Сказка о ледяном сердце

Колеса.
Шуршат.
Шелестят.
Шепчут.
Скрипят.
Визжат.
Крутятся.
Прокладывают путь.
Оставляют черные полосы.

Едем. Далеко ли, близко ли – продвигаемся вперед. Прямо как в модели Гордона. Умеренно и с постоянной величиной растет километраж.
Тоскливые пейзажи. Мрачное солнце. Невнятное небо, словно кто-то пожевал его и выплюнул.
Путешествие. Оно не обещало быть интересным, оно не давало повода думать о себе с настроением радости и ожидания лучшего. И все мы, все мы, кто в этой коробке, никто из нас не позволяет себе расслабиться. Мы ждем чего-то из разряда высших озарений, озарений, снисходящих до мозга с небес. Мы ожидаем, и ожидание это заставляет нас вжиматься спинами в наши раковинки.

У нас есть крохотная надежда – вернуться в сны.
Снов нет ни у одного из тех, что со мной плечо к плечу качается в такт колесам. Но, вот парадокс, в глазах у нас есть надежда, мы надеемся изо всех, как говорится, сил, что сны – это наше объективное будущее, которое вполне может лечь на наши плечи, при определенном положении вещей.

Как я уже упоминала, мы не отдыхаем от реальности. И мы не обладаем возможностью убежать от нее. Хотя, последнее, да будет вам известно, сказано не про нас, по той простой причине, что нам нет смысла убегать от нее. Мы и без того, как, оказалось, умеем выгибать реальность.

Километраж растет. Надежда тает.
Окружающий мир – фотографии, некоторые еще не успели окончательно выцвести, на них различимы оттенки, как если бы фотография прошла боевое крещение в виде фотошопа. Этих фотографий, этих картиночек много, и лгать они не умеют. Большое окно, классически не открывающееся там, где это удобно, зато открывающееся у сортира. Но ведь не обязательно стоять под таким ракурсом, чтобы сдувало скальп с головы.
В окне танцуют хороводы деревца, чахлая, пожухлая трава делает вид, что она имеет право на существование. Тоскливый пейзаж, и с этим приходится только мириться.
Этот поезд – это все, что осталось у нас в качестве этого общего мира. В качестве не общего, индивидуального, мира у каждого из нас остались воспоминания. В дорогу не разрешили взять ничего, кроме памяти и зубной щетки. Конечно, некоторые из нас прихватили набор предметов несколько расширенного состава, но уже на вторые сутки количество вещей стало раздражать даже самых неизлечимых…
И вот мы тащимся от осознания, что, пожалуй, еще никто и никогда не жил более по-спартански, чем мы! Разрешите, я вздохну…
Поезд гремит, и это сбивает мои мысли. Стекло в моем купе трещит от мороза. Морозом пропитано оно, и это нормально. Я тоже, скорее всего, неизлечима, и все стеклянное вокруг меня имеет склонность взрываться из-за тотального понижения температуры в структуре. В этом вагоне мы все такие. Поэтому постоять у открытого окна я ухожу в соседний, тем более что там ко мне все уже привыкли.
Холодно…Мне всегда холодно…но «холодно» – это не то слово.
Но, дорогой читатель, кем бы ты ни был, это не байка и не о ледниковом периоде. Это сказка о ледяных сердцах.

