Море травы. Пофигизм. Подмосковье

Щупленькая вроде как, фигурка, в синей кофте со знаком анархии на левом предплечье; в брюках, когда-то бывших светло-серыми, а теперь ставших темно-серыми в разводах; в носках в широкие оранжевые и желтые полоски, сидела на крыльце острова, деревянного, 4-х стенного, с двумя горизонтальными плоскостями. Даже островка.
Кофта с капюшоном сшита из синей мягкой пушистой ткани, и это успокаивало изголодавшиеся нервы и взлохмаченную душу, пусть сознание и определило для себя, что сшита была на безвестной фабрике Турции.

Просто 5 дней. 5 дней в Подмосковье. Ехала туда с некоторой тоской и неприятным осадком усталости.
5 дней, которые отнюдь не перевернули моей жизни, просто добавили немного хлорофилла в онемевшие извилины.
Дача чужая, тотальное одиночество, прирастающее к глазам, к чувству обоняния, к действиям и возможностям.
Обозревая окрестности и против сил знакомясь с контингентом, обнаружила за три участка от своего в разлапистых кустах огромный джип, настоящий тираннозавр, за территорией кустов - небольшой домик, пожалуй, самую малость побольше джипа. В домике явно кто-то жил - дверь приоткрыта, на столике во дворе стоит чайник, лежит яблоко. Подходя ближе я натолкнулась, а еще точнее, наступила, на чью-то часть чьего-то тела. Вопля не последовало, последовал отчетливый и острый удар под колени, и у меня, опрокинутой в траву навзничь, вежливо поинтересовались, всегда ли я хожу по людям.
Пожалуй, все то, что я собираюсь написать, это бриф-биография этих 5 дней + некоторые ее монологи.
Было абсолютно неясно, что эта преуспевающая девушка делала в этой глуши, зачем был нужен ей непонятный отдых в подмосковных джунглях вместо банальной Турции, Эмиратов, на худой конец.
Домик так же ей не принадлежал, как и мне мой, был он, с точки зрения удобств, ужасен, но ей нравилось отсутствие соблазнов.
Я знала, что она очень устала, физически и морально выдохлась, что она довольно влиятельная персона я узнала значительно позже.

 * * *
Вечер. Ближе к закату. Ливень непринужденно стоит стеной. Я иду в гости к утренней интересной знакомой.
Она услышала шорох травы задолго до того, как я появилась, стянула с головы капюшон, освобождая мокрые, кудрявые, неопределенной цветовой гаммы, волосы, усмехнулась, глядя, как старательно я пробираюсь сквозь море травы, глубиной мне по грудь, на ее остров. Наконец, даже в ожогах от крапивы, я выкарабкалась на берег – под навес, к ее ногам.
Она приглашающе махнула чашкой, поморщившись на пролившийся кипяток.
Мне же было дико больно и не до кофе, обидно на крапиву и некомфорт в этой деревеньке при каком-то институте. Мокро, сыро, в ботинках можно было садить картошку, поганый дождь льеттт.

-Почему не скосишь траву?

Дует на обожженную руку, пожимая плечом.
Фак... Я не заслужила крапивы. И дождя. И ее молчания в ответ на очевидный вопрос.
Она поднимается, ступает мягко по тропинке, выходит в дождь, тут же исчезает по грудь, остальное полностью растворяется в непогоде. Только что она была различима, человек из плоти и костей, и вот, абсолютно невидима, где-то там ходит, чем-то шумит, жуткое ощущение, что вместо нее появится нечто совсем иное.
Возвращается с косой, осторожно кладет ее между нами. Лезвие проносится перед моим лицом, заставляя подумать о бренности внешности и личных убеждений пополам с надеждами. 20 острых см косы агрессивно посверкивают, остальные тупые сантиметры матово блестят, длинная, отшлифованная рукоять просится лечь в ладони. В оглушительном молчании мы пьем кофе, он терпкий, горячий, похож на эту девушку.
Она подозрительно молода.
Мы уничтожаем кофейник, она осторожно держит на распахнутой ладони чашечку, со вздохом поднимается и сообщает:

-Доброе утро, трава. Застыдила.

И выходит в природу, и косит, широко взмахивая, резко подрубая зеленые стебли.
Дождь льет в квадрате.
По мере обмеления травы, дождь приближается к своему концу. Сквозь свинцовую тяжесть туч озолачивает землю солнце. Но пока еще дождь бьет в ее беззащитные плечи, немного склоненную голову, сильные руки, способные защитить, и пальцы, сжимающие деревянный стержень. Бьет дождь, требующий генерального сражения, с одной стороны, слащаво целует солнце с другой. И она. Бледна и измученна.
Она красиво косит траву, изящно, без всякого пафоса, без всякой смиренности. Только одни бы эти фантасмагорические кадры создали бы уникальную выставку или андерграундный фильм.
Не прошло и 40 минут как покос завершился. Охапки этого моря травы она раскидала по участку, в лужи, оставленные немилосердным дождем, по грязи. Я, кажется, пыталась ей помочь, но меня не звали в компанию светло-рыжей красавицы, ее друга дождя, ее свободы неба, ее соблазнительницы солнца и всемирного обволакивающего субститута батюшки-космоса – травы.

-Что есть трава? Лучше сиди. Есть версии?

