Письмо

      Высоко над сосновым бором, в яркой синеве, то и дело перекатывался гром. Потом сквозь солнечный свет начинал сыпать серебряный дождь. От жары воздух быстро наполнялся сосновым паром, стелившимся вдоль озера. Половину озёрной глади затянула зелёная ряска. Где-то рядом хрипло трещали дрозды, а вдали трудяга-дятел выстукивал свою морзянку.
Хвоя у подножий стройных сосен была влажной, прохладной, чуть набухшей и мягкой. В здешнем спокойствии, в чистоте воздуха и неба, в призрачном появлении стаи косуль чудилось, будто войны больше нет. Обычный мирный день переваливал за полдень. За ним должен был наступить долгий, тихий вечер, затянувшийся далеко за полночь…

   Но всё это было лишь иллюзией — колдовским обманом матушки-природы, уставшей от войны. Перед закатом сквозь маскировочную сетку на бревенчатые стены блиндажа ложилась золотая сетка лучей низкого солнца. На пустом ящике из-под снарядов к сорокапятке сидел пожилой солдат в выцветшей гимнастёрке. В глубоко посаженных глазах стояли слёзы. Они преломляли ровные строчки, выведенные ученическим пером, которое обмакивали в свекольные чернила. Там, где перо нажимало чуть сильнее, казалось, будто косая линейка тетрадного листа пропитана кровью.
«Здравствуй, папа!
Пишу тебе с сибирским приветом от всей нашей большой семьи. Всё у нас хорошо, потому что все здоровы, и дед Дмитрий тоже, чего и тебе желаем. Мы с мамкой целыми днями то на колхозном покосе, то на прополке. А деда с малыми, Зинкой и Мишкой, домовничают, но сена для Зорьки нынче не ставят.
Приезжал с района налоговый инспектор. Он-то корову и забрал, когда её Мишка за околицей деревни пас. Деду записку вручил: мол, мамка задолжала налоговый сбор за скотину. И ещё оперуполномоченным пригрозил, крыса тыловая.
Особливо мне маму жалко стало, когда она вечером про всё узнала. Спрятала Мишку и Зинку под кофту, сидит и раскачивается на крыльце, но не плачет. А ночью ей худо сделалось. Деда отвар из кореньев варил и поил её. Утром я на работу один пошёл, а она уж в ночную смену вышла, чтобы косить по росе. Помнишь эти комаровские поля? Ты ещё меня там учил правильно литовку отбивать.
Извини, папа, я не хотел тебе такое письмо на фронт писать, особенно про беду с Зорькой. Но деда очки надел и весь вечер по слогам читал, а потом выпороть обещал, если про корову не напишу. Да я и сам понимаю, что зимой без коровы нам худо будет.
Но ты не горюй, перезимуем. Школу брошу и пойду скотником на ферму, так что Мишке с Зинкой хоть обрат будет к картошке. А она нынче хорошая должна уродиться: цвела дружно, и ботва толстая. Это потому, что мы по весне с дедом на санках в огород навоз свозили, как ты обычно делал.
Передавай привет товарищам красноармейцам и товарищу Ворошилову. Деда велел дописать, ежели встретишь, конечно, красного маршала.
До свидания, крепко тебя обнимаем.
Твой сын Иван».
Рядом, печатными буквами: «Береги себя, жду. Катерина».

    Погружённый в невесёлые думы, солдат не заметил, как на пороге блиндажа появилась рослая фигура молодого капитана с золотой звездой Героя на груди. Комбат с хрустом потянулся и весело гаркнул:
— Петро, ты у меня ординарец или как?! Почему до сих пор сургуч для пакетов твёрже фрицевского шоколада? Ну и, конечно, вопрос о кителе должен быть выставлен на повестку дня немедленно, коли мы с тобою собрались в штаб армии этой скорой и дивной ночью.
Солдат вскочил, поправил пилотку и вытянулся в струнку, пряча треугольник письма в сапог.
— Виноват, товарищ комбат! В один момент всё справлю!
— Що я бачу, Петро, на тебе лица нет! Накой, доложи мне, письмо от командира в сапоги шхерить?!

     В голове солдата всё перемешалось: дивный вечер, так не похожий на войну, хотя за лесом стояли немецкие укрепрайоны; косые строчки письма, от которых за версту веяло бедой — потерей коровы, единственной кормилицы и спасительницы семьи; и мелькнувшая последняя надежда на геройского командира…
Солдат двумя пальцами подцепил письмо за голенищем кирзового сапога, переложил в правую руку и решительно протянул капитану.
Комбат начал читать письмо из далёкой Сибири, покусывая ус. С каждой строчкой лицо его темнело, пока не превратилось в маску. Солдат уже видел такую во вражеских окопах, в рукопашной: отвращение сменялось лютой ненавистью, а та — отвращением.
— Коня мне!
Сунув треугольник письма в карман гимнастёрки, под самую звёздочку Героя Советского Союза, комбат круто развернулся и, пригнувшись, устремился под своды блиндажа. Через пять минут крутая холка Буланого уже исчезла на спуске песчаной дороги к штабу армии.

    В синем море неба застыли островами облака. Тёплый ветер нёс из осенних садов кружащие голову запахи доброго урожая. И чем ярче, радостнее грело солнце, тем холоднее тянуло из ям, вырытых в тени раскидистого дуба.
Могил было три. Немецкий снайпер начал работать успешно.
Вдоль тел, завёрнутых в плащ-палатки, выстроился почётный караул. Солдат бережно выстилал еловым лапником последнюю яму. Ухватившись за протянутый приклад карабина, выбрался наружу и словно оправдываясь произнёс:
— На сыру землю у нас в Сибири никак нельзя. Коль гробов не успеваем, да хотя бы так. А то как же — не по-христиански.
Впереди гремела канонада. Высоко в небе наши бомбардировщики летели строго на запад. По извилистой дороге вдоль серых от пыли холмов шла пехота. Заметив почётный караул, солдаты на ходу снимали каски. Другие так и шли дальше, погружённые в свои мысли.
Солдат наклонился над спокойным, красивым черноусым лицом, поцеловал покойника в лоб и тихо прошептал, украдкой перекрестившись:
— Спасибо тебе, командир, за всё. Прости своего ординарца, что не уберёг! Иди с миром к Господу.

     Тучи, тяжёлые от дождя, быстро сходились над новым погостом. Первые крупные капли уже окропили комья глины, а солдат всё стоял на коленях перед крайним холмом, у придорожного валуна с красной звёздочкой, и бормотал:
— Товарищ капитан, я вам письмо Вани, сына моего, не успел прочесть.
«Здравствуй, папа! У нас большая радость: из района сам председатель приезжал, с ним ещё двое, один без руки. Он там нам после корову и привёл вместо Зорьки. Она хоть и комолая, но молока больше даёт. Ещё и стог сена выделели.
Я так ничего и не понял, когда бабка Фрося с нашим дедом спорили. Бабка говорила, что это Господь её молитвы на небесах услышал, а дед говорит, что это Петро к красному маршалу Ворошилову на приём ходил опосля Ванькиного письма, писанного под его, дедовскую диктовку. А ещё бабы говорят, что тот мордатый налоговый инспектор с района исчез…»
— Никогда не забуду, командир, что ты спас ребят моих малых фактически от голодной смерти. Торжественно клянусь отмстить врагу за тебя. Сегодня ночью в наступление идём по всему фронту. Спи спокойно, боевой наш товарищ и батя — комбат.