Маша Хари

    Эта стерва умела обольщать. Танец Марии завораживал. Шорох душистого шёлка, скользившего с горячего мрамора её тела, будил зверя во мне…
    Приговор военно-полевого суда — разжалование и отправку в штрафбат — я принял, как милость. Да, судьи были снисходительны. Они поняли, что любого из них могла бы так же околдовать рыжая дикарка. Не знаю, каким варварским чародейством? — но она точно узнала день и час нашей секретной операции. И вот лесные бандиты ушли из-под удара, а пятьдесят два солдата моей роты — отборные гренадеры, прошедшие со мной пол-Европы — навсегда остались в том болоте.
    В зале суда с меня сорвали ордена и погоны. Под конвоем вывели в коридор, толкнули к открытому окну. Ожёг щеки апрельский вечерний морозец. Ударил в глаза яркий свет, и перехватило дыхание, прокатилась по телу горячая сладостная волна.
    Ещё одна нежданная и не заслуженная мной милость.
    Наслаждение местью.
    С высоты второго этажа, словно из театральной ложи, я увидел Марию. Освещённая прожекторами, в своём танцевальном костюме, полупрозрачной газовой тунике, теперь изорванной и окровавленной, она стояла у стены, босая на обледенелой булыжной мостовой. Исполосованные багровыми рубцами, поникли узенькие покатые детские плечики. Вывернуты за спину, скручены колючей проволокой расцарапанные тонкие руки. Туго, в несколько витков, обмотаны, стянуты той же ржавой колючкой грудь и живот. Распороли лёгкую воздушную ткань, врезались в кожу острые шипы. Опустила разбитое, в синяках, лицо, не смотрит на выстроившихся шеренгой в десяти метрах перед ней шестерых солдат с фельдфебелем на правом фланге.
    Гадина, мерзкая тварь.
    Но как, даже и сейчас, дьявольски манит, не даёт отвести глаз это замученное, уже едва живое… и такое знакомое, близкое нежное тело… Чуть колышется изрезанная грудь, и с каждым вздохом всё глубже впиваются, рвут её ржавые острия…
    Прозвучала команда. Лязгнули затворы карабинов.
    Облаком взметнулись ярко-рыжие волосы — за миг до залпа Мария вдруг резко вскинула голову. Упираясь вытянутыми пальцами в мёрзлые скользкие камни, как струны напряглись точёные ножки танцовщицы — распрямилась, взлетела на пуантах, вперёд, навстречу оглушительно грянувшим выстрелам.
    И, клянусь, я ощутил, как вонзились в неё пули — в грудь, в живот, в горло… Легко прошли навылет, брызнуло каменное крошево из стены. Будто ударилась о невидимую преграду — невесомая, устремлённая вперёд и вверх, не касаясь земли, на мгновение застыла в оборванном полёте… уже бездыханная, залитая хлынувшей из страшных рваных ран кровью…

