Новая жизнь

Ты сказал в тот вечер, что меня не любишь. За окном шумел дождь, и громко стучали старые настенные часы за спиной. Ты пожелал мне счастья и положил трубку. Пожелал на всякий случай, чтобы совесть была чиста. Просто так – дал понять, что зла не желаешь.

Я сказала тебе спасибо, слушая торопливые хриплые гудки. В этих гудках оставался ты, и тебя было много. Я положила трубку на стол рядом, чтобы продолжать тебя слышать.

Вошла соседка по комнате – Ирка. Она услышала тебя тоже и недовольно швырнула трубку с пластмассовым звуком на старый замотанный скотчем аппарат.

– Мне позвонить должны! – рявкнула она и села за стол красить ногти.

Она только что вышла из ванной, и от неё во все стороны разлетался сладкий и чистый аромат шампуня.

Я молча смотрела на блуждающую по длинным ногтям кисточку, и пыталась стереть из памяти твое лицо. И саму себя, которую ты не любишь. И свою жизнь.

Ты когда-то сказал, что жизнь – это незнакомый город, а ты – путешественник. У тебя нет карты, и ты идешь по нему, ориентируясь лишь на то, что видишь вокруг. Ты гуляешь по улицам, для тебя всё ново. И ты еще не устал ни от новизны, ни от долгой ходьбы. Ты полон сил и не помнишь о том, что твои силы не бесконечны. Шаги твои тверды и сердце открыто. Но потом ты устаешь, останавливаешься и вдруг понимаешь, что заблудился. Ты не помнишь, откуда пришел, и не знаешь, куда идти дальше. А уже пора уезжать…

Ты считал, что только чужая жизнь кажется ясной. Она для тебя – не город, она карта этого города, и ты смотришь на неё и видишь всё сразу. Схематично, не в деталях. Но зачем тебе лишние детали чужой жизни?

Когда ты сказал, что не любишь, у моего города обрушилась половина. А может, рухнул весь город. Я осталась стоять среди руин. Пока на столе гудела трубка, под завалами бетона и стекла еще что-то теплилось. Как в человеке, подключенном к аппаратам. На мониторе пульсировала искусственная жизнь. Ирка подошла и аппараты отключила. Жизнь оборвалась. Стало тихо.

А у тебя осталась карта того города, где я. Города нет, а карта есть. Как напоминание.

Ирка удовлетворенно дула на ногти, растопырив тонкие прямые пальцы. В комнате едко пахло ацетоном, от этого слезились глаза. Со стены над Иркиной кроватью на меня из-под круглых очков внимательно и грустно смотрел Джон Леннон.

– Слушай, – не оборачиваясь, обратилась ко мне соседка, – можно завтра надеть твое синее платье? Мне очень нужно. Миша пригласил меня в ресторан, представляешь? А мне надеть нечего… Можно?

– Можно, – кивнула я.

– Да, еще… у тебя здорово получаются вечерние прически. Сделаешь?

– Сделаю.

– И серьги твои можно взять? Пожалуйста.

– Какие?

– Ну, те, с сапфирами.

Серьги с сапфирами – это всё, что осталось от тебя.

– Возьми, – безразлично отозвалась я. Мне почему-то хотелось отдать тебя Ирке. Пусть пользуется.

– Что это с тобой? – удивилась она и перевела взгляд с ногтей на меня.

– Ничего. Всё в порядке.

Я расстелила постель и легла. Ирка брезгливо поморщилась:

– Ты что, в душ не идешь? Там свободно.

Я отвернулась к стене и закрыла глаза. Ирка перестала существовать.

Над ухом по-прежнему тикали старые настенные часы, убаюкивая, утешая. Но время, стучащее стрелками, казалось топчущимся на месте.

Дождь за окном еще немного пошумел и утих. Ирка мирно засопела носом за моей спиной. Наверное, видела красивые сны.