Какие-то версии есть, она кивает, отмечая появление каждой, продолжает:

-Трава. Защитница. Душистая. Дом. Влага. Постель. Пища. И запредельный кайф для некоторых. Итд. Итп.
Люди идут поклоняться траве. Древние воздавали зеленым коврам почести, люди не считали язычеством уважать то, что есть жизнь и по цвету, и по форме, и по состоянию, и по функциям.
Она – эмоциональный поглотитель. Обжора наших эмоций. Негативные эмоции губят ее, положительные дают рост. Но этот факт вовсе не означает, доказательства, того, что трава имеет возможность выбирать того, кем будет питаться, смиренно принимает она дар в глухо непрозрачном мешке. Трава. Тайник для униженных и оскорбленных, для охваченных внезапной страстью и внезапным горем. Трамплин радости нашей.
Это то, что с одинаковой легкостью заберет и проблемы и их решения.
Покос. Есть версии?

Версий нет. Она кивает головой, удрученно и согласно с тем, что версий при таком раскладе быть не может.

-20 острых сантиметров врываются в зеленый океан, безмолвно подчиняющийся насилию, океан, который совсем скоро обмелеет, волны которого умеют шелестеть и прогибаться на ветру. Коса ворвется со свистом, унося за собой десятки, а то и сотни жизней за раз или зараз. Это как вам угодно. Я уж молчу о газонокосилке. Это уж точно – полное язычество – поклоняться газону...

Она расплакалась. Уронила косу, на лезвии которой изумрудом отливала чужая кровь. Взяла меня за руку.
Впрочем, сквозь слезы она улыбалась, и вообще она как-то странно косила свое море: трава торчала наглыми пучками кольцом, внутри кольца еще кольцо, внутри еще одного кольца была пустота, скошенная до грязи. Своеобразная мишень, отчетливо сотворенная из океана.
Вот в эту грязь она меня ввела и сообщила:

- Ты – это центр твоего моря. Твоя трава формирует размер центра, а ты, как центр, задаешь море. Или океан. Все зависит от центра. От тебя. Здесь другое небо, только твое, правда, в данном случае мое.

Руки ее приятной тяжестью лежали на плечах.

- Выйди на дорогу, задери подбородок перпендикулярно земле и поймешь, о чем я.

Мелодичные "картошки" потянулись из заднего кармана ее темно-серых брюк. Она нырнула в карман, посмотрела на номер, лицо мгновенно изменилось, таким лицам идет галстук, безупречные воротнички, возможно, даже запонки, строгие костюмы и штат сотрудников, в меру одаренных инициативой и изогнутыми извилинами.

-Извини... слушаю Вас крайне внимательно, вещайте.

И сразу же чертик, которого она выпускала, общаясь со мной, запрыгивал обратно в свою шкатулку, девушка гибко ускользнула в домик, вернувшись с ноутбуком, быстро забарабанила по кнопкам пальчиками.

Я задрала голову. Небо было другим.
Отчетливо обычным и абсолютно знакомым было оно за пределами центра мишени.
Как небо может быть обычным и знакомым? Когда часто прыгаешь с парашютом, когда атомная тишина уже привычно охватывает сознание, ноги отданы сами себе, явно не знают, что с этой свободой делать, но для них это уже не новость. В первый раз ничего нет, кроме полной неощутимости собственного тела, полного отсутствия объектов по линии глаз, полной настороженности внутри и восторга снаружи.
Вот когда уходит настороженность, его место законно заполняет только восторг, когда исчезает неоформленность твоих желаний в небе, оно становится познаваемым.
То небо, которое мне довелось наблюдать из центра поля мишени, чувствуя себя под потенциальным молотом, такого неба нет ни в Сибири, ни в Заполярье, ни в Африке, даже в Австралии, где-то в океане, когда спасение не близко.
Может ли небо быть дверью в другой мир, может ли трава быть тем проводником, который раскрывает глаза на новые миры? Может. И я их видела.
Она продолжала говорить, раздраженно орудуя ноутбуком, но, не повышая голоса; на подмосковные джунгли опускался тотальный закат, я тихонько уходила, обернулась зачем-то, поймав ее улыбку и прощальный мах руки.

* * *

Как вам это понравится?!
Утро обозначилось ярким солнцем, которое бесстыдно осветило ситуацию, творящуюся в ее травяном море. Море было там же, где оно было накануне, оно шелестело, шуршало, мишень начисто стерта новыми обстоятельствами.
И моя восхитительная знакомая, тонкие, манительные для поцелуя, пальцы сжимают стакан с соком (несмотря на конурные условия домика она ценила и пользовалась тонкими благами своей цивилизации), мягко улыбающаяся мне.

-Видишь? Отдай траве, типа. Вот она и выросла, начала расти, стоило тебе уйти. Стоило мне замолчать и осознать, что разговор загнал меня в тупик.
Тебе нравится? Кстати, она учла твои пожелания, крапивы в ее зарослях нет.

И мне нравилось, и я не задумывалась о том, каким образом трава могла за одну ночь вырасти обратно, густо, широко, зелено. Она казалась очень мягкой и ненастоящей. На ощупь выяснилась колючей, шероховатой и очень воинственной.
Я помню, как входила в нее, вновь, только на этот раз уже без агрессии и желания прорваться сквозь зеленую стену, не было стены, была лишь трава.