Я хорошо и отчетливо, как небо в морозное утро, помню тот день.
Я, наконец, осталась во всех смыслах одна, мне сообщили, что я «козел» в лицо, а в спину я получила плевок в виде «у тебя сердце изо льда!». Да, я козел. Вы не знали? Я тоже.
Я шла по улице N, так скажем. Меня обуревали обидчивые сомнения: ну не нравилось мне иметь ледяное сердце! Я считала, что этого я точно не заслужила. Ну, козел еще куда ни шло, но вот про сердце это явно перебор.
Так вот я шла, осторожно глотая горячий кофе из пластикового стаканчика, стояла багряная осень, и было довольно холодно. Направлялась я на встречу с единственной своей подругой, которая прошла огонь, воду и медные трубы. В виде меня. И осталась моей подругой. Для удобства назовем ее Ольгой.
Итак, я продвигалась через город и одновременно сквозь него, поглядывала по сторонам, а потом, неожиданно даже для самой себя, задрала голову и врезалась взглядом и сознанием в фразу, напечатанную синими громадными буквами на белоснежной растяжке через дорогу.
«Ледяные сердца! Вам не место в этом мире! Покиньте его для блага живых сердец!»
Я встала там, где стояла, обожгла себе пальцы кофе.
Сказать, что я несколько оторопела, значило прошептать. Я шептала, пока меня не сбил какой-то молодой человек, на ходу извинился, скользнул взглядом по растяжке и пошел дальше, как ни в чем ни бывало. Прохожие бездумно поглядывали на длинную полоску с синим шрифтом, шагали по своим делам.
Я покрутила головой и тоже пошла.
Родители прожужжали мне все уши на тему моей безалаберности и эгоизма. Эти два определения вовсе меня не охарактеризовывали полностью, согласно их значительным выкладкам, длиною в жизнь, но их я слышала чаще.
Я не спала ночами и нервничала из-за этих слов, покрывалась пятнами и очень сильно страдала. Потом, в один странный день, меня прооперировали – я перестала так сильно нервничать. Но я все равно – страшная эгоистка.
Я спустилась в метро. Полупустой вагон, что уже само по себе – большая приятная странность. Этот мужской голос, словно бы из старой сказки, уведомил редких пассажиров о том, что следующая станция Кропоткинская. И этот же голос, сомнений не было, шепотом добавил: «Ледяные сердца, уйдите из нашего мира».
Меня дернуло, соседа моего тоже дернуло – из-за того, что я дернулась, как на электрическом стуле, его сосед, в свою очередь, подскочил на лавке, и вся лавочка, в итоге, уставилась с укоризной на меня, несчастную, страшную эгоистку.
Слышала только я.
Поезд выехал на Кропоткинскую. Завыл, словно голодный волчара. Я встала, вышла из вагона, прошла этот длинный коридор под землей, вышла, наконец, на поверхность…та обдала меня морозцем, запахами центра, и первое лицо, которое я увидела, принадлежало пареньку, раздававшему рекламки. Он глянул мне в глаза своими разудалыми глазами, весело ощерился и протянул мне листик.
«Если Вы – холодное сердце, или планируете им стать, а также, если сердце Ваше стало куском льда, то этот мир явно не для Вас. Уйти из него качественно и интересно Вам поможет наша компания, которая с незапамятных времен занимается этим уважаемым и серьезным делом. Помните, Вы – далеко не единственное неживое сердце, и миру нужна помощь.
Мы гарантируем эффективность наших методов и высокое качество наших услуг.
Вы никогда не забудете перехода из реального мира в настоящий, приемлемый для Вас.»
Внизу, пониже всей этой белиберды, было указано три номера телефона.
Я подняла глаза на паренька, он глянул на меня, сплюнул далеко.
-Что это за маразматичное предложение?
Паренек мгновенно преобразился, посерьезнел, глаза приобрели пронзительность и цепкость.
- Извините, мне не дозволено разговаривать и, тем более что-либо объяснять существам с ледяным сердцем.
- У меня нет ледяного сердца!
- У Вас – ледяное сердце. Иначе, Вы бы ничего у меня не спросили.

Ух, ты. Какой пас. Под дых. Инвалидом я шла к Ольге, дошла до нее, поздоровалась, и она тут же стала пулеметной очередью выспрашивать у меня подробности утренней стычки.
- Значит, ты козел? Ну, с этим я согласна, вообще-то.
- А сердце у меня ледяное?

И то, что называется сердцем, тревожно замерло у меня в груди.

- При чем тут сердце?

Мы повздыхали немного. Сперва я, потом она, каждая о своем, потом синхронно вздохнули и, после второго синхронного, Ольга рассмеялась, подхватила меня под руку, и мы двинули наш путь в сторону Московского Дома Фотографии.
Мы почти подошли к Дому, и я опять вижу транспарант с вечным призывом покинуть этот мир и свою телесную оболочку.

Я тычу пальцем, дергаю Ольгу за плечо: «Видишь?»
-Вижу.
-Уже 4 раз за день…Холодное или ледяное сердце должно сделать переход.
-Какое сердце, какой переход??

