Москва

Москва. Центр. Ой, обожаю…
Рай для таких читателей-почитателей, как я, например.

Они идут, такие яркие, загадочно одеты, чистый китч в разрезе, нестандартная обувь, нестандартное времяпрепровождение, одно «но»: среди них мало мечтателей и тех, кому снятся сны. А таких читать нельзя. Потому что начинаешь их менять. Видоизменять революционным путем. Им вдруг снятся сны, и их вдруг посещают мечты. И они неожиданно сходят с ума.
Нет, они ужасно прекрасны. И их лица долго не перестают терзать память.

Гоголевский. Такой беспристрастный к жизни бульвар, что, впрочем, не мешает самым разнообразным формам жизни кипеть на его длиной плоскости.
Когда-то, зимой, у меня страшный гайморит, а Небо искренне влюбилась, каталась по ледяным тропинкам и чудо как хороша была в своей искренности. Нам попалась изумительная личность, «эх, мы гусары», но без мечты. А мне тогда снились такие простейшие, как амебы, сны, а вызывали они столько сложного и отталкивающего.
А ещё были гениальные монологи по поводу силы фотографий. Особенно – черно-белых. Особенно забытых фотографий или потерянных хозяином, они полностью пропитаны кармой одного человека, и их нельзя разглядывать. Такие потрепанные, плотной бумаги листочки несут в себе силу даже не имеющего мечты и не видящего снов заставить провалиться в другое измерение и начать жить там. Человек становится мечтателем.

Пожалуй, самого сумасшедшего мечтателя подобного вида я встретила напротив Храма Христа Спасителя.
Зеленоволосое создание сидело на лавочке с плотно закрытыми глазами, и ужасно безвольно дергало ногами. Нервы.
Мечты: срез чего-то до смешного серьезного и ненастоящего. Только вот этот срез прочно врос в реальность.
Вокруг нее росли мерзкие растения, уже оплели ей колени, и все заволакивало туманом. Не выдержит, сломается и отправится полетать с крыши общаги.

Но мечтала она красиво. Мечтала она чрезвычайно тонко, с мельчайшими подробностями.
Начать с того, что свет и декор в её мечтах: как у Марлен Дитрих.
И великолепно, как у Дали, фотографически точно выписаны главные персонажи. Светящаяся кожа, узкие длинные брови и длинные же, пушистые, ресницы, белая шелковая рубашка, черная бабочка под волевым подбородком. Тонкие черные усики под носом, имеющим из-за перелома заманчивую горбинку. Безупречное создание.
Это – напротив. И моя мечтательница в элегантном костюме-тройке, с галстуком, повязанным двойным узлом.
Все какое-то длинное, протягивающееся, простирающееся: пальцы с сигаретой, удивленная бровь, ноги по софе, губы друг к другу, волосы, теряющие оковы сложной геометрически укладки.
Вокруг: дождливый блюз.
Карикатурно-прекрасный момент, застывшие мраморные статуэтки, преисполненные красоты и внутреннего достоинства.
И сквозь эту изморозь маразма хоть и вдруг, но достаточно ожидаемо: черные линии зачеркивают, перечеркивают, рвут мечту дырками.

Наученная горьким опытом, меня срывает со скамьи, и я жду, пока зеленоволосое создание поутихнет.
Утихает оно долго, видимо, неожиданность того реального открытия оставило отпечаток по всей жизни.
Тут она открывает свои, оказывается, красные глаза и громким шепотом мне сообщает:
-Представляете, это была женщина! И я теперь мечтаю только о ней… Но она – только там, а я – только здесь. И здесь – вроде как устоявшаяся жизнь, а там – только фотография, забытая кем-то на столе. Но мечтать и думать ведь не запретишь?

Она уходила в сторону Александровского сада, асфальт под ней усердно стелился черно-белым фото, растения роняли семена в асфальт, которые немедленно прорастали за ней живым полотном. И сила её была настолько тонка, что каждый человек, топтавший зеленую дорогу за ней, немедленно окрашивался в цвет старой фотографии, которую кто-то забыл на столе. Люди тормозили, приходили в себя, и их счастье, если сила торможения включалась на чистом пространстве, не посреди зеленых кандалов.
На самом деле, даже не наступая в зеленый ковер можно было увидеть мир сквозь призму старой черно-белой фотографией, и мир этот жил только над растениями, и в случайном человеке жил по времени всего шаг.
Хотя некоторым, как этой девушке, везло меньше.