Она очень быстро бегала, мы шли к речке, через деревню, потом через лес, через поле, и вновь лес, лес был со спуском, довольно крутым.
- Представь, что ты самолет.
Она раскинула руки в стороны и рванула даже не самолетом, а бесшумным вертолетом с встроенной функцией прыжка. Надолго зависая в воздухе, чуть ли не болтая ногами, работая руками, словно лопастями, покрывая одним махом около двух-трех метров, она исчезла за горизонтом, знаменовавшимся ближайшим оползнем.
"Конфета называлась "Взлетная". Это было в сказке одного потрясающего человека.
Меня обогнала изумительная по составу компания детей не старше 9 лет. Три мальчика и девочка, у всех четверых лица были вылеплены с той сложностью, которая присуща только вымирающему классу интеллигентов. Только у мальчика и девочки на лицах была еще степень тотального превосходства, а у двух оставшихся ("Братья!", - подумала) на личиках был некоторый страх. Они вели оживленный разговор о клещах, о степени укуса, месте укуса, о главных приметах клещей, и что "тут их очень много!". Дети обогнали меня, быстро спускаясь, двое в ужасе вертели бошочками, ожидая, что вот-вот в них вопьется.
Я шла, задрав голову. Тяжелые кроны подпирали облака, пахло зеленым цветом, нестандартной жизнью. Очень хотелось на Мангуп. Хотелось восторженных собственных воплей, признания силы и ловкости. А еще вспомнилась стоянка на том же Мангупе: ночь черным бархатным и ледяным одеялом опустилась на горы, на нас, мы забились в палатки. Посреди ночи много желаний, наиболее естественное вызывает отвращение загодя, потому что предполагает долгий и извилистый путь: покинь свой спальник, путник и в путь, за пределы палатки.
Крысы. Сотни крыс сновали по поляне, живое полотно потрошило палки с натянутой между ними веревкой, корни деревьев. Было не жутко и совсем не страшно, завораживало. Потому что это полотно действовало абсолютно бесшумно. В соседней палатке кто-то тоже зашевелился, крышка палатки вжикнула, и оттуда вывалилась Таня. Взвизг сотряс крыс, полотно их прорвалось, отвратительный мерзкий писк и скрип...
В палатки я и Таня упали одновременно, уже не думая ни о каких естественных желаниях, стараясь забыть. Я: об оскаленных мордочках, хриплом писке и шорохе когтей, сверкании длинных, жестких хвостов при тусклом свете луны.
 
Я вышла из леса в поле как раз вовремя, чтобы увидеть сцену, сила которой не может забыться. По полю бежал мальчик, из напуганных, и вопил: "Я не хочу умереть! Я не хочу умереть! Я не хочу стать клещом!". Он высоко подкидывал колени, словно детеныш верблюда, в вопле его была такая безутешность перед столкновением с реальностью, что Феллини бы расплакался.
Моя девушка изумленно смотрела на это чудо, которое на ходу избавилось от одежды, сумело выпрыгнуть почти из всей, кроме походных босоножек, не остановилось даже на высоких ступеньках, ведущих в реку, просто перемахнуло их одним прыжком и обрушилось в воду.
Она тут же последовала за ребенком, вовремя выловила его из течения, мальчишка вырвался и поплыл, нерпа.
Мы долго плавали, вшестером, визжали, касались ладонями кувшинок, не смея оторвать их, брызгались. Вода ледяная, тело застывало серебром, становилось прекрасным и неподвижным.
Дети оказались очень умными, в них явно вложено было немеряно труда родительского и родственничного, веселыми, по-детски же жестокими, игручие существа, с другого аспекта моей и твоей планеты.
И ты... сребротелая, светловолосая, гибкостанная, ясноглазая, ты резвилась с ними в высокой траве, кишащей клещами. Ваша забойная компания то полностью скрывалась, то вдруг выскакивала из самовыросших кулис на импровизированную зеленую сцену, чтобы вновь исчезнуть, выдавая себя хохотом.
Дети ушли, мы лежали, на тонкой простыне, влажной и отяжелевшей. Макушка к макушке, сцепив высоко над лицами пальцы. И небеса мы поделили поровну, там твое, а надо мной мое. Или твое? Или ничья?
Небеса крючило, завинчивало, скручивало, облака уже раз 5 поменяли цвет. Было, пусть и волшебно, пусть сказочно, пусть несбыточно, но очень некрасиво. Бывают ли небеса бордовыми? Только в моих рассказах. А в тот второй день, после столкновения наших мыслей и желаний, безграничная плоскость стала цвета маслянистого красного вина. И тебе не понравилось.

-Нам надо многому учиться. Мы совсем не слышим друг друга.

Ты вводила по микромиллиметрам инъекцию через шприц в мой организм, самого страшного лекарства, страшнее антибиотика, "Чужая мечта, 2005". Но мне не стыдно, что я не сопротивлялась, моя инъекция уже была в тебе. И вообще, пофигистично...
Совсем не июльский порыв ветра похоронил нас пригнувшейся до земли травой. Она льнула к лицам, неласковым прикосновением царапала кожу, домечтались: гроза летела и пулеметной очередью бомбила по нам молниями.
И это странное чувство полета, под ногами нет земли, есть только бег, гудящие мышцы, и крик, разрывающий легкие, в которых нет места воздуху.
Ее домик был ближе моего. Мы бежали, крепко держась за руки, не расцепили их, пробежали по дну твоего моря травы. Окончательно вымокшие мы ворвались, захлопнули мир дверью, в изнеможении повалились на пол и на стул, смеясь, старались дышать.
Да...конура. Заваленная каким-то хламом, живое пространство прибрано, пол чисто подметен, но все равно – конура. На столе зеленый, дорогой термос, на 2 литра, чистая посуда, коробка орехов, кофе.
Большущая кровать: много-много бесполезных одеял, накрытых покрывалом, сверху спальник. И в каждой розетке провод от техники: ноутбук, плейер, видеопроигрыватель для всех видов CD, мобильник, еще мобильник, фонарь...
Какое-то время мы нещадно суетились: переодевались в сухое, пытались развесить простыню, готовили чай.

