Я отдаю тебе только то, что мне больше не нужно 03. 02. 2005

Я отдаю тебе только то, что мне больше не нужно 03.02.2005



Я лежу на кровати, она кажется слишком большой, пальцами не достать до края. На самом деле, кровать в данном случае – это нечто очень символичное, просто много матов, накрытых огромным, пушистым покрывалом.
Я так давно лежу на этом мягком ложе, кстати, сколько же я лежу так?
Впрочем, зачем мне беспокоиться, тревожиться, заботиться, страдать, преследовать, сходить с ума…
Когда-то любил, теперь не люблю. Я перестал, как только лег впервые за все эти месяцы. Это правильно, наверное, вместе со мной уснул весь этот безумный, безумный мир, который я так необдуманно изменил с того самого момента, как глянул в её глаза. Тогда ломка мира не казалась идиотской, глупой идеей, а любовь к ней не была наивной.
Просто лежу и созерцаю. Она далеко. Мог бы вернуть её, но это ни к чему.
Но все же, сколько времени я лежу?
Мои желания сейчас – вереница нулей после знака запятой. К счастью, я не завишу от людей, поэтому могу позволить себе сибаритство и вот такое лежание и созерцание. Застрял. О чем же подумать, чего бы захотеть?.. Не знаю,…кажется, мне не хватало только любви…ну вот, полюбил,…любил,…не люблю. Хотя все это – ложь.
Затаился. Я жду звона будильника, он стоит где-то там, посреди этого зала. Старый, антиквариат, звон его можно назвать реквиемом по мечте, только вот мечты нет. Как оглушительно он тикал, когда я пытался и не хотел заснуть,…в реальном мире тикал. На самом деле, слышу только тишину сейчас. Она плотно легла мне на уши, когда я всё узнал.
Не слышать мне грубых физических звуков мира, телевизора, например, который я специально включил на полную, чтобы не засыпать. Не вычленять мне грохота музыкального центра, где по той же причине вопит Мэнсон. Вода в ванне падает с грохотом, это на случай, если отключат свет.
Сколько же я валяюсь, может, пора встать?
Я сделал всё, чтобы всё же не заснуть. Зря сделал, уши все равно не слышат ничего кроме тиканья стрелок. В такой тишине, которая восседает царственно во мне, не заснуть никогда. Она уходит лишь, когда я рискую собой. Все мы живучие. Тишина тоже хочет жить. Если я погибну, где ей найти другое жилище? Хотя я пытался.…Вот вроде – мир без звука и запаха, и мне удается почти уйти. Но нет, вдруг, резко, врываются и звуки, и запахи, бьют больно по отмеревшим инстинктам… и вновь – жив, дрожу, плачу, но жив…

Но это было давно. А сейчас по миру ходит моя материальная оболочка, а я лежу на этом ложе, который когда-то разделял с той, что научила меня летать.
И я всё жду, созерцая пустоты внутри себя, гадаю, что же будет первым: будильник или сон? Что умертвит прежнего меня первым: жизнь или смерть; любовь или схима? А, может, первым будет звон, а потом сон? Это будет одна из самых удачных моих шуток.

* * *

Девушка идет вверх по улице, озаряя прохожих мягкой улыбкой и отрешенным взглядом.
Она ловко продвигается через центр пыльного, уставшего города, медленно погружающегося в багряные сумерки. Вниз по улице трое рабочих несут большое зеркальное стекло для витрины, грузовик застрял в пробке, не доедет никак до офиса.
Предостерегающий крик рабочих заставил обернуться пол-улицы, девушка резко встала в сантиметре от стекла. В стекле отражалось что-то невероятное: мир терял краски, а девушка, наоборот, становилась красочной, запыленной и уставшей, потом мир возвращал свою палитру, а девушка выгорала. По фиолетовому небу неслись кометы, а в будущем падали астероиды, взрывая собой устоявшуюся жизнь. А она видит только глаза свои, холодные и пустые.

Люди затыкают уши, сгибаются: адский звон будильника, антиквариат, между прочим, подчинил себе всех. Девушка склонила голову перед своим отражением, которое опять набирало яркую цветовую гамму, и шагнула в свое отражение, столкнувшись с рабочим по ту сторону, лицо его искажалось от звона, но пальцы зеркало пока держали.
 
Рабочие уронили стекло, которое уже не станет витриной. Оно разбилось в оглушительной тишине. Несчастные людишки заозирались, не веря своему счастью.

-Ну и что было потом?
Врач в белом халате задумчиво и с сожалением смотрит на человечка, сидящего напротив. Он уже обречен, этот человечек.
Рабочий устало продолжил свой рассказ:
-Под осколками стекла лежала девушка, она была мертва, я сам щупал ее пульс.

Человечек весь передернулся: пальцы на всю жизнь сохранят тепло красивого тела, мертвого, разумеется.

-И Вы утверждаете, что эта же девушка в тот же момент шагала в нескольких метрах от вас?
-Утверждал и буду утверждать. Мы все видели одно и то же.
-Почему же прохожие этого не видели?
-Потому что за секунду до этого по улице катился страшный звон, я не знаю, откуда он взялся. Прохожим было не до этого.
-Но ведь стекло, как Вы говорили мне, разбилось в тот момент, когда звон исчез. Почему же прохожие не обратили внимания на лежащую на асфальте девушку?
-Да что Вы пристаете ко мне, я ничего не знаю и не помню уже! Мне уже плевать, что я ничего не понял, что Вы лезете ко мне, с Вашими идиотскими вопросами, будто я могу что-то знать о ней, и почему стекло разбили мы, уронив, а не она, когда шагала в него, она толкнула меня и свалилась на асфальт, отстаньте от меня, я обычный человек, глупый, без образования, а вы все лезете и лезете, я ничего не знаю, ничего…

Бывшего рабочего уже брали в захват двое дюжих молодца в белых халатах, а он всё бился и кричал, что он любит какую-то девушку, а он с ней даже не знаком, у неё серые ключевые глаза, светлые волосы, он ни разу не видел её, он не знает её имени, но любит.

Игла легко вошла в кожу, новый пациент, уже засыпая, стонал: «это всё чудовищный обман. Она отдала мне то, что мне не принадлежит…Мне надо заснуть, я так давно не спал. Теперь я могу спать, по мне уже отзвонили».



«Это действительно лучшая моя шутка,…почему же я не смеюсь?»