    …твоя синеглазка…

    …истерзанная пытками, в смертном ужасе, из последних сил я пытаюсь держаться, не дрогнуть под нацеленными стволами. Знаю, ты рядом, мой милый, мой белокурый викинг, но не смею поднять глаз: только ненависть и отвращение увижу я в твоём взгляде. Да, предала тебя, заслужила это.
    Зря тебя обвинили. Ничего ты мне не сказал, не нарушил присягу. Ты вообще мало говорил со мной. Кем была я для тебя? Безотказное покорное тело, низшее существо, рабыня у ног сверхчеловека — идя ко мне, ты не забывал плётку? Смешно… На десять лет старше меня, свирепый воин, неумолимый каратель — каким же ты остался ребёнком, мой наивный мальчик-убийца. Я понимала тебя без слов, по взгляду, по вздоху, любимый, да разве мог ты что-то скрыть от меня? Тем вечером увидела в твоих глазах, ощутила кожей, чутьём, инстинктом нашим звериным, женским уловила: ты в опасности, утром уйдёшь в бой. И, когда заснул, выскользнула из твоих объятий, подала сигнал связному. К рассвету наши были готовы, ждали вас в пуще. Помнишь, как прильнула к тебе на пороге, провожая? Знала, что в последний раз. Не должен был никто из вас вернуться. Поверишь? — плакала, вслед тебе глядя, вот такая я сентиментальная дрянь.
    На чём же я провалилась? Выследили? Или — страшно подумать — кто-то в отряде на них работает? Взяли меня в тот же день, прямо в варьете, на сцене. А наутро — очная ставка с тобой. Видно, что-то прошло не по плану, выбрался ты оттуда. Еле оторвали, хотел своими руками задушить. И лучше бы.
    Что ж, прощай, милый… но нет, за такое не прощают. Просто вспомни когда-нибудь — не подлую предательницу, нет, только твоего ласкового рыжего котёнка…
    Двое обо мне знали: командир отряда — Батька, и сынишка гардеробщицы тёти Любы, связной мой. Завербовала я его ещё в сентябре. Обманула, будто действую по заданию подпольного обкома. Дала задание найти партизан. И не надеялась — а вышло! Наткнулся на группу окруженцев. Узнали про городское подполье, ободрились. Создали партизанский отряд. Доставлял им паренёк от меня радиограммы, боевые приказы: везде, где встретят, бить фашистов! И добрые вести с Большой Земли: что отстояли наши Москву, идут в наступление. Всё сама я выдумывала, врала напропалую.
     Не знал Сергунька о моём провале. Вернулся в город, ждала его засада. Как я учила, живым не дался, последнюю пулю — себе.
     А сама вот далась, так глупо. Допрашивали, дивились моей стойкости. А просто нечего было сказать. Нет никакого обкома, нет у меня радио, нет связи с Москвой. Дороги в пущу не знаю. Батьку никогда не видела.
    Живой ли он ещё? Не последняя ведь это рота у них была, а предупредить больше некому…
    Мама… В прошлое воскресенье на улице её видела. Отвернулась, не узнаёт. Совсем седая стала. В глаза людям глядеть ей стыдно. Педагог, директор школы, все её знают. Чужих детей учила, а дочка — шлюха, вражья подстилка.
    Теперь за дочку-партизанку ответит. Или, может, всё-таки не тронут? Надейся…
    А ведь могла я спокойно уехать, с театром в эвакуацию. Только окончила балетную школу, а уже сольную партию обещали. Хвалили, исключительные способности, элевация — как пух из уст Эола, да… Бросила театр, здесь осталась. Дождалась, пока город взяли, через месяц пошла к ним в варьете наниматься. Приняли. Язык, как родной, спасибо маме, ну и подходящее мясцо — ножками дрыгать, господ офицеров забавлять, трудности походной жизни им скрашивать. За шоколад, духи, да чулочки шёлковые. Учительницу мою из балетной школы встретила как-то. И разговаривать она со мной не стала, просто в глаза плюнула: «Надругалась ты над искусством, осквернила дар Божий…»
    Вот моя сольная партия. Другой не будет.
    Всё, что любила, отдала. За свободу?
    «Nur der verdient sich Freiheit…»
    А какая она, свобода, так и не узнала. Всегда было — «надо».
    И теперь надо — не дрожать. Ваш выход, прима.
    Как больно…

    «…wie das Leben…»

    …я с трудом перевёл дух — так и не согнув колен, прямая, как стрела на излёте, Мария рухнула на обледенелые камни.
    — Половина этих пуль должны бы быть твоими, — жёстко прозвучало у меня за спиной. — Помни.
    Я не обернулся.
    Расстёгивая кобуру, фельдфебель шагнул к Марии. Неужели ещё жива? Нет, всего лишь ритуал — этот ненужный, но обязательный выстрел между уже невидящих тёмно-синих глаз.
    Приходилось видеть немало трупов, но всё-таки тошнота подступила к горлу.
    Распласталась в дымящейся луже крови — перерванная в талии, с проломленной грудью и перебитым позвоночником. Откинула размозжённую голову, прижалась щекой к холодному булыжнику. Вывернута, разрублена пулей, ненормально длинной кажется тонкая шея. Лицо снесено выстрелом в упор, на месте глаз — расползающееся багровое месиво, мокнут в нём рыжие кудри.
    Разорванный рот, чёрные запёкшиеся губы, блестят обломки выбитых зубов.
    Отвратительная, как раздавленная грузовиком кошка.
    Нет жалости. Получила по заслугам, ведьма.
    Нет больше и ненависти. И какое там наслаждение местью…
    Лишь мучительно стыдно и горько — ну почему это должно было случиться со мной?
    Что ж, конец наваждению. Свобода.
    «…der taeglich sie erobern muss!»
    Пороховая гарь и острый пьянящий запах свежей крови — знакомый яростный ветер битвы.
    На фронт!