-Ты смотрела "Город греха"?

Качаю отрицательно. Очень стыдно: посмотреть хотелось сильно, но не склалось.

-А Тарантино, по-твоему, who is?

А Тарантино, по-моему, является из тех, что "сами боги", поэтому говорить о нем словами – это даже бестактно, особенно рискуя напороться на неуча. Могла лишь сказать, что он всегда испивает жанр своего фильма до дна, после него снимать в том же жанре крайне невозможно. Если уж страсть, то та страсть, что есть любовь.
В общем, мы валялись на этой широченной кровати, грызли яблоки и наполнялись, наполнялись...замерзли.
Фильм закончился, с ним закончилась реальность, холодно...кто пойдет и включит электрическую печку?
Отправились вместе...
Потом рухнули на покрывало, замотались в спальник, свернулись в тесный, крепкий клубочек. Может быть она проснулась раньше и рассматривала меня, словно удачное приобретение, может, мы действительно пришли в себя одновременно, и еще валялись, разглядывая небо в окне. Небо было того необыкновенного жемчужного цвета, умытое и свежее.

Трава была прекрасна. Мы выползли из ее конурки на третий день подмосковной моей баталии.

- Хлестнешь по ней рукой, она хлестнет в ответ, каждая индивидуальная травинка ответит тебе лично, создавая единый, неподвластный отчаянию организм. Единая форма жизни, свой среди чужих, чужой среди своих, со своей web-паутиной – ветром.
Согласись, это достойно уважения, это достойно наивысшей формы согласия и отрицания одновременно. А теперь я хочу показать тебе, сокровенное, тебя, скорее всего, промнет, ты не настолько толстокожая...

Она вела ладонями по верхушкам трав. Мы шли к ее джипу. Поразмять ножки, ручки, реакцию, заправиться адреналином – покататься по буеракам.
Первой за руль села она. Мы разглядывали карту, искали поле. В джипе было чисто, налакировано и уютно, он был пропитан личным запахом своей хозяйки, запах свободы и чего-то еще.
Я не умела водить тогда. Но отчаянно хотелось почувствовать, как три тонны под твоими руками становятся игрушечными и послушными твоей фантазии. Фантазии...
После того как мы (читай, я) чудом не распластали чей-то забор по чьему-то огороду, мы решили передохнуть.

Мы сидели на крыше машины, спустив ноги в люк, упираясь плечами друг в друга, разглядывая воистину океанище травы вокруг нас. Поле травы вперемешку с цветуечками, всякими там лютиками, ромашишками, одуванчиками. Поле обладало офанарительной мистической силой: всего 30 минут хватило траве, чтобы восстановиться после пресса колес, управляемых моими неопытными руками.
Дышать впервые стало восхитительным процессом. Точнее, впервые за длительный промежуток времени я дышала полной грудью и ощущала много-много запахов.
Фантастический горизонт: отчетливая грань между бархатным голубым и шелковым переливчато зеленым, казалось, от небесного свода исходят лучи, которые можно потрогать, можно встать под них, а от травы тоже исходит, но не лучи, а просто ровное свечение, невероятно, божественно, красиво. Тонкая красота, эстетная красота, красота без банальной романтики, существующая сама по себе, беспристрастно явившая себя нашим глазам.
Мы покорились. Часы шепотом оттикивали секунду, минуту, часок, итог был равен часу 47 минутам 53 секундам. В меня словно что-то плеснуло, очнулась, осмотрелась. Крыша машины была горячей, и тем конкретней ощущалась стойкая прохлада, исходящая от тебя.
Плечи твои тверды, жестки, мертвые. Ты не чувствуешь моего прикосновения, ты далеко сознанием.
Мы вернулись вечером, поставили твою машину под навес, разошлись по домикам, целомудренно пожелав друг другу спокойной ночи.
Дверь я не заперла, потому что... В общем, не заперла.
Ночью ты в слезах очнулась на моем плече: всего один кошмар терзает тебя, но его хватит на твою жизнь.
Чтобы занять тебя, я рассказывала, как давно, в Домодедовских пещерах, заблудилась моя компания. Точнее, заблудились наши провожатые, угрюмые, целенаправленные, вялого образования, вьюноши. В какой-то момент их мрачная уверенность сменилась мрачным ужасом. Мы сидели группкой в каком-то пещерном зале, с природными колоннами, довольно красивом, пить не хотелось совершенно, страх зиял перед нами, но мы еще не успели провалиться в его пропасти. Из зала или в зал вело довольно много отверстий. Я присела на крупный камень, мы экономили батарейки фонарика, вырубили все светопитание пещеры, вьюноши рассредоточились по отверстиям. Тьма была кромешная, объясню сразу: если вы никогда не были в пещере, настоящей, не позли по шкуродерам и лазам, вас не глючило, то вы совершенно точно не знаете сути выражения "тьма кромешная ". Это когда вы подносите, по идее, руку к лицу, не видите и, что самое главное, не чувствуете ее в принципе у своего лица. Я легла, ощущая каждым миллиметром кожи и костей, на чем я лежу, несмотря на это меня невыносимо реалистично глючило.
Мне чудилось, что я лежу на асфальте широкой автострады, мимо проносятся машины. Меня прошибает свет фар, дикие голоса требуют, чтобы я отползла в сторонку и дала проехать. Я слабо доказываю, что мое тело можно объехать. Я все-таки поползла в сторону от яростного удара их фар и грохнулась с камня. Мне чудилось, что я упала в реку.
Нас вытащили-таки те вьюноши, мрачный ужас не перерос в фазу мрачной безысходности. Преодолев еще два шкуродера, оставшись без коленок и локтей, протиснувшись сквозь переполненный жидкой глиной лаз, я выбралась из пещеры, забитой чистым, стерильным воздухом, в котором я задыхалась. Выбралась на природу, где переполненность запахами рождала чувство кислородного острейшего голода. Я с тех пор знаю, что можно легко задохнуться в пространстве, где слишком много воздуха...