Я краем глаза оглядываю транспарант, все на месте. И сердце, и призыв.
Я неуверенно зачитываю текст.
- Что с тобой? Там написано, что этот болван попсовый даст концерт 12 октября!
Идет дождь, макияж Ольги потек по щекам, как ни странно, это ее не портило и не делало ее бывалой барышней. Я медленно зажмуриваюсь, сжимаюсь в комочек…
Ольга обнимает меня, потряхивает, шепчет:
- Что с тобой?..
- Идем,… ты совсем вымокла, и макияж потек…
- Да фиг с ним! Рассказывай.
- Идем, все расскажу.

Несколько часов спустя она, уже выслушав внимательно мой рассказ о душераздирающих событиях, уже походив взволнованно туда-сюда по Гоголевскому (дождь не закончился, поэтому она курсировала туда-сюда под громадным красным зонтом, а-ля нахмурившийся мухомор). Она даже успела покричать и на меня, и на окружающих. Теперь она восседала на спинке белой и даже чистой лавочки, великодушно поделившись со мной этим зонтом. И мы стали автоматически сиамскими близнецами мухоморами.
За это время мне успели вручить последний буклет, полнее предыдущих, в несколько страниц. В нем мне описали, каким образом я могу покончить с собой, а также невзначай сообщили, что я могу начать лечение. Мне перечислили методы и способы лечения. Помимо телефонов там была указана страница в Интернете.

Было поздно. Мы обе очень устали, немного поспорив, я уговорила ее поехать ко мне, так как ко мне было намного ближе ехать. Приехав, я отправила околевшую Ольгу под горячий душ, постелила ей, постелила себе. Потом выгнала ее из-под душа, заняла место под этим райским блаженством. И поняла одну неприятную вещь. Мне все равно было холодно. Холод сочился по моим венам и не давал согреться бренному телу. Кое-как утеплив себя, я спринтом рванула к кровати, на бегу крикнула «спокойной ночи», запрыгнула под одеяло, тут же завернулась в него, как в кокон, и вырубилась. Снов не было.
На следующий день мы, подчиняясь негласному договору, отправились в Кафе Макс. Пара, которую мы собирались прогулять все равно уже была проставлена автоматом, и наше появление/непоявление ничего бы не решило.
Ольга сидела напротив монитора, а я диктовала ей адрес. Самой мне было жутко набирать этот адрес.
Ольга ритмично отстучала на клавиатуре адрес, нажала Enter, пару секунд компьютер грузился, потом явственно зашипел монитор и почернел. Ольга робко понажимала пальчиком на кнопочки, попробовала перезагрузить. Монитор нахально чернел. Мы переглянулись и, ни слова не выдавливая, поменяли компьютер. Второй компьютер ждала та же участь, что и первый. Ольга поглядела по сторонам и негромко произнесла:
- Может, все-таки, в порядке исключения, ты попробуешь?

Клавиши третьей клавиатуры были такими же холодными, что и мои пальцы. Казалось, я нажму, и клавиша под пальцем рассыплется в мелкую сверкающую пыль.
Enter.
Мы обе, как оказалось, зажмурились. Монитор не шипел. Компьютер грузился, потом замолчал, я осторожно приоткрыла один глаз. И распахнула широко второй.
В качестве фона создатели использовали анатомическое изображение сердца. Со всеми желудочками, циркуляцией крови. Было красочно. Еще и потому, что сердце это было голубое, а кровь была, соответственно, синей.
Прямо на фоне этого сердца стали появляться надписи. Белые.
 - Добро пожаловать в портал ледяных сердец!
Надпись растворилась и проявилась следующая.
 - Если Вы видите эту страницу, значит, Вы согласны с тем, что в Вашей груди есть кусок льда.
 - Мы поможем Вам понять, каким образом этот кусок льда образовался в Вашей груди, когда это произошло и почему.
 - Мы хотели бы дать Вам совет: не нервничайте, не дергайтесь, иначе Ваше сердце, такое же хрупкое, как лед, разлетится на крохотные кусочки, которые уже не срастутся в единое бьющееся целое, потому как не обладают жизнью.
 - Сейчас перед Вами появится список вопросов, которые мы хотели бы задать Вам. Пожалуйста, отвечайте на вопросы предельно честно, от этого будет зависеть метод Вашего лечения.
 - Если метод лечения будет избран неправильно, то мы не только не вылечим Вас, но и приведем Вас к летальному исходу.
 - Сегодня даже ледяное сердце может оттаять, стать живым, начать биться и чувствовать.

