет… Но, видно, одного Дара-Проклятья Богу показалась мало. Он одарил и проклял меня четыре раза. Огонь, вода, воздух и земля. Я одинаково принадлежу им всем. Это тоже мой дар и мое проклятье.
Когда мои душа и разум полностью очистились от прежних переживаний, я присела отдохнуть на карниз одного из ближайших зданий. Как раз напротив меня находилось окошко чей-то кухни. Веселенькие цеплячье-желтые обои с крупными подсолнухами довольно плохо сочетались со светло-зеленым кухонным гарнитуром. Пыльная люстра, несмотря на то, что она почти не давала света, была включена, а прямо под желтым пятном сидела маленькая девочка и увлеченно поедала какую-то бурую жидкость из глубокой тарелки (жидкость эта скорее всего была супом, но напоминала его лишь отдаленно). На девочке было довольно-таки потрепанное розовое платьице в оранжевую полоску, на голове были наверчены две корявые косички с огромными опять же розовыми бантами, а весь вид девочки будто бы говорил, что она как бабочка сейчас вдруг упорхнет куда-то. Очень любопытная была девочка. Пусть не смущает ни меня, ни вас ее вид. Существует в нашем мире одна прописная истина, о которой талдычат все сказки планеты: внешний вид обманчив. Все мы привыкли жалеть бедных заколдованных принцесс и принцев, но мало кто может понять, что досталось-то им за дело. Испокон веков существовали Странники. Они путешествовали по мирам, совершая великие чудеса, исцеляя больных, воскрешая мертвых и карая недостойных. Приходили они в дождливый пасмурный вечер в один из множества домов, прося оказать им маленькую услугу, совсем необременительную в виду, но способную задеть самые важные струны души хозяина. Это своего рода небольшое испытание. Один вопрос, одна просьба могут сказать нам о человеке больше, чем годы знакомства с ним, иногда даже то, что он сам не хочет принимать и признавать. И трепещи, ничтожный человек, если окажешься недостоин ты великого чуда – Странники, одни из самых сильных магов всех миров, покарают тебя самим страхом твоим, тем , чего боишься ты больше всего, обрекая на муки исправления. Но если окажешься ты достоин… Противная старуха станет прекрасной девой, полоумный юродивый – мужчиной с тысячелетними глазами. Такими какие они есть. Внешность обманчива. За самой неприглядной может скрываться великая душа, и наоборот. Лишь одно показывает правду – глаза, они никогда не врут.
Птичье обличье не мешало проявляться моим способностям, и теперь я с интересом вглядывалась в мелкую. Мне не важна внешность, хотя и она, если истинна, может многое рассказать. Но вижу душу сквозь тело. Так уж получилось – еще один дар и проклятье – человек для меня как книга. Какую-то легче прочитать, какую-то сложнее, какая-то написана на незнакомом языке. И я ее читаю, иногда с муками, иногда с удовольствием, но не могу не читать. Меня сложно обмануть, мне нельзя налгать, но как мучительно жить в мире, где все тебе ясно и понятно. И своих я боюсь – вот парадокс – и без них мне невыносимо. Всю жизнь меня разрывает на части разум и чувства, надо и хочу, одни или другие… Впрочем я отдалилась от темы. А тема моя – эта девочка. Надо сказать – очень, ну очень любопытная. И такая судьба… Не знаешь, прямо, что делать – плакать от счастья или прыгать от горя. Такая судьба у одной из тысячи – и то редкость, а это… Судьбы бывают трех типов. Первый – промежуточный – помочь совершиться чему-то великому, помочь непосредственно или случайной мелочью. Второй – главный – совершить это великое, по сути, стать великим героем. И третий, у которого нет названия и который трудно объяснить – человек должен стать чем-то вроде хранителя – он должен помогать, хранить и ревнить, он должен сражаться, чтобы сражались другие, любить, чтобы любили другие, жить, чтобы жили другие. И так вечно, до тех пор, пока другой не придет сменить тебя. Странники. У всех странников такая судьба. И у девочки…
В это мгновение мелкая бросила случайный взгляд в окно. И, естественно, заметила меня. Сначала она не обратила на это особого внимания: птичка и птичка. Но в следующую секунду она вскочила со стула и застыла, не отрывая от меня глаз. Я ее вполне понимаю. Не каждый день ты видишь посреди большого города живого сокола, да еще прямо напротив своего окна. Надо сказать, я довольно красивая птица: крупная, с огромным размахом крыльев, блестящими перьями, острым клювом и крепкими коготками. Самое то любоваться из окна, на расстоянии. Я усмехнулась про себя и, не разочаровав девочку, переступила с лапы на лапу и слегка взмахнула крыльями, показывая, что я настоящая. Девочка, кстати ее звали Верой, заинтересованно подалась вперед, чтобы получше меня разглядеть, но тут же испуганно спряталась за занавеску. Потом чуть-чуть выглянула из-за нее, показав искрящийся любопытством карий глаз, немного подумала и уже смело подошла к окну. Попрыгав пару минут, пытаясь достать до форточки, она сдалась и, так как ничего больше не оставалось (как казалось ей), открыла одну половинку окна. Удалось ей это с большим трудом – окно ее мама уже заклеила на зиму.