Ты рассказала, как ныряла в Севастополе, на каком-то мысе, в морские природные колодцы. Ты потеряла в одном из них серебряный браслет. Браслет являл собой один самых драгоценных тебе подарков и, расправившись с безумным горем тебя постигшим в лице его утраты, ты взяла у местного подростка маску и начала обзор колодцев. Браслет обнаружился во втором, извилистом и с ответвлениями. Всплывая, ты ушла в одно из этих ответвлений, застряла. Прессинг в виде опустевших легких заставил бороться в усмерть за свою жизнь. Ты до сих пор не помнишь, что ты сделала, но ты вынырнула в блюдце с кислородом, под скалой. Из блюдца, а еще точнее, своеобразного заварочного чайничка, вели другие ответвления. Браслет...он вновь был на твоем запястье, но запястье не имело возможности спастись. Ты начала нырять и исследовать каждый ход. Через один совершенно конкретно тебя сбило напором воды, ты рванула через него, оказалась в большой воде, мимо тебя пролетела бомба в пузырьках и семейных трусах, сквозь четыре метра ты ощущала небо, солнце, горизонт-пирог, с 5 разными слоями...

А боишься ты... Полусон-полуреальность.
Твою квартиру обстреляли. С твоей стороны осталась только ты, твоя мама и два твоих брата. Вы сменили место жительства. Ты очень хорошо помнишь то утро, когда предчувствие смерти дышало в затылок, дышало на тело и сознание, и ты вспотевала, словно стекла очков.
Ты сумела перехватить брата у метро. Другой брат учился в Англии, он отказался разговаривать на родном русском. Надо было забрать маму. Вы вошли во двор вместе с въехавшей туда машиной, полной ментов. У брата внезапно распахнулся чемоданчик. Ты присела на корточки, начала собирать.
Хлоп! И тишина. Как если бы над головой была 6-ти метровая масса воды. В ушах сквозь вату лопались пузырьки, тело обмякло, глаза видели и не хотели видеть, по щекам текли водопады, соленые от пота и слез, под затылок упиралось дуло пистолета.
Зависающий момент.
-Это твой брат? Кивни. Кричать не надо. Врать тоже.
-А мама дома? Тогда пойдем и подождем ее вместе.
В этом моменте ты всегда просыпаешься, и кричишь, и мечешься, и рвешься, но уже не плачешь и мстить готова уже и поколениям поколений.
Реальность имеет продолжение, но сон – нет. Поэтому я не задаю вопросов.

Рассвет окутал домик, роса бледно осеребрила траву, на моем дворике аккуратно подстриженную, ногам стало мокро.
- Смотри, какое четкое деление горизонта: жемчужный серый, нежный, читай, невинный голубой, устойчивый голубой, темно-зеленые метелки крон, и аккуратный зеленый травы. Я завидую сама себе: нечасто видна четкость граней горизонта.
- В южных странах иногда так бывает: конкретный синий кажется младенческим по сравнению с горами... А горы, в свою очередь, кажутся немыслимо воздушными по сравнению с океаном или морем.


Телефон – проклятье человечества. Все могло быть иначе, но нам с тобой хотелось секса, хотелось любить, самозабвенно страдать, ревновать, изводиться молчащим красноречиво мобильником. Я не отрицаю – мне этого особенно хотелось.
Ты вообще была девственница. Тебя колбасило от банального выдоха в твою шею.
Мы поспешили..."Хотя бы на год позже!" Сколько раз эта мысль крутилась на диске моего сознания, подсознания, в кои-то веки все мои "я" сошлись в единой точке пересечения. Но не было года, было настоящее, теперь уже прошлое, твое неумение услышать и захотеть понять, мое неумение сказать и нежелание объяснять, одного сапога пара. Вот дуры! Ты была единственной, которую я любила, я для тебя стала первой и далеко не последней.
Ты погибла. Передоз, скользкая трасса и столб. Вы нашли друг друга.

- Я не поеду на похороны.

Сперва это было шепотом, потом громче, отвратительная связь, и вот уже мой голос оглушает деревеньку. И что-то вкупе с кем-то трясут меня, встряхивают все мое тело.
Вокруг меня, скрипя стеблями, растет, щекоча мне голени, трава. Один стебель продолжает свой рост в темноте моих брюк. Моя знакомая, моя соседка бросила отмывать обляпанный грязью джип и выбивала из меня, точно из ковра, истерику, последние вопли и слезы. Я грохнулась на колени, она за мной, и трава полностью укрыла нас. Продолжала расти, приближаясь к размерам кукурузного стебля.

- Ну, тише, цветочек, тише.

Всхлипы пугают даже меня, никак не получается вдохнуть, и она хлопает по моей спине ладошками, обнимает, шепчет хрипловато и не дает вырваться новому приступу наружу. Отвела меня в комнату, уложила в постель, в коньяке явно что-то было, снотворительное такое. Даже нашла мой мобильник, который я отшвырнула далеко от себя. Нашла, пока скашивала плоды моих истерик и слез. Трава скашиваться не хотела, срубленные стебли дрожали без ветра и порывались врасти в землю без корней.

