Еще до любви

Андрей Галин пришел в гости к Оксане, своей ровеснице, восемнадцатилетней девушке-первокурснице, с которой он аккуратно встречается вот уже несколько месяцев кряду. Сейчас он стоит у дверей её комнаты в общежитии, ожидая, когда, наконец, откроют на его деликатный стук, как всегда ужасно волнуясь и чувствуя дрожь во всем теле. «Оксана! Оксана! Оксана!», – отбивало свои гулкие удары его непослушное сердце.
Дверь обычно открывала Женя, самая бойкая и смешливая из живущих вместе с Оксаной девушек. Завидев гостя, она с лукавой улыбкой приглашала его войти. Галин переступал порог, кивал ей вежливо и шел за ней следом по узенькому коридору, искусственно образованному с одной стороны заполненной до отказа вешалкой, а с другой – массивным, громоздким шкафом. Последний стоял почти у самой двери, лицевой стороной к ней, на первый взгляд, совершенно нелепо, не вписываясь в общий дизайн комнаты. Но более внимательному наблюдателю могла открыться и скрытая небесполезность такого расположения шкафа – во-первых, он мог скрывать (хотя бы на несколько секунд) от глаз неожиданно вломившегося гостя не предназначенные для посторонних картины нехитрого быта живущих в этой комнате девушек, а во-вторых, дверка шкафа, открываясь на девяносто градусов, вставала как раз впритык к стене, создавая таким образом некое подобие ширмы, за которой могли спокойно осуществляться спешные переодевания обитательниц комнаты даже в присутствии лиц мужского пола. В этой нехитрой конструкции чувствовалась чисто девичья, однобокая, но одновременно и трогательная логика.
Миновав коридор, Галин оказывался под цепкими взглядами пяти пар девичьих глаз. Пряча, как мог, смущение, ослепший от этого блеска, он здоровался сразу со всеми жилицами комнаты и искал среди этих глаз те, ради которых и приходил сюда всё это время.
Оксана обычно сидела в дальнем углу, на своей кровати и либо читала, либо что-то записывала в своей тетрадке. Он улыбался, застав ее в таком положении, говоря про себя ласково: «Труженица ты моя маленькая».
Так примерно начинались их встречи десятки раз, но сегодня все случилось иначе. Дверь открыла сама Оксана, и в комнате она была одна. Она улыбнулась ему, провела в свой угол, усадила на стул, потом вопросительно посмотрела на него, ожидая, когда он, наконец, начнет говорить. Но Галин всё смотрел на неё с молчаливой улыбкой, и только после того, как Оксана произнесла свое обычное: «Ну, что скажешь?», он, потирая колени ладонями, начал с готовностью излагать свои новости.
Безупречные в своей правильности и логичности фразы, изредка прерываемые восклицаниями и вопросами Оксаны, составляли весь их разговор. Андрей чувствовал, что её интерес неподделен, и это еще сильнее разжигало и его красноречие, и чувство юмора, и ему уже начинало казаться, что уж сегодня-то ему точно всё удастся – и разговор поддержать, и найти то, что ей нравится, и понять, наконец, кто она, чем жила все это время, чего хочет от жизни и на что, следовательно, он может надеяться – как вдруг, посреди всей этой правильности и логичности фраз, посреди всего этого красноречия, он внезапно замолк и смешался.
«Ну, вот. Опять эта кем-то очерченная граница», – с отчаяньем подумал Андрей. Какой близкой казалась ему Оксана еще несколько мгновений назад. И какая огромная пропасть вдруг стала отделять её от него, как только новости были изложены, формальности встречи соблюдены, и ничто уже не могло заслонить той простой истины, что общаться им, собственно говоря, не о чём. Первое время он пробовал говорить о сокровенном, но, боже мой, какую скуку выражали при этом её глаза, а вести с ней (с Ней?) беседу «ни о чем», «так просто» Андрей не хотел и не мог. Это казалось ему противным донельзя. Сама же Оксана обычно ничего о себе не рассказывала, а только внимательно слушала, на вопросы Галина отвечала кратко и односложно, а на его предложения (с каждым разом всё более робкие) пойти погулять куда-нибудь отвечала неизменным отказом.
Так вот и получалось, что разговор их, едва успев разгореться, тут же и гаснул. В лучшем случае Галин выдавливал из себя еще несколько отчаянных фраз, но они не могли оживить уже потухшей беседы. Оксана смотрела на него с последней надеждой, потом тяжело вздыхала и снова бралась за свою книгу.
«Нет, это просто невозможно!», – буквально кричал самому себе Галин. «Я должен, должен о чем-нибудь с ней говорить. Но о чем? Я пробовал душу свою открыть, а ей это неинтересно. И почему она все время молчит? Почему сама о себе ничего не расскажет? Да, может быть, ей и не о чем рассказать!?», – вдруг ядовито мелькало в его голове, и она уже начинала казаться ему ужасно глупой, неразвитой. Он думал о ней уже почти с отвращением и, чтобы удостовериться в правильности своих предположений, пристально поглядел на нее.
