Сказка 2 Лиза

....................
Знаю ли я Лизу?.. Нет. Пожалуй, нет. Я не знаю ее. У меня есть подруга,
 и это ее-то и зовут Лизой, если только вообще зовут как-нибудь. Она
приходит в мой дом безо всякого предупреждения, поздно ввечеру, чаще -
ночью. Я никогда не могу заметить, как она входит. Она носит дорогое
кашмировое пальто, шляпку и изумительного цвета волосы под ней. Из
холла она идет прямо в мой кабинет, молча, снимая на ходу пальто и
шляпу. Она бросает их на пол. В кабинете она садится на стол или на
рояль в углу, подобрав под себя ноги. Она просит меня играть. Она
говорит негромко, очень мило. С легкостью профессионального
 искусствоведа болтает о последних тиражированных премьерах и о чем-то
из Пазолини или Кустурицы, или русского камерного кино. Она знает толк
в машинах, лошадях, литературе и дорогих чулках. Но особенно в кино.
Она очень любит кино - всякое - смотреть и потом болтать о нем. Иногда
она выражается, но похабные словечки ей вроде бы идут, в том смысле,
что они не выглядят похабно, когда она бросает их. А она всегда их именно бросает.
Она с детским капризом требует дорогой шипучки... "Шипучка"! Она так
называет "Don Perignon" по пять сотен зеленых за бутылку. Впрочем,
и любое другое шампанское, от которого она наморщит носик. Если в
шипучке ей бывает отказано, она пьет мой бурбон...
Но я люблю ее, если только можно любить кокаин или морфий, или что
там еще, вызывающее тяжелую наркотическую зависимость. Она как морфий,
как кокаин, и я стою в очереди за каждой следующей дозой. И каждый раз
 я готов уже бросить, но мой абстинентный синдром... И она снова
входит в мой дом, сидит на моем рояле, пьет мой бурбон, курит мои
сигареты... И я беру ее. Прямо на рояле...
Когда я просыпаюсь в холодном поту, на рассвете, ее уже нет в доме. И
я часто думаю - все эти десять лет - есть ли она еще где-то, есть ли
она вообще... Я стараюсь принимать ее не то за ужасную причуду
собственной фантазии, не то за кару небесную по поводу всего моего
разврата. Хотя и это сводит с ума, но думать о том, что она есть
где-то за пределами моего дома, я панически боюсь. И дело даже не в
том, что у нее, в таком случае, есть своя собственная, отдельная жизнь,
 к которой я имею такое же отношение, как билетерша в синема, и уже
ничего не решаю - я ничего не решаю в любом случае, - дело скорее в
мысли, что она может быть с кем угодно еще - с любовником, с мужем или
 просто прогуливать кобеля какой-нибудь таксы - она говорила, что
любит такс - такая мысль невыносима. Это означало бы, что в ней самой
происходит какая-то жизнь, и всякий раз, исчезая из моей спальни, она
 продолжает существовать в жизни этих кого-то - вот чего просто не
может быть. Я даже хотел следить за ней - ждать, пока она будет
уходить и идти следом, но ни разу не смог совладать со сном. Я не раз
 представлял себе: вот она встает с постели и, крадучись, совершенно
нагая, идет в ванную, затем тихо одевается, поправляет шляпку в
прихожей перед зеркалом, обновляет помаду и вот уже выходит из
подъезда, вдыхает предрассветный воздух, и немного нетвердым шагом,
чуть улыбаясь, идет вниз и вдаль по кривым переулкам. Потом берет
такси. Я не раз представлял себе. И просыпался на рассвете, в холодном
 поту... В добавок возненавидел такс.
Конечно, я пытался что-нибудь изменить. Просто прихватил что-то
неважное, запер дверь и укатил в Европу. Кажется, в Амстердам.
Вернулся через неделю. Ее не было. Не было долго. Убийственно долго.
И я уехал в Брюссель.
По возвращении она ждала меня. Сидела по обыкновению на столе и -
ждала. Она смотрела с детской обидкой, скопившейся в глазах крупными
 каплями. "Я ждала здесь целую неделю". Это я помню точно: "Целую
неделю".
Я решил убить ее. Для того, чтобы ее больше не было. Нигде. Чтобы
никто больше никогда не ждал меня у меня же дома, в конце концов.
Чтобы ее просто больше не было. Я одолжил у приятеля пистолет и прямо
так ей и сказал: "Прости, но мне нужно тебя убить". Она спокойно
поинтересовалась, как я хочу это сделать, потому, что это важно. Я
сказал, что застрелю ее. Тогда она встала напротив - ростом она только
доходила мне до плеча - взяла мою руку, в которой был зажат пистолет и,
 чуть наклонив голову - так, чтобы не смотреть в глаза, - приставила
сталь к своему чудесному лобику. "Валяй" - сказала она - "Это не так
сложно". Мы так и стояли - в полуметре друг от друга - она стояла
спокойно по ту сторону моей вытянутой руки и пистолета, ростом едва
доходя мне до плеча, чуть наклонив голову. Мы так и стояли - с полчаса,
 или чуть меньше - молча. В кухне вода капала из крана. "Не скажешь,
зачем?" - спросила она. Я не ответил, и она отошла и налила бурбон. В
два стакана. Для меня она поставила на стол. Я почему-то больше не
хотел ее убивать, подумал, что, возможно, завтра, и поэтому опустил
пистолет и положил его туда же - на стол. "Я вообще-то не люблю
убивать" - сказал я. "Не умеешь" - поправила она - "у тебя это
получается как-то... без души, что ли...".
Мы выпили. И почти до утра крутили "русскую рулетку" наперекрест. У нее
получилось с душой. К пяти, кажется, утра соседи вызвали милицию.
Они меня и нашли. Впрочем, я вскоре уже вышел из больницы.
Мы больше не играли в "рулетку".
Кстати, единственный вопрос, который я себе почти никогда не задаю, это сколько ей лет. Она выглядит на восемнадцать. Иногда на двадцать пять. Но со стаканом шипучки или бурбона и с моей сигаретой в детских пальчиках она выглядит Лолитой. Она иногда еще называет себя Лу-Лу, но Стенли Кубрик, видимо, знаком с ней не был...
Так знаю ли я Лизу? Возможно. Да, вероятнее всего, знаю. У меня есть
 подруга. Ее-то и зовут Лизою, если только ее вообще как-нибудь зовут.
Она приходит в мой дом безо всякого предупреждения, поздно ввечеру,
чаще - ночью. И я никогда не могу заметить, как она входит. Она сидит
на моем столе или на рояле в углу моего кабинета, пьет безумно дорогую
шипучку или мой бурбон, курит мои сигареты, морщит носик и иногда
выражается. Лиза - это имя самого чудовищного наркотика,
 изобретенного матерью-природой. Она смертельна. Я люблю ее. Если
 только возможно любить кокаин или морфий, или что там еще...
 
 Март-Апрель'99г