Монитор щелкнул и потемнел. Ольгу колотила крупная дрожь, с громадным трудом она произнесла:
- Я не могла больше, извини.
- Ты что, тоже видела?
- Я видела. Мне холодно.
 
Мы брели. Опять шел дождь. Опять мы были под красным зонтом. Мы брели в сторону старой МГУшной больницы. Какой бы она ни была, но там можно было провести пару анализов.
Мы вышли с кардинально разными ощущениями – я с обреченностью, Ольга повеселевшая. Ольге сообщили, что все в порядке. Мое сердце едва прослушивалось, оно, на первый взгляд, не билось и вообще никак себя не обнаруживало. Про остальные анализы я бы хотела умолчать.
Отпускали меня со скрипом – феномен уходил явно безвозвратно.

Потянулись дни.
Я получала буклеты, рекламки, слышала заявления в метро, в такси, в наземном общественном транспорте, они настигали меня на эскалаторах, в домах друзей.
Я начала бояться. Страх был липкий, лишенный запаха и структуры, оттого он был во сто крат сильнее и душил меня самозабвенно. Я самозабвенно задыхалась в своих мыслях и ожиданиях. Холод не отпускал ни на миг. Я медленно приближалась к границе своих сил.
Гоголевский бульвар. Белые лавочки. Я сидела на спинке и мрачно смотрела на покрытый снегом песок. По бульвару шла девушка. В руке у нее был листок. Листок с знакомым фоном, рисунком и буквами. Девушка коротко посмотрела на меня, присела рядом, спрятала листик в карман пальто, судорожно вдохнула.
- У в-в-в-вас есть сигаретттта?
- Не курю.
- Я т-т-тоже. Меня зовут Лира. И еще я к-к-к-к-кажется схожу с-с-с-с ума. Чтт-т-то Вы видите зд-д-десь?

Она протянула мне листок.

- Вам подсластить или правду?
 -И то и другое. И можно без хлеба.

И я рассмеялась. Рассмеялась звучно, громко, с всхлипами, с радостью освобождения, запрокинув голову я наслаждалась свои первым, за несколько месяцев, смехом, аж подвывая от восторга и хрюкая.
Страх отступил. Посветлел, превратился в ничто.
Я взяла ее за руку, в которой был зажат листик, вырвала его, выкинула в урну, и мы зашагали в сторону суши и горячего зеленого чая.
За чаем я наизусть процитировала ей содержание листа, и Лира расплакалась.
- Почему ты плачешь?
- Облегчение. Страх перед неизвестным, ставшим известным и наоборот. Боль. Радость. Облегчение. Холод собачий. Раздатчики говорят, что им запрещено говорить со мной. Как хорошо.
И по лицу ее текли настоящие водопады, и официантки с ужасом на лице бежали к нам, несли на подносах пачки салфеток и платочков. И осторожно и отстраненно вежливо спрашивали, все ли в порядке.
Ледяные наши сердца со звоном соприкоснулись.