Оксана прилежно писала, положив тетрадь на колени скрещенных ног. Почувствовав его взгляд, она подняла глаза и… Боже мой, неужели он только что ненавидел её!?
Её глаза… Он вспомнил свою первую встречу с ней. Тогда он пришел в гости к приятелям, в соседнюю комнату своего общежития, и увидел, что за столом сидит девушка. Он еще не успел разглядеть её как следует, только отметил мысленно, что на стуле за столом сидит какая-то незнакомая девушка, вроде бы «ничего так», а впрочем… ещё поглядим повнимательнее. «Ну вот, еще одна», - промелькнула сразу же после этого у него в голове горькая пошлая мысль. За то время, что он прожил в общежитии, он узнал, конечно, зачем обычно появляются девушки в мужских комнатах. Но взгляды их встретились, и в чистом блеске её изумительных глаз он с удивлением прочитал совершенно иное. «Я совсем не та, за кого ты меня принимаешь», – казалось, отвечали они ему.
И вот сейчас, полгода спустя, сидя напротив неё и мучаясь, не зная, о чем и как с ней говорить, он все ещё не мог смириться с тем, что никогда не станет кем-то важным для этих так поразивших его когда-то глаз.
- Ну, я пойду, пожалуй, – произнес он, наконец.
- Насиделся? – с улыбкой спросила Оксана.
Он отрицательно покачал головой.
- Кто-то ждет?
Он повторил свой жест. Ему хотелось сейчас одного – до крови искусать себе локти.
- Тебе не скучно со мной? – спросил он вдруг глухо, с некоторым вызовом и даже с укором.
Оксана пожала плечами:
- Отчего ж? Сиди, если хочешь
- Нет, я не о том. Я вообще. Тебе ведь скучно со мной.
Огоньки его глаз жгли ее со всей силой невыраженной страсти.
- Ты бы хоть говорил побольше, – как-то виновато произнесла она, потупив глаза.
Галин в ответ только с отчаяньем махнул рукой:
- Это все ерунда, пустое, не то. Все дело в том…, - на мгновенье он запнулся, но вдруг слова полились из него легко и свободно, как гной из открывшейся раны. – Все дело в том, что я… сказочно богат. Да, да. Богат! – повторил он, предупреждая ее недоуменное движение. – Я богат, ибо веру в жизнь имею. Она огромная, светлая. Но я, как скупой рыцарь, смотрю на свое богатство и никак не могу передать его людям, тебе, например. А если так, то чего она стоит, моя вера. Не так уж она велика. Я виноват перед тобой, Оксана и самое страшное в том, что никак не могу исправить свою вину.
- Но в чем ты винишь себя? – спросила Оксана.
- В чем? Хорошо, я постараюсь ответить. Входя в чужой мир, человек неизбежно, уже одним своим появлением, разрушает его гармонию. Это естественно и с этим нужно смириться. Но плохо, если, разрушив старую гармонию, этот человек не привносит новой. А я не могу этого сделать. И даже если уйду сейчас навсегда, у тебя в памяти все равно сохранится мой неуклюжий, бездарный образ.
Мгновенье он колебался, говорить ли ему дальше, но потом все-таки произнес тихо:
- Ты меня своими глазами приворожила. Ты сама не знаешь, какие они у тебя. Я не знаю, что такое любовь, но если то чувство, которое я испытываю к тебе, и зовется любовью, то оно совсем не такое, каким его обычно описывают в книжках. Оно какое-то вялое. Вот, например, совершить какой-то безумный поступок ради тебя я, наверное, не смог бы. И все-таки… ты мне ужасно нравишься. Особенно когда ты в своем желтом свитере, в том, в котором ты бегаешь на физкультуре. Он грубый, толстый, и из него так и выпирают твоя девичья красота и молодость. И еще я заметил: когда ты в нём, ты становишься чуточку ласковее со мной, и я уже начинаю надеяться на что-то большее, чем простое знакомство. Но это только иногда, редко. А на улице, накрашенной, ты выглядишь совсем взрослой и немножко чужой.
- А я и есть взрослая, – невесело усмехнулась Оксана.
- Да, но ты выглядишь моложе своих лет.
- Да-а!?.. – вдруг оживилась она, – А на сколько я выгляжу?
- Ну, на шестнадцать.
- На шестнадцать – произнесла она прегрустно. И вдруг – с веселым отчаяньем, тряхнув головой: - А я старуха уже, мне уже восемнадцать!
Он смотрел на нее с удивлением и все возрастающей нежностью. Никогда ещё она не была с ним так искренна. Еще мгновенье – и он уже задыхался от нежности к этой маленькой девочке. Что-то вырвалось из его глубин, потянулось к горлу и захлебнулось в ответном восторге.