У неё был Миша. Как и все мужчины в её жизни, наверняка, он был явлением кратковременным, но сейчас он был, и завтра он будет сидеть с ней в ресторане, наслаждаясь едой и Иркиным обществом.

У меня не было тебя. Раньше ты был центром, вокруг которого всё вращалось. Как планеты вокруг солнца. В моей галактике солнце погасло. А планеты продолжают вращаться, по инерции. Так бывает только в жизни, жизнь – это не космос.

Ты любил повторять, что за любым событием всегда скрывается что-то хорошее. Хорошее – потому что важное, в жизни не бывает неважных событий. И чем больнее, тем значимее. Просто люди боятся чувствовать. Сначала они боятся чувствовать боль, а потом так привыкают бояться, что не хотят чувствовать ничего. А душа без чувств засыхает и трескается. Как земля в пустыне.

Я не соглашалась с тобой, ты делал вид, что тебя это обижает. Ты всегда обижался смешно, становился похожим на хомяка, и мне хотелось надавить тебе пальцами на щеки.

Ты говорил, что я красиво пою. А я петь никогда не умела, хотя слышала, когда другие фальшивят. Ты петь не умел тоже, был напрочь лишен музыкального слуха и никогда не попадал в ноты. И это делало тебя еще более трогательным.

Я думала, что ты меня любил…

На старые выцветшие обои лег алый набросок рассвета. Я встала и подошла к окну. Ирка во сне недовольно зашевелилась и, что-то невнятно пробурчав, отвернулась к стене.

Бетонный город спал, застыли на фоне насыщенно-бирюзового неба стрелы башенных кранов. Недостроенные дома казались разрушенными. Сквозь облака лениво полз кровавый круг солнца.

Мне хотелось набрать твой номер и спросить: «Почему? Почему не я?» Ты бы сказал: «Сердцу не прикажешь». Я бы согласилась и добавила: «Ну да, и насильно мил не будешь». Ты бы вздохнул: «Ведь сама всё знаешь…»

Ты ненавидел, когда говорят «у меня новая жизнь». Считал, что глупее этого ничего нельзя придумать. Жизнь одна – новую начать невозможно. Я говорила, что жизни две: одна внешняя, другая внутренняя. Когда внутренняя обрывается, это еще как будто не конец. Как будто. Потому что этого часто просто никто не замечает. Живет человек и живет: ходит, ест, засыпает, просыпается. А, оказывается, что он уже умер…

Тебя забавляли мои взгляды, ты искренне смеялся: «Среди нас зомби!» Сначала я обижалась, а потом перестала. Я поняла, что мы в этом разные. Но не перестала тебя любить. И даже теперь, когда ты сказал так легко и повседневно вместо трех слов четыре: «Я тебя не люблю», – не перестала.

На улице рассвело. Я сунула ноги в шлепанцы, накинула халат и вышла в темный километровый коридор общежития. На общей кухне горел свет и кто-то курил.

За столом, покрытом липкой клеенкой со стертым рисунком, сидел Димка в спортивных штанах и черной майке «Рибок», тоскливо глядя сквозь облупившуюся темно-зеленую краску над газовой плитой.

– Привет, – обернулся он. Я налила себе воды и села за стол напротив него. – Не спится?

– Не спится, – кивнула я.

Димка был старше меня на четыре года и учился на последнем курсе. У него были красивые зеленые глаза и длинные пушистые ресницы.

– Вот и мне не спится, – тяжело вздохнул он, поднес сигарету к губам и как следует затянулся. Потом медленно выдохнул дым в сторону от меня. – Что-то случилось?

– Случилось, – неожиданно призналась я. Мы с Димкой никогда не общались. Наше общение ограничивалось двумя словами: «Привет» и «Пока».

– Что случилось?

– Меня никто не любит, – всхлипнула я, как первоклассница, и сделала глоток воды. Вода показалась горько-соленой.

– Это печально, – кивнул Димка вместо логичного вопроса «С чего ты это взяла?» или хотя бы «Не говори глупостей, так не бывает». – Может, выпьем? У меня коньяк остался. Хочешь?