Ты прыгала с парашютом. А чего ты не делала, можно узнать?
В небе блаженная тишина, в небе фантастически спокойно, там нет морской качки, там нет земных толчков, но, наблюдая свой полет, осознавая, что твердь планеты, так или иначе, стремительнейшим образом приближается, чувствуешь, что ты, как никогда, переполнен веса, что ты, возможно, и, не ощущая гравитацию, полностью принадлежишь ее законам. Короче, великое чувство невесомости есть только в космосе или на дне, что по состоянию легких в определенный момент едино.
Обидно детской обидой: желанная конфета, завернутая в колоссальный пиар, оказывается в корне не тем, о чем проливал горькие детские слезы, шел на самый первый и самый жестокий – детский – шантаж. Нда...
У тебя, во всяком случае, обида была. Что не помешало тебе сделать на годок парашют, как вид спорта, своим единственным, обожаемым, неповторимым любовником. "Небо - самая драгоценная из любовниц".
Вот так, абсолютно не соприкасаемо, мы шли своей линией по поводу парашюта. Для меня приевшаяся забава, для тебя переживание мук творчества.
Какой шел тебе год? Я, право, не интересовалась, не знаю, но некое чувство уверенно в том, что ты вряд ли старше меня более чем на 5 лет.
В тебе нет наива, присущего дамочкам, кокетничающим тем фактом, что они – вечный ребенок. Порой ты на моих глазах реинкарнировалась, уподоблялась хамелеону. Легкая, стремительная, быстрая - это в реке против течения. Азартно хохочущая, сильная, мужественная – в машине по трассе с пересеченной местностью. Осатанело рычащая, палач, безжалостная – часто при разговоре по мобильному. Старая кормилица – когда ты рассказываешь мне о чем-либо. Просто улыбающаяся – в перерывах между сериями поцелуев.

Ты – это уважаемая тобою трава. Ты самолично в микромиг сбриваешь зеленый ковер и становишься алчной, не по-женски хваткой бизнес-леди, которая непонятно почему зависла тут, ты и оглядываешься в этот момент с ужасом. Ты полностью зарастаешь травой этой роли, никто не усомнится в истинности твоих природных качеств. Трава твоего поля и цвет меняет, согласуясь с новым оттенком твоих глаз.
От стального, серого до фантастического атомного зеленого, изумрудного.

Мы валяемся, шепотом наигрывает Бьорк, "all is full of love", твоя ладонь на моей шее, шокирующее прохладная, тихо и мирно, печка создает мягкий уют, за дверью поет дождь.

- Тебе нравятся акваланги?

Это мой вопрос, в ответ на который ты прыскаешь, после чего задумчиво отрицаешь свою привязанность к этой подводной страсти. Я в изумлении. Как это можно не любить акваланги?! Особенно если ты заядлый ныряльщик. Мысли мои не сложно прочесть, твои пальцы накручивают мои кудри, а ты тихонько, посвистывая легкими, простуженными накануне, объясняешь мне.

"Когда не было ни денег, ни времени, я мечтала об акваланге. Я мечтала, что выберусь из своего подземелья, куплю джип, куплю снарягу: скалы, воздух, вода. Набить друзьями и снаряжением джип и рвать когти... Прошли годы, как видишь, все есть, кроме, пожалуй, друзей и совершенно точно акваланга. Акваланг... Пока я была в нищете, я спала и видела баллоны, которые мне многое позволят. Ха-ха.
Я решила учить легкие работать без баллона. Максимум: "последний вздох". Это было интересно. Самый первый этап – нырок вообще без воздуха, необходимость тотально расслаблять мышцы, расслаблять сознание. Это даже страшно. Ты сидишь по грудь в воде и выдыхаешь через рот весь кислород и одновременно погружаешься, если сознание доверится телу, то последнее без проблем ляжет само на дно. Залег дается нелегко, хочется не дышать, а просто наполнять пустые легкие. С каждой лежкой все легче, все дольше под водой, теперь знаешь каждую мышцу, за что отвечает, чем мешает.
- И сколько ты могла максимум проваляться?
- 26 секунд. Это была моя страховка. Потом следующая ступень: научиться вдыхать не только в легкие. Там сложнее, мышцы не релаксируют, работают. Воздухом наполняется все: от живота до ключиц.
Потом нырок, собственно. Подключаются руки, ноги, как минимум. Все тело – действительно взаимосвязанный механизм. Таким образом, к моменту погружения с аквалангом я без баллонной помощи погружалась на 12 метров и могла проплыть 50 метров на глубине метр-два. С аквалангом ушло очарование моря. Ушел загадочный шепот глубин, ощущение родственности с морем, офанарительный холод, и, ответственность. Ты поручил себя искусственным легким и надеешься на большее понимание сущего. Нет, я так не могла... Один наш русский фантаст в журнале "Полдень" заметил, что "нырять с аквалангом - все равно, что ходить на костылях". Бездны прекрасны, но их можно понять, лишь ощущая каждой клеточкой тела их величие и красоту, далеко не всегда визуальную. Вся жизнь один лишь вдох – это не лужу перейти, это и есть познание через себя. Всего лишь вдох, без мечты, без материальных зацепок, просто вдохнуть... Это колоссальное ощущение, особенно если над головой еще порядочно метров, а чувство невесомости грозит похоронить в себе на съедение рыбам. Да, я долго жила погружениями без акваланга...
Но мой монолог вовсе не означает, что акваланг есть пустая трата времени. Это интересно при осмотрах, при сосредоточенном наблюдении, внимательном разглядывании, длительной неподвижности.
Акваланг необходим, если от четкого поступления воздуха в легкие зависит жизнь и рассудок.