Я переехала к ней. Она ко мне.
Вместе, удобно рассевшись напротив факса, мы позвонили по одному из указанных номеров телефона. Самым интересным моментом было то, что звонили мы в воскресенье, очень надеясь на неуспех с одной стороны, выполняя обязательства, с другой. На том конце провода девушка, явно улыбаясь нашей нерешительности, не задавая вопросов, касающихся сути звонка, уточнила, когда нам удобно встретиться с представителями. Я только-только отсдала зимнюю сессию, начались каникулы. Да-да, несмотря на то, что практически я не являлась живым существом, я все равно училась. Мы договорились встретиться с представителями через 2 часа около театра Сац.
Шел снег, монотонно усиливаясь в своем количестве и массе, Лира отчаянно ругалась, паркуясь напротив театра. К нему бежали дети и их родители, бабушки, дедушки.
Мы вышли, мгновенно обдало ледяным воздухом, было напряженно и сложно, мы ничего и никого не видели, кто мог бы хоть как-то быть похожим на представителя.
И они возникли из снега. Белые фигуры в зимних утепленных комбинезонах, белые, хотя и улыбчивые лица, пол этих существ мы не определили, и вообще, если честно, я не уверена, что это были люди. Потому что все, что я увидела, это были красные до пурпура губы, закрытое лыжными очками лицо, высокий лоб, громадный череп, спрятанный под большой капюшон. Долговязые, и не плотные, странно не сопротивляющиеся снегу и не отворачивающие от него головы. Они возникли и протянули нам, не говоря ни слова, синие папки, с серебряными защелками и серебряными же уголками. В их руках папки были девственно чисты и сухи, перейдя в наши автоматически протянутые руки, они мгновенно были укрыты сугробом. Перчатки были также кожаные, но перчатки ли? Перчатки были очень похожи на руки, даже в некоторых морщинках, свойственных рукам, а не перчаткам.
Папки у нас. Существа кивнули, развернулись, шагнули синхронно, еще пару их шагов мы видели белые, уменьшающиеся быстро, спины, потом Лира потянула меня за шарф. В джипе установилась нормальная температура, мы обе расслабились. Папки лежали на приборной доске, мягко отсвечивали уголками, мы не открывали их.
Лира застонала.
- Поехали куда-нибудь?
- Поехали.

На следующий день папки были открыты.
Я свою открыла в пять утра с небольшим.
Лира залезла в свою папку в шесть с небольшим.
В моей папке оказалась информация обо мне. Вряд ли вам доводилось читать наиболее полную информацию о себе самом, чем та информация, которую я прочла в синей папке с серебряными уголками и защелками. В частности, в папке совершенно отчетливо было указано, что сердце мое стало стремительно холоднеть и покрываться тоненькой корочкой льда на третьем курсе университета, и сейчас оно является уже натуральным куском льда.
В папке было заключение некоего доктора, который выводом сделал методы лечения исключительно для меня.
Мне расписали совершенно конкретно на базе математической модели, когда я умру, и посоветовали начать лечение как можно скорее.
При этом смертью они не называли смерть моего физического тела, только тонкого. Но тут же дополняли, что без тонкого тела, моя материальная оболочка долго не протянет. Потому что вместе с духовной сущностью уйдет ум и мозг. Короче, меня ждало зомбирование.
Еще в папочке был темно-синий конверт, на котором было написано «Открыть только когда сердце Ваше разобьется».
Круто, да?
Лира свой конверт демонстративно положила в свою любимую книгу Милана Кундеры «Бессмертие» и отправилась принимать ванну.
Я свой положила во внутренний карман сумки и забыла о нем, потому что из ванной появилась Лира в одном полотенце вокруг бедер и утянула меня за собой.

Наличие ледяного сердца избавляло нас от возможности и необходимости любить. Мы не любили друг друга. Мы не ревновали друг друга. Мы не искали кого-нибудь еще, кроме друг друга, потому что этот кто-то не влился бы в наши с ней жизни, и не смог бы привыкнуть к тому, что партнер и не любит, и не хочет ничего и никого. Мы ярко проводили наше время, как совместное, так и индивидуальное. Мы ходили в ночные клубы и собирали килограммы зависти. Мы были прекрасной парой. Мы были умны, интеллигентны, вежливы, мы люминесцировали собой и своим качеством. Мы наслаждались обществом друг друга.

Пожалуй, наиболее полно выражает смысл нашей совместной жизни категорически короткий диалог, произошедший между нами в ванне. Это было у Лиры дома, у нее была громадная ванная комната, и громадная ванна в ней занимала даже не самое масштабное место по площади. Ванная была зеленого цвета, и вся комната была отделана под джунгли. При этом не знаю, где она такое раздобыла, но на потолке были нарисованы джунгли яркими красками, которые в итоге оказались флюресцентным акрилом высокого качества. Некоторые фрагменты стен также были покрыты слоем этого акрила. Когда я спросила, откуда такая прелесть, она небрежно ответила, что у какой-то ее бывшей девушки папа был капитаном подводной лодки, а там, в морском виде жизни флюресцентный акрил очень необходим.
Но не важно.
Итак, мы валялись вместе в этой ванне, вода для обычного человека была бы кипятком, но нам было тепло только в такой воде.
Красноволосая головка Лиры покоилась на моей груди, сама Лира, о чем-то задумалась. Это было уже после того как мы получили папки и конверты.