За 20 лет я коньяк не пробовала ни разу, но признаться в этом Димке постыдилась. И сказала:

– Не хочу.

– Правильно. Это полная дрянь.

– Зачем же тогда ее пить?

– Человек ко всему привыкает: и пить дрянь, и жить без любви. Ко всему.

Я посмотрела на Димкино лицо. Оно было небритым и уставшим. От торчащей светлой щетины на подбородке и щеках казалось еще более бледным. Горящая под потолком лампочка без плафона делала черты лица резче и холодней. Но почему-то с ним было тепло.

– Ты на рассвет смотрела? – поинтересовался он.

– Смотрела.

– Солнце встает независимо от того, любят его или нет. Если оно перестанет вставать, мы все вымрем.

– То солнце, а то я. Без меня с этим миром ничего не произойдет. Даже с его миром ничего не произойдет. И уж точно человечество не вымрет, если я погасну.

– Ты его любила ? – спросил Димка, снова закурив.

– Люблю, – уточнила я.

– Так и люби.

– Так я и люблю. Он меня не любит.

– Люби без взаимности. Потому что каждый свободен. И любимый человек не исключение. Он свободен тебя не любить.

Я посмотрела в окно, за ним голубело чистое небо.

Димка больше ничего не сказал. Докурил и ушел. А я осталась сидеть на грязной кухне. На душе стало еще тяжелей от того, что ты свободен меня не любить, а я не свободна.

А потом мне вдруг захотелось сказать тебе «спасибо». За то, что ты был. За то, что осталось так много светлых воспоминаний, моих и твоих – общих.

Мне стало жаль, что я не успела пожелать тебе счастья тоже, до того как ты положил трубку. И еще стало жаль, что мне никогда не приходило в голову, что твоим счастьем была не я, что забывала спросить тебя: чего ты хочешь…

Я забывала о том, что ты не менее живой, чем я, что у тебя тоже есть жизнь. И я прошу тебя: прости меня за то, что вместо карты твоего города, я смотрела на свою и навязывала тебе свой маршрут.

По длинному коридору зашаркали чьи-то тапки. Где-то совсем далеко затрещал будильник. Начинался понедельник – трудный и прекрасный.

В форточку залетел шмель и с тяжелым острым жужжанием начал биться в немытое много лет стекло. Он бился в него рьяно и отчаянно, словно был готов его разбить. Или разбиться сам.

И я вдруг поняла, что ты точно так же бился в стекло моей любви. Рьяно и отчаянно. На свободу. Где солнце и небо. Где воздух…

Я не давала тебе дышать. А человек не может жить без кислорода.

Я подошла к окну. Сутулый толстый шмель грустно ползал по подоконнику, передвигая черными тонкими лапками. Я осторожно взяла его полотенцем и выпустила в форточку. Он черной точкой пронзил утренний прохладный воздух и исчез.

– Что-то я не поняла, ты во сколько встала? – прозвучал за спиной Иркин сонный голос.

– Я сегодня не спала.

Ирка на пороге куталась в короткий шелковый халатик с розами на нежно-сиреневом фоне и зевала. Потом она прошла, налила в электрический чайник воду и щелкнула кнопкой.

– А почему? – вяло удивилась она, продолжая зевать, достала из кармана баночку с обезжиренным йогуртом и села за стол.

Что я могла ей сказать? Что за эту ночь без тебя я поняла больше, чем за год с тобой? Что смотрела, как встает солнце? Зачем всё это Ирке?.. Она спросила это просто так, ей на самом деле абсолютно всё равно, почему я не спала этой ночью.

А мне просто стало тепло от того, что ты – на свободе. Что ты больше не бьешься в стекло и не задыхаешься в моих чувствах. И что это оказалось так легко и даже почти не страшно – отпустить тебя в новую жизнь – без меня…


27 – 30 мая 2006 г.