    — Чудит начальство. Напечатали в газете фото её и интервью. Будто призналась она во всём, помогла нам банду накрыть, и простили, мол, её, в имперский театр на гастроли послали. Утром сегодня, вот смеху было — вызвали мать её в комендатуру, деньги получить, награду за дочку. Не взяла, в лицо майору швырнула. Тут же и грохнулась, разрыв сердца, дух вон из старой жабы. Кричала, нет больше у неё дочки… как угадала.
    Отвернувшись от бьющего в лицо косого дождя со снегом, юный гефрайтер брезгливо толкнул носком сапога в бок лежащую на осклизлом бруствере старого осевшего окопа расстрелянную девушку.
    Соскользнула по оплывающей стенке. Плюхнулась в чмокнувшую раскисшую глину. Окоченевшая, вытянулась на дне окопа — медленно тонула, словно таяла в ледяной бурой жиже.
    — Тощая, и червям-то поживиться нечем. Велели вот отвезти, закопать, да чтобы никто не видел. Пачкайся, мокни из-за этой падали. И мёртвая пакостит, — прижав ладонь к груди, юноша тяжело, хрипло закашлялся, сплюнул под ноги мокроту. — Повезло, что нашлась подходящая яма, меньше возни. Управимся, и свободны, к девочкам.
    — Да, паскудная была сучонка. Хорошо хоть немного таких, — немолодой, обросший серой щетиной солдат, прихрамывая, шагнул к окопу, затянулся в последний раз, бросил в него окурок и взялся за лопату. Первый ком грязи мягко шлёпнулся на изуродованное лицо Марии. — Видел я, как шарфюрер иголки ей забивал под ногти. Как-то странно он её называл, смеялся…


    …«Маша Хари»…


Рецензии
Здравствуйте, Мария!
Хотел я ответить на предыдущую рецензию от Дмитрия Савостина, да обратил внимание на дату,- год назад написано,- и не стал, Вам напишу.
Всё правильно говорит Дмитрий, но забывает, что Маша не аналитик ген. штаба. Актриса, она и должна была поступать импульсивно, и во враге разглядеть интересного мужчину, и о горе матери и о смерти связного думать "со стороны", изучая характеры для будущих ролей, которых не будет, но не думать так не может, потому что актриса. Образы получились цельные, объёмные. Хороший рассказ. Но тяжёлый, как фильм "Иди и смотри", который я второй раз досмотреть не смог.

Рассказ у Вас философичен, Мария, и думаю, Вы задумывались над этим: так, как по-вашему, что же должно было произойти с булочниками, учителями, часовщиками и краснодеревщиками, чтобы они разом встали под знамёна Гитлера и пошли завоёвывать чужие земли, истреблять другие народы?

С уважением,

Алан Баркад   25.06.2020 02:53     Заявить о нарушении
Да, совершенно верно Вы подметили: она ведь актриса, играет до последнего момента, даже взлетая на пуантах пулям навстречу — "Ваш выход, прима".
А на Ваш вопрос ответов, видимо, много, всё там было, от искренней веры в возвышенные идеалы до возможности реализовать самые мерзкие животные желания — а больше всего, думаю, обычного конформизма, "все пошли, и я пошёл..."

Мария Гринберг   25.06.2020 08:18   Заявить о нарушении
Понял Вас. Но вот смотрите: немцы же хорошо воевали, ожесточённо - сколько боёв продержится боец, который "все пошли, и я пошёл"? Понимаю, Вы не военспец, но догадаться же нетрудно. А они воевали на чужой территории. Наши бились за своё - за родных и на своей земле, и не все выдерживали. С немцами пришли румыны - те от боёв уклонялись. С румынами всё понятно. С итальянцами тоже. А вот немцы? Если идеалы, то какие? Что это за идеалы детей убивать?

Алан Баркад   25.06.2020 08:45   Заявить о нарушении
Принадлежность к высшей расе — это же не только привилегия, но и великая ответственность перед всем миром.
Помните, в том же "Иди и смотри", пленный гауптштурмфюрер объясняет партизанам:
"Да, это я сказал: Без детей выходить, а детей оставить. Я так сказал, потому что с детей начинается все. Вас не должно быть. Не все народы имеют право на будущее. Низшие расы плодят заразу коммунизма. Вас не должно быть. И миссия будет исполнена. Сегодня или завтра..."
Вот такие убеждённые руководили, а у рядовых своя правда: мы — солдаты, присягу дали, теперь наше дело исполнять приказы и не трусить.
Русские под Берлином — ну так и мы были под Москвой, всё ещё может перемениться.

Мария Гринберг   25.06.2020 10:55   Заявить о нарушении
Согласен. Ваша оценка совпадает с моей.
Единственно, рядовые не просто так подчинялись - они на ровне с офицерами внутренне были готовы к принятию идеи о своей исключительности и никчёмности других народов; просто они не были достаточно амбициозны, или не имели физической возможности, чтобы стать офицерами.

Спасибо, Мария, что уделили мне время.
Успехов Вам.
С уважением,

Алан Баркад   25.06.2020 11:27   Заявить о нарушении
На это произведение написано 149 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.