- Я не люблю тебя. Я не люблю тебя, но с тобой лучше всех. С тобой покойней, чем с любой другой или любым другим. Я также очень надеюсь, что и ты меня не любишь, тебе просто хорошо.
- Мне очень хорошо.
- Правда? Я рада. Я так рада…

Лира улыбнулась и с этой улыбкой задремала, заснула на моем плече, пока я была еще в состоянии, я регулировала пальцами ног температуру воды, но потом сама не заметила, как крепко заснула.
Это была идиллия. Если вы вообще понимаете, что такое идиллия.

Мы не делали попыток приспособиться к образу жизни друг друга. И не пытались понять друг друга. И не хотели понимать. Мы просыпались, кормились завтраками, она везла меня на работу или в университет, затем ехала сама на работу. Потом мы встречались где-нибудь в центре, обедали-ужинали и отправлялись на тусовку, если у меня не было ничего безотлагательного сделать или выучить. Ей никто не был нужен. Я ни в ком не нуждалась.
Поэтому в мире не существовало других двух людей, неважно, какого пола, так восхитительно подходящих друг другу.

А потом что-то произошло.
Наверное, стоит пояснить.
Лира занялась своим лечением. И оно стало приносить плоды. Я в лечение не верила, поэтому процесс моего оттаивания значительно отставал от ее скорости.
Итак, лечение оказалось действующим, это мне стало понятно сразу же после того, как бесчувственная Лира закатила мне легкое подобие семейной сцены. Тогда мы все решили довольно быстро и страстно. Целую ночь решали.
Но затем Лира начала впадать в некоторые, хм, некоторые странности. И я не буду рассказывать и мусолить ее чувства под вашим взглядом. Вас это не касается.
Я могу только сказать, что поражалась этому хамелеону, который, оказывается, сидел в ней. Она жестко вела свой бизнес, но дома становилась капризной девочкой, избалованной. В мире коммерции ее называли целым рядом прозвищ, от стервы до акулы, впрочем, она заслужила каждое имя из этого списка.
Я не желала приучать себя к новой Лире. Я даже думать не хотела, что так теперь будет не всегда, а еще хуже. Что с каждым днем Лира будет влюбляться в меня все сильнее и сильнее, один только призрак этой мысли заставлял меня (меня!) вздрагивать (вздрагивать!).
Меня это раздражало, раздражение вообще стало единственной эмоцией, на которую разродилось мое сердце. Хотя, нет, еще я иногда горестно заламывала руки.
Мое ледяное сердце иногда так долбилось внутри меня, что меня охватывали сомнения, в том, что оно сперва оттает, уже потом разобьется. А разница была. Если вы, читатель, помните, ледяное разбившееся сердце обрекало хозяина на смерть.

И все же мы как-то жили.
И жизнь эту можно было назвать жизнью вплоть до того момента, когда Лира познала, что такое настоящая ревность. Как мы знаем, настоящая ревность возникает в силу причин, которые на трезвую голову вообще не заслуживают внимания ревности. Вот и Лира ощутила все последовательно посетившие ее стадии ревности из-за какого маразматического случая.

Лира заплакала. Разрыдалась в голос. Сердце ее разбилось. Она вскрыла конверт. Записка, лежавшая в конверте вспыхнула, синим холодным пламенем, и стала синим же пеплом, который Лира долго держала в кулаке.
Я этого всего не видела. Но когда нашли ее всмятку сплющенный джип, и когда из этого джипа извлекали розовый паштет, который когда-то был Лирой, нашли ее руку. Она уцелела. В кулаке был этот синий порошок, который сдуло весенним уже ветром, пронзительным и злым.
Вот эти моменты я видела. Видела, как ее запаковали в громадные черные мешки. Как эти мешки увезли. Меня долго терзали в камере, задавали вопросы. Так много бесполезных, тупых вопросов! Да, это правда, что мы ехали в клуб, да это правда, что мы сожительствовали, да, это правда, что я вышла за шоколадом для нее из машины, и это правда, что в этот момент мы ссорились….все это правда, но менты об этом не узнали. Это вопил голос внутри моей головы, мешал мне отвечать правильно на их вопросы. Но, видимо, я умудрилась ответить правильно даже с таким бэквокалом, потому что меня отпустили и не взяли подписки о невыезде.