- Ты моя маленькая старушка, – прошептал он горячо. – Я пожалею тебя, приголублю. Как хорошо, что ты была искренней. И какие чудные, оказывается, у тебя руки. Как я мог не видеть этого раньше. Какой искусный ваятель сумеет сотворить подобное. Знаю, что не достоин этого, а все-таки поцелую их.
И он держал в своих руках и целовал уже не только руки, но и всю её.
Потом, когда первый порыв страсти прошел, и они чуть отодвинулись друг от друга, Андрей постарался понять смысл того, что сейчас между ними произошло, и в этот самый момент, как вспышка молнии, его вдруг осенила такая простая и вместе с тем поразительная по своей глубине мысль.
Он посмотрел на её полураскрытые глаза, полураскрытый рот, полурастрепанную прическу и понял, что это было. В этот момент он постиг её женскую душу.
Он искал в ней борьбу страстей и рассудка, томление духа, желание жить, грешить, познавать мир, людей, самое себя, отчаянье от неразрешимых вопросов, искал, наконец, странностей и недостатков. А между тем вся она была, в сущности, одно только ожидание, и в этом и заключалась и тайна её, и загадка ее сердца, и смысл ее жизни. Вся жизнь для неё – точно сон. Дурной, нескончаемый сон. Лишь своим ожиданием жива она в этом мире. Оно с ней всегда и повсюду – ранним утром и поздним вечером, в одиночестве, в своей комнате и в набитом битком троллейбусе. Внешне она, конечно, может делать всё, что угодно – разговаривать или молчать, плакать или смеяться, есть мороженое или целоваться с мужчиной – да мало ли что ещё можно делать во сне! Так и живет она до поры до времени, пока, наконец, не встретит того, единственного, кого она так терпеливо ждала все это время и которому суждено разбудить её и открыть для мира. О, какое замечательное тогда наступает время! Все её чувства, наклонности, страсти, мирно дремавшие всё это время, раскроются, как лепестки цветка на рассвете, щедрым потоком хлынут на свет Божий жемчужины обаяния, чуткости и интеллекта, и мы останавливаемся, как в озарении, перед этим внезапным чудом. Стоим удивленные, недоумевающие, откуда взялось столько прелести у этой вчерашней еще девочки. С этого самого момента и начинается, собственно говоря, жизнь женщины. То, что сейчас между ними произошло, то, что она дала расцеловать себя, было вызвано с её стороны не страстью, не легкомысленностью, не тайной хитростью. Это не было и отчаяньем. Ничего, кроме голого ожидания, в ее поведении не было. С таким же успехом она могла бы отдаться ему – для нее это означало бы лишь то, что её пресловутое ожидание становилось чуть более опытным, искушенным.
Такова была поразившая Галина мысль. Теперь всё стало легко и понятно. Он погладил Оксану по щеке и сказал с удивительной нежностью в голосе:
- Я буду приходить к тебе редко-редко. Один раз в год, на день твоего рождения. Буду только приносить тебе цветы и сразу же уходить. А теперь – прогони меня, – закончил он вдруг насмешливо.
- Ты славный, – сказала она, вздохнув. – Ты так хорошо все понял. А теперь уходи, я гоню тебя!
И она со смехом влепила ему шутливую пощечину. Он тоже посмеялся, потом поцеловал на прощание ей руку и тихо вышел из комнаты.
Увы, мой дорогой читатель! Не о любви мой короткий рассказ. Любовь уже до меня описана в тысячах и тысячах красивых и умных книжек. Любовь в них бывает разной – грешной и высокой, холодной и страстной, взаимной и безответной – и все равно это будет любовь! А мне вдруг захотелось написать о другом – о том, когда в любовь веришь, и любить ужас как хочется, и кажется, что без любви, ну, никак нельзя, а она, любовь, тем не менее, так и не наступает. Только маячит желанным призраком где-то там, в неясном тумане будущего, красивая и недоступная. Такое ведь тоже бывает на этом свете.
Андрей уходил от неё удивительно легко и спокойно. Он знал, что, придя домой, будет долго, мучительно долго плакать, уткнувшись в подушку, что вслед за этим наступят отвратительно-серые дни хандры. Но сейчас в его душе звучала музыка! И ещё он приветливо улыбался, желая удачи тому счастливому незнакомцу, который уже шёл к ней, за ним следом, ещё не зная о своем высоком предназначении.
Обогнув её общежитие, Андрей, как всегда, по привычке посмотрел на её окно. Обычно, если Оксана стояла у него, то он с этого места видел только размытую, неясную её фигурку. Но сейчас он почему-то видел её всю, до мельчайших подробностей, как на экране, даже маленькую синюю жилку возле виска, и это было так необычно, почти сверхъестественно. Оксана стояла, скрестив на груди руки и глядя задумчиво вдаль. Она ждала…

1991