– Птичка! Иди сюда! – Она почти по пояс высунулась из окна. – Иди сюда, миленькая!
Я немного поразмыслила. Что ж, заняться ею стоит, и начать можно прямо сейчас. Я тяжело поднялась с места и, один раз взмахнув крыльями, спланировала на ее подоконник. В первый миг она в ужасе отшатнулась, но видя, что я сижу неподвижно, подошла и неуверенно протянула ко мне руку. Я не шевелилась: если я спугну ее сейчас, второго шанса может и не представится. Наконец Вера осмелела и легонько провела рукой по перьям на спине. Я прикрыла глаза и легонько щелкнула клювом, показывая что мне нравится, и пошевелила хвостом, прося продолжить. Девочка довольно взвизгнула и принялась с остервенением тереть мою спину, приговаривая, какая я хорошая птичка.
Надо сказать, роль домашнего питомца я разыгрывала в первый раз, но, судя по всему, не в последний. Несмотря на мой сравнительно небольшой возраст, я уже прочувствовала многое. Порой я казалась себе столетней старухой, глядя на моих сверстников. Отец говорит, что это для нас обычное явление, но все же…
– Вера! – донеслось из соседней комнаты, – С кем ты там разговариваешь?!
– Ни с кем, мамочка, тебе послышалось! – поспешила ответить она. Потом снова повернулась ко мне и тихо произнесла:
– Мне пора, а то мама забеспокоится. Ты еще прилетишь? – с надеждой спросила она.
Я согласно щелкнула клювом. Мама ни капли не поверила дочурке, поэтому сама решила наведаться и проверить – я уже слышала ее шаги в коридоре. Поэтому мне не оставалось ничего другого, как вылететь из кухни: сомневаюсь, что Верина мама адекватно отреагирует на огромную хищную птицу в собственной квартире. Совсем улетать я не стала, просто села на карниз слева от окна. Меня там видно не было, зато я могла получить достаточно четкую картину происходящего, используя только птичьи инстинкты и способности.
Надо сказать, женщина, вошедшая в кухню несколькими секундами позже, разительно отличалась от своей дочери. Хорошая, если не сказать, роскошная одежда: дорогие сапожки на огромном каблуке (интересно, кто ходит в сапогах дома?), джинсы с нашивкой какого-то жутко модного дома, тоненькая кофточка с огромным вырезом и накинутая на плечи тушка песца (поверьте, песец настоящий – нюхом чую). В довершение всего дамочка была просто увешана бижутерией (очень правдоподобной, но меня не обманешь) и сверху донизу обмазана всевозможной косметикой (на ресницах туши было столько, что при нормальном использовании ее хватило бы всем моим одноклассницам на несколько месяцев – и не скажу, что они тратят ее очень экономно). Судя по недовольному лицу и сморщенному носику (если, конечно, они у нее не всегда такие), мы оторвали мамочку от какого-то жутко важного и ответственного дела. Хотя, если принюхаться, можно было догадаться, чем таким она занималась – от нее исходил легкий аромат мужского одеколона. Занятие, бесспорно, очень важное и полезное.
– Что тут у тебя происходит? – вопросила Гертруда (а для друзей просто Гера), останавливаясь в дверях. Ну и имечко ей родители дали! Наверное, мамуля отомстила за все девять месяцев пинаний в живот и предстоящие еще неизвестно сколько лет постоянных мучений.