Последующие дни запахом, цветом и состоянием напоминали мне жвачку, которую кто-то, пожевав, прилепил к внутренней стороне парты, эта жвачка прошла боевое крещение белизной и другими моющими средствами и присохла уже окончательно. Вечная прописка.

Мои страхи пока не возвращались, очевидно, пребывая в том же обалделом состоянии, в котором находилась, не вылезая, и я.
Не став дожидаться к их неробкому и нескромному стуку в дверь, я отправилась на встречу с представителями.

Представитель прибыл на Гоголевский. Теперь он был в синем комбинезоне, и все те же пурпурные губы улыбались мне, и громадные солнцезащитные очки надежно прятали его лицо.
Он сел рядом со мной на спинку лавочки. Мы так и не заговорили вслух, потому что в голове у меня возникали его мысли, которые он обращал ко мне, а я таким же способом сообщала ему то, что хотела сказать и то, о чем думалось непрерывно.
Он не жалел, потому что жалости не ведал. Да, он не был человеком, но это не мешало ему делать прибыльный бизнес на моей родной планете. Люди, сотрудничающие с ними, получали деньги, он получал сердечный лед. Все честно. И без комментариев и вопросов, хорошо?
Он уточнил, готова ли я к тому, о чем я попросила по телефону. Я подтвердила. Он кивнул, собираясь подняться.
И я попросила его снять очки. Он помедлил и снял их, повернув ко мне свое «лицо».
Первое, что я заметила – это отсутствие носа. Это было прямо как в «Медном всаднике» – «Были здесь ворота, снесло их видно, где же дом?»
Намного позже, и только по воспоминаниям, я поняла, что я увидела, и вам этого никогда не узнать.
Я вернулась домой, взяла зубную щетку, свою синюю папку, поднялась на крышу моего бывшего дома и вскинула вверх обе руки. В одной руке была зубная щетка, в другой – папка, они мешались почему-то, но я не убирала ни то ни другое в карман, очевидно, используя оба предмета на манер флага.
С небес ко мне опустилась серебряная лестница. Закрыв глаза, я шагнула на первую ступеньку. Сразу же остальные ступени превратились в движущуюся дорожку, и я медленно воспарила в небеса. Но направлялась я вовсе не на эти самые небеса. В конце дорожки была дверь, похожая на двери в купе с повышенной комфортностью. Эту дверь мне было тонко предложено открыть. Я открыла и очутилась в купе, в котором меня ждало уже знакомое мне существо, оно забрало мою папку, оставив на столе только конверт. Все вокруг искривилось, меня толкнуло на кровать, переход начался.
 
Тонкое очищение. С моего сердца снимали шелуху, лишние предрассудки, лишние страдания, которые, оказывается, я помнила так хорошо, как если бы они произошли вчера. Очень скоро я потеряла счет дням, которые пролетали, мерно отстукивая по рельсам. Я перешла на голодный паек – мои воспоминания, заставляли испытывать все с самого начала.
Оказывается, моя голова хранила в себе воспоминания раннего детства, напрягшись, она выдавала мне одну порцию за другой – Усть-Илимск, мама пеленает меня на столе, отходит на пару мгновений, и за это время я умудряюсь скатиться с этого стола. Закатываюсь под холодильник и дико оттуда кричу.
Братск, детский сад, первый друг.
Первые разбитые коленки, первые драки, первые двойки, первый раз я вхожу в море, ужасно хочу плыть, но море мучает меня, и я не могу научиться вплоть до 12 лет.
Первый, самый первый раз я покоряю какой-то горный подъем с элементами скалолазания. Захватывает дух от восторга.
Сам на сам я сражаюсь с теми детскими страхами, что меня преследовали.
Меня пребольно клюнул петух и долго гонялся за мной по огороду. Нас обоих с петухом наказали за истоптанные грядки, и, благодаря этому, мы подружились.
А когда меня собирались ругать я пряталась в собачей конуре, свирепый волкодав Джонка не давал меня в обиду и нещадно кусал всех, кто приближался ко мне с недобрыми намерениями. Его пристрелили, потому что он начал кусать детей. Детей, которые собирались выяснять со мной отношения недетскими способами.
А еще как-то в Братске я и мама поднялись на крышу какого-то самого высокого здания в городе, ночью, и под нами сиял этот промышленный город, сверкал, озарял собой будущее.
Музыка, музыка окружала меня с младенчества…. Я жить не могла без музыки… Я ходила в музыкальную школу к изумительной преподавательнице, которая, играя, подавала мне сложнейший материал. Но я тогда была кошмарно глупой, и музыкальная школа моя закончилась.

