Моя перерыть. Петербург-Питерград

China...on the way to New York
I can feel the distance getting close.


Spb. Eyes wide shut.
Потеряв зрение, я получила взамен огромный кокон. Он лопался, пружинил во мне и вне меня, противился каждому моему движению и каждому же движению сопутствовал. Мне казалось, что рядом вода, и застенки, и дождевые облака, те самые, что зовутся Cumulus Nimbus, и окна, распахнутые настежь, вывернутые наизнанку и хлопающие остатками зубных ставень-протезов-мостов.
Каждая ступенька была победой. Кусочек перил был вожделением, и зверем. Диким, кусающим за руку, и прирученным, лижущим эту же руку.

Потом на меня напало Обоняние. На смену ему заступило Осязание, и они начали битву. Желтый пах как мутно-шершавый, а пыль казалась набором цветных запонок из старой папиной коробки (на самом деле у папы её никогда не было).

И дрались они не на жизнь, а на смерть, и из окровавленных образов их вышло Тело. Почти ощутимое, с горячим опухшим носом и в обязательном капитально-коричневом котелке. Тело владело голосом из кабуки, шаркающей походкой и air-ой начала века. Разной водой несло от него, но Голос, бесподобный, манящий, слился с кипящим месивом двух моих структур и вынес меня из подсознания.

И я махала рукой на все стороны света, рискуя сорвать ветку любого дерева. Хотела попрощаться с тем, кого никогда не было и не будет. И с тем, кого он с собой увёл. Ибо увёл он мой собственный голос. Под ручку, за разговором о мостовых.

А затем ушло всё. Ибо пришла Ночь. А ночью не нужно никаких глаз, кроме кошачьих; никакого голоса, кроме шёпота. Звуков стало достаточно, чтобы уловить мельчайшие тонкости. И пришёл Ты. Тихий, тёплый, твёрдый Ты.