Я забыла даже о мертвой ней с тобой. Ты сказочница, ты нечеловек с поразительными человеческими чертами.
За окном моим трава, забаррикадировавшая дверь.
- Ты косила мой газон?
- А как бы я нашла твой мобильник?
- Тебя не смущает то обстоятельство, что когда мы вместе трава имеет обыкновение расти за минуты? Не странен ли тот факт, что небо, благодаря нашим усилиям меняет свою цветовую гамму, щедро отмеренную природой?
(Все. Это пиковый момент: вопросы, вертевшиеся все эти дни в районе горла, получили честное озвучивание.)
- Просто два мечтателя сошлись друг с другом как хрустальная туфелька и Золушка. Ты против? Можно подумать, тебе не хотелось менять мир... Можно подумать я, будучи окольцованной, не мечтала о такой как ты.

Ты резко встала, обулась и вышла. Через полчаса мы молча шли к реке. Дождь не пожелал подарить нам сухость и комфорт и немилосердно нас поливал, одежда промокла сразу, но дискомфорта не ощущалось, дождь был прозрачен и чист, осторожно касался нас. Получилась водяная баня: солнце позиций не сдавало. Мы шли в ногу, перекидываясь однословными предложениями.

- Ладно.
- Ага.
- Случайно...
- Понимаю.
- Бывает.
- И хуже.

Куча одежды на берегу, я ловила лягушек, ты легко ныряла, переворачивалась на спину, зеленоватая кожа, изумрудные глаза. Потом столкнулись на берегу лбами. Цепко держались руками за запястья друг друга. На мне печаль, полученная утром через мобильник, в тебе ворчит ярость по поводу твоей нежданной откровенности.
Ты неожиданно утыкаешься мне в плечо носом, так надолго зависаешь, прерывая мне возможность сказать ради саморазрядки, затем разворачиваешься спиной ко мне. Твой фирменный вдох: я вижу, как воздухом заполняется твое тело, ты поднимаешь руки... Трава гнется, кладется на землю мощным рывком, непосредственно под твоими руками ее стерло в зеленый порошок. В поле словно упал метеорит: проплешина, здоровая, а вокруг девственно нетронуто, все торчит, возвышается. Вот в эту проплешину мы и идем. И пребываем там. И не уходим. И не хотим. И остаемся там до позднего вечера с периодическими купаниями.
И ночью над рекой много шепота, смеха, вздоха, молчания...
Ты так и не прокомментировала свои действия с травой, я не просила объяснений, не хотелось окончательно сойти с ума.

«Мудрое небо казалось таковым людям за счет своей небесной терпеливости. Оно прощало людям подозрительно многое. Оно стоически относилось к взрывам, летающим объектам, прочим своим язвам. Но не переносило людских воплей и жалоб. Когда людишки ябедничали, жаловались и скулили, небо впадало в ярость. Сложного рода, необъяснимого свойства. В такие моменты каждое стенание рода человеческого резало ее, как бритва от жилетт, сбривало все наклонности стоика своими лезвиями.
В столице жил человек. Мужчина. В возрасте, близком к окончанию среднего, в жизни, близкой к своему завершению. У него было все. Из этого всего осталось только то, чего он активно, не щадя живота своего, добивался: деньги, власть, независимость. Каждый вечер этот позор человечества вытаптывался на крышу своего особняка и поливал небо дождем своих претензий и жалостей, короче, давил на гнилуху. Что он брошен в этом громадном доме, со своими миллиардами в оффшоре, прислуга боится его, его бросила жена и дети, что никто-никто его не любит, а главное, не уважает. А ведь он так старался! Для них ведь старался! Что он жгуче одинок. Что они все козлы. Что он всем еще покажет, не потому что есть, что показать, а есть чем.
И как-то небо завыло. И занялось естественным отбором населения. Цунами, тайфуны, ливни, кошмарное жарево.
Дело близилось к середине осени. Мужик и небо буйствовали, тиранились, кошмарились.
Ему не спалось. Он был действительно одинок и печален. И слезы впервые потекли по его израненным морщинами щекам. И он услышал, как ветер в саду играет с листьями фруктовых деревьев, как поет трава, отзывается ей кора. Он вышел в сад, упал в дорогом халате на землю, и слова благодарности небу застряли в нем, потому что на столицу опускалась крышка кровавого рассвета.
Небо стало красным. С утра зарядил красный дождь, даже с розовым градом. Небо не изменило себе и себя ни в чем, кроме цвета. Люди перестали жаловаться и давить на гнилуху. Мир обывателей притих. Мир ученых получил n-тое рождение. Миру элиты было не до неба. Правящий класс возмутился.
Небо буянило.
Как-то раз в нем люди увидели одновременно и солнце и месяц, луну впоследствии они видели круглосуточно. Небо не щадило воображения своего и подкидывало людям все больше и больше неприятностей. Впрочем, желание залить все серным дождем оно подавило.
И что видим мы?
Замолчавшие люди, замолчавшие верующие, замолчавшие атеисты, замолчавшие homo sapiens, неожиданно объединились. До сознания дошел тот факт, что ничего не происходит просто так, и, наверное, небо, будучи выше их всех, будучи над разумом человеческим, будучи вне пределов и границ, небо, уходящее рождением в космос, чрезмерно к ним приблизилось.
И человек совершенно отчетливо осознал, что, призывая небо стать ближе к его горестям, он совершал ошибку. Потому что небо действительно стало несоразмерно ближе к нему, чем когда-либо, а близость эта пугающая, близость эта страшней смерти. А не наступил ли Суд? А не являются ли кроваво плачущие небеса наставшим Армагеддоном?
Фильтрация убеждений, домыслов, слухов, мыслей, желаний шла полным ходом. Медленно и спокойно происходил отказ от пришлых ценностей, отказ от минимализма, города растворялись опустошенностью, населения разбредалось кто куда.
Смысла жизни люди так и не нашли, но их стали занимать следующие вопросы «что такое смех», «что такое горе», «что такое небесная сосредоточенность»…
Небо поражалось: ежесекундно люди желали ему доброго здравия, хорошего дня, люди мечтали о том, чтобы именно небу было хорошо. И дело вовсе не в цвете. «Останься красным, если хочешь, только останься».
Небу было мало. Люди все равно не понимали сущности всех этих перевоплощений, они до ужаса стремались измениться, изменить свое сознание, они боялись изменений, пусть небо будет красным, только главное, чтобы над головой было именно небо. А о том, что такое небо…- не до этого, короче. И как-то люди обнаружили, что неба они больше не видят. Потому что в небе раньше не летали кометы, не видно было других планет и звезд,
Не было глубочайшей темноты космоса, теперь есть. Неба больше нет.
НЕБА БОЛЬШЕ НЕТ!
Газеты вопят. Все вопят. Вселенский вопль сотрясал несчастную Землю. Всюду вопли.
Годы, годы, годы.
Я не буду описывать, как менялись человеческие существа.
Но вот мужчина, тот самый мужчина… Отправил своей жене и детям письма, перевел на их имена все, что у него было, кроме одного самолета, предназначенного для частных полетов.
Утром он оделся, загрузил в самолет большие яркие коробки, залез в кабину пилота, завел двигатель, какое-то время посидел, глядя на фотографии своих жены и детей, и взлетел. И, взлетая, он говорил одну и ту же фразу: «В этом мире нет пределов, спасибо тебе! В этом мире нет слова «невозможно», благодарю тебя!»
Вся планета наблюдала за тем, как самолет его взлетал все выше и выше и, наконец, взорвался золотым салютом. Мир погрузился в благословенное молчание.»
 