– Ничего, мам, я же сказала! – невинным голосом ответила вера. При этом у нее были настолько честные глаза, что мать ей ничуть не поверила. Она подозрительно прищурилась (при этом тональных крем смешался тушью, и кожа вокруг глаз приобрела приятный оттенок одного известного всем вещества) и осмотрела дочь со всех сторон.
– А почему у тебя тогда перо на рукаве? – Гера лукаво посмотрела ей в глаза, а потом перевела взгляд на правую руку, где чуть пониже локтя прилипло мое перо.
– Упс! – только и смогла выдать девчонка. Мама резко развернула ее и двумя пальцами, скорчив еще более отвратную мину, сняла перышко с платья и посмотрела его на свет.
– Странная какая-то птица. Тебе не кажется? Я что-то не помню, чтобы такие у нас жили. Кого ты опять притащила? – Она брезгливо посмотрела на дочь. Та вся сжалась под ее взглядом – видно частенько ей доставалось от матери – и только открыла рот, чтобы начать оправдываться, как на кухне появилось новое действующее лицо.
Из-за угла коридора высунулась растрепанная голова, а потом показалось и весь мужчина. Видимо, именно с ним Гера была занята своими важными делами. Первое, что бросилось мне в глаза: мужчина был очень молодым. Старше меня, но явно моложе своей пассии. Мать Веры была уже не молодой женщиной, кроме девочки, у нее была еще старшая дочь, и парень скорее годился ей в сыновья, чем в любовники. Остается только догадываться, что привлекло его в этой даме. Хотя ее как раз таки можно понять: высокий, хорошо сложенный, не сказать чтобы красивый, но что-то в нем было, что всегда привлекает женщин. На смоляных иссиня-черных волосах как-то дико, как ворона на снегу, смотрелась прядь белых волос. Именно белых, а не седых, как будто кто-то специально ее выкрасил, но я могла поклясться, что волосы в этом месте были белами от рождения. Я видела лишь одного человека с таким цветом волос, только тот был полностью белым – даже брови и ресницы. Он иногда приходил к нам и того, другого мира. Сидел на кухне с родителями, разговаривал, как-то странно всегда смотрел на меня… Говорил, рассказывал, показывал, наставлял и учил тому, чему не мог научить никто, кроме него. Человек с белыми волосами…
Но еще более странными в этом вошедшем человеке, чем волосы, были его глаза. Я никогда не видела таких: не голубые как небо или васильки, не черные как воронье крыло, не зеленые, как свежая трава, ни желтые, ни карие, ни цвета моря – они были ослепительно синими, такого цвета, которого никогда не была и не будет в природе. Его глаза пристально смотрели на происходящие, не останавливаясь ни на чем конкретном, но замечающие каждую мелочь. Лишь чуть дольше они задержались на девочке, но все равно столь мало, что никто, кроме меня, этого не заметил. Я засмотрелась на эти глаза, казалось утонула в них, и слишком поздно заметила главное: я его не чувствовала. Он будто был пустым местом: я ни просто не могла прочитать его мысли или заглянуть в его душу – я даже не чувствовала его присутствия.
Меня бросило в дрожь. Он свой. Свой, свой, свой…Впервые за все это время я встретила здесь своего. Да еще какого… Он сильнее всех, кого я знаю. Мне тут же захотелось улететь как можно дальше от этого места, как можно дальше от него…Я уже расправила крылья… Но любопытство пересилило – я осталась сидеть, застыв на месте и чувствуя, как бешено колотится сердце в груди.
– Что случилось? – Голос его был глубоким и спокойным, но немного хрипловатым. Он равнодушно посмотрел на Геру. Та немного смутилась под его взглядом и опустила глаза.
– Да ничего особенного. – От былого брезгливого тона ничего не осталось: он стал заискивающим, подобострастным и робким. – Дочурка моя какую-то птицу в дом притащила. Перо у нее нашла. – Она протянула ему перо неуверенным движением маленькой закомплексованной девочки. Он взял перо, присмотрелся к нему, прищурив глаза, и повел над ним рукой. Я затаила дыхание – что если почувствует?… Я постаралась об этом не думать.
– Это сокол, – сказал он, немного подумав. – Мне кажется, или они здесь не водятся? – Он вопросительно посмотрел на женщину.