И сердце начало жестокий процесс оттаивания. Лед сползал, вылезал из меня обильными слезами и острой, резкой болью, причинял мне нешуточные страдания. И на столе лежал синий конверт.
Я выходила проветриться.
Нас было довольно много. Мы все были из разных стран. Мы стояли в коридорах, в попытке забыться, но именно в коридорах нас посещали наиболее сильные воспоминания и чувства. Мы знакомились, разговаривали с трудом, иногда находили даже общих далеких знакомых. Я так и не дошла до конца этого поезда. В каждом вагоне я встречала людей на разных стадиях. Некоторых я знала лично. И каждый раз впадала в отчаянную грусть: ну этот-то человек, он-то что здесь делает?
И против воли передо мной вставали призраки отменных уродов мира сего, которые не попали в список ледяных сердец. Как много страшных извращенцев, странных психопатов живут там, на Земле, но они не являются ледяными сердцами, поэтому им грозит так мало…всего лишь потерять рассудок.
И чем больше было подобных мыслей, чем глубже я погружалась в нерадостную философию, тем бледнее становился конверт на столике.
Конечно, я взяла в итоге в руки этот, почти растворившийся конверт, из которого выпал листочек бумаги, бывший когда-то синим, с белыми опять-таки буквами. Короткую фразу удалось прочесть благодаря разглядыванию листочка сквозь свет.
Смысл прочитанного дошел до подкорки, и этот мир взорвался аплодисментами, захлопал в ладоши и взорвался горячими брызгами, они разлетались, достали до меня, обильно оседали на одежде, волосах, теле, руках, которые закрывали лицо,…из глубин сердца вырвался наружу, сметая Вселенную вопль, преисполненный горя и отчаяния.

Что мне остается добавить, перед тем, как я закончу это, непонятно даже как это назвать вообще-то.
Я жива. Пока. Я живу на Земле, я заканчиваю магистратуру, зарабатываю выше приличного уровня, благодаря чему получила, наконец, возможность объехать весь этот мир. Мир, который летел мне брызгами в лицо, в надежде, что я хоть что-нибудь пойму и осознаю. Я осознала.
Сердце мое не ледяное, после той последней в поезде ночи, оно превратилось в камень. Камень покрыт трещинами и письменами, оставленными мне в наследство яркими людьми.
Итак, сердце мое не ледяное, но тело мое, внутренние органы с достоинством и не спеша, превращаются в лед. В этом мире нет ничего случайного, мир открыл мне многое, научил видеть людей насквозь и оценивать их по их сердцам. Когда я ловлю свое отражение в зеркале, я понимаю, что чем-то я становлюсь похожей на существ, тех самых.
Страшно ли мне? Одиноко ли? Пожалуй, нет. Со стен на меня смотрит Лира, другие личности, оставившие след, как в истории, так и во мне.
Да, я не могу отрицать того факта, что я перехожу в состояние Снеговика, и что переход ждет меня, но я и знаю твердо, что всех людей, так или иначе, ожидает переход. Просто он будет выражен иначе, с разной скоростью и красочностью.
Я вот, потихоньку замираю. И с миром мы теперь на равных. Когда есть такие враги, друзей не надо.
Разве это не чудесно?..

















1. Автор выражает громадную благодарность девушке по имени Vanilla Fox, потому как без знакомства с нею это не было бы написано.
2. Ещё автор выражает искреннюю любовь к девушке по имени Rain, потому как без ее веселой поддержки, о чем, я думаю, она даже не подозревает, у автора не появилось бы сил закончить это за два дня.
3. А также автор выражает свою любовь всем, кто поддерживал в нем его литературные происки.