Это были последние сутки. И я почти не видела ее, зато прекрасно слышала, как она с кем-то скандалила. Целый день я терзалась одиночеством, которым приехала сюда наслаждаться, мучилась тишиной, к которой только и ехала, спать не могла совершенно, читать…
И когда на деревню, на лес, на реку опали опаловые тени, ярко-зеленый цвет запрятался, ярко-желтый добавил немного воды и золотых теней, я отправилась на ее участок.
Джип и домик, казалось, ведут друг с другом весьма содержательную беседу. Дверь домика распахнулась, появилась ты с рюкзаком в руках, увидела меня, бросила рюкзак на траву и пошла прямо ко мне.

Уткнувшись мне в плечо носом, ты всхлипнула, потом глухо сказала:
-Мне пора.
-Останься до завтра.
-Не останусь.

Останься! Останься!

Ты осталась. Ты осталась так близко-близко, в пределах дыма, в пределах моей мысли, в пределах моей боли. Лес задумчиво шелестел в окно, открытую дверь: «Прощай-прощай».
По полу проносились ящерки, влетали бабочки.
Ты валялась на кровати, я сидела на стуле.
Там я себя и обнаружила утром. Я помню этот миг: я открываю глаза, и в зрачки мягко вплывает рубиновое солнце, наполняет собой все мое почерствевшее существо, остается там.

Трава не изуродована колесами, но джипа нет. Дом заперт на все замки, все глухо и заброшено. Обхожу этот дом, грязный и крохотный, претерпеваю пытки крапивой.

Появляется соседка.
-Она уехала, она просила передать.

Протягивает мне конверт, обычный почтовый конверт.
В нем мой браслет с биркой, на бирке надпись, нанесенная легко и изящно простым карандашом «Не теряй памяти».

Москва встретила дождем, но этот дождь был странно приятен, он говорил о том, что память останется, а вот грусть удалится, и что впереди – какая-то неизвестная мне жизнь, и что все, абсолютно все, круто изменится во мне и вокруг меня, но я не замечу, просто переплыву из одной себя в другую.
Я ходила по этим родным, по этим моим улицам и видела множество деталей, которых раньше не усекала.
Мой ворон по кличке Конгодзё, в память об Алмазной Колеснице, меня совершенно заждался, укоризненно склевывал крошки с ладони в 5 утра.
Сидела по вечерам на подоконнике, свесив ноги в сторону улицы, в сторону Главного здания МГУ, болтала ступнями на высоте 7-го этажа, хмурилась, улыбалась, фильтруя память, но, скорее, себя.

Через четыре дня такого существования меня уволили, а мои фотографии взяли на выставке первое место, моя лучшая подруга преодолела неприятности, моя семья переступила страхи и недоверие.

Как много того, чего мне хотелось по отъезду, как мало того, чего мне искренне хочется сейчас.
Как жаль, что люди не умеют, подобно змеям, сбрасывая кожу, менять свой внешний облик.
Я отстригаю волосы под корень. Я меняю стиль одежды. Я меняю походку. Я ухожу.

Неделя с небольшим лета…Неделя отречения, отрешенности, неделя пустоты. Нет. Не так.

Просто – море травы. Пофигизм. Подмосковье. Просто я.