– Может быть, и водятся, но чтобы в городе… – Опять очень неуверенно.
– Это был не сокол, - смело встряла Вера. Мужчина (парнем назвать его теперь язык не поворачивается) взглянут на нее. Под его взглядом девочка сразу скуксилась и отвела глаза. Никто не мог смотреть в эти синие зеркала.
– Значит не сокол? – В его голосе появились иронические нотки. – А кто же тогда? – Он неотрывно смотрел на нее, заставив мелкую сжаться в комочек.
– Я не знаю… – Дрожащий голос.
– А кто знать будет? – строго спросил он. В вопросе явно сквозила ирония. Вера подняла голову и смело и дерзко посмотрела ему в глаза. На его лице появилось довольное выражение, кота, съевшего всю хозяйскую сметану и свалившего все на дворового пса.
– А даже если и знаю, то какая вам разница? Вы вообще кто такой? – Взгляд ее стал строгим, как у судьи. Темный улыбнулся.
–Я? – спокойно переспросил он, не раздражаясь от такого самоуправства маленькой девчонки. – Я, собственно, знакомый твоей матери.
Гере такая формулировка не очень понравилась – она опять изобразила на лице выражение «я только что съела лимон».
– Не обращай на нее внимания, - затараторила она. – Она немного… не в себе.
– Я в себе, мама. – Вера строго посмотрела на мать. Удивительно, но присутствие темного вселило в нее уверенность. Больше не будет робкой девочки, забитой и забытой матерью. Как бы он не пробудил ее Силу… – Так какое вам дело до этого пера?
Он еще раз улыбнулся и попросил:
– Гера, оставь нас пожалуйста наедине…
Она чуть не упала в обморок от такого к ней отношения и злобно зашипела:
– Ты, ты…
– Пожалуйста, выйди, – настойчиво повторил он. Женщина, обуреваемая гневом, окинула взглядом присутствующих и, развернувшись на каблуках, гордо вышла из кухни. Он удовлетворенно повернулся к Вере.
– А дело в том, что это была не простая птица.
Мое сердце остановилось. Надеюсь он не узнает, кому конкретно принадлежит это злосчастное перо. Брови у девочки поползли наверх. Темный усмехнулся.
– Ты не заметила ничего странного в ее поведении? – Он испытывающе смотрел на нее. Она недоуменно взглянула на него и задумалась. Через несколько минут напряженного молчания девочка, наконец, заговорила:
– Мне показалось, - неуверенно начала она, - что птица была… как человек. Она вела себя, как… - Вера посмотрела в глаза темного, ища в них подсказку. Синие зеркала остались неприступны. – Она сидела прямо напротив моего окна и как будто ждала чего-то. Потом я заметила ее, и она подлетела ко мне. Она сидела неподвижно, даже казалось, совсем не дышала, и неотрывно смотрела на меня. – Она потрясенно замолчала и растерянного посмотрела на него. – У нее были серые глаза. Темные, почти черные. У соколов бывают серые глаза? – с надеждой в голосе спросила она.
Мужчина молчал, а я воодушевлено чертыхалась. Ну что мне стоило полное превращение! Ничего! А теперь гадай, много ли он смог узнать по моему перу! Хотя, темному наверняка уже известно, кто я. Во всяком случае, некоторые мои странности, вроде умения превращаться в других существ.
Я прекратила ругаться и сосредоточилась на кухне. Вера сидела на старой колченогой табуретке, покачиваясь из стороны в сторону, и неотрывно глядела в одну точку. Мужчина стоял напротив нее, опустив голову, и, кажется, полностью ушел в себя. Наконец он встряхнул головой, засунул мое перо в карман своей рубашки и посмотрел на девочку.
– Я думаю, ты уже сама поняла, кто это. – Он немного помолчал, видно ожидая, что скажет мелкая. Но она молчала, и он продолжил покровительственным тоном::
– Не бойся. Но и не доверяй ей. Мы пока не знаем, чего именно она от тебя хочет.
Он повернулся и неслышно вышел из кухни, оставив Веру в растерянности. Вскоре из коридора приглушенные голоса. Казалось, они спорят о чем-то, но я не хотела прислушиваться и погрузилась в раздумья. Когда до меня донесся стук входной двери, я поняла, что мне пора возвращаться домой.