Великий апокриф

Из цикла "Рассказы о сумасшедших"
Only for atheists
Сказал безумец в сердце своём: "Нет Бога". Развратились они и совершили гнусные преступления; нет делающего добро.
Пс. 52:2.
От плода уст человека насыщается чрево его; произведением уст своих он насыщается.
Смерть и жизнь - во власти языка, и любящие его вкусят от плодов его.
Прит. 20, 21.
I. Начало
Вячеслав Нареканьев был писатель. Или притязал таковым зваться, - не в этом суть. О нём мы и расскажем на этот раз, хотя нас и мучает страх быть обвинёнными в отсутствии какой-либо фантазии и замкнутости в своём узком сочинительском мирке.
Быть писателем - особая и странная должность. В человеческой истории она появилась сравнительно недавно. Всего лишь после того, как люди с какого-то перепоя изобрели себе письменность. А до этого момента существовали, видимо, просто живые рассказчики, изустные повествователи племенных легенд и современных им анекдотов. И принадлежать к этому почтенному сословию было сущее блаженство, подобное невинности Адама и Евы, обитавших, как известно из Библии, в райском саду. Возникновение записей устных рассказов стало для человечества жутким грехопадением.
Поясним для школьников начальных классов и всех прочих, кто ещё не осмыслил, почему так. В долгую-долгую эпоху, когда всякое рассказывание протекало лишь в своей первичной аудиальной форме, монополия на Истину находилась в надёжных руках Господа Бога. Ибо звучащее слово, опирающееся лишь на высокосимволичную, но низкорациональную наскальную роспись, если не упоминать совсем уже безмолвные иллюстрации натурой, слово как таковое исчезало уже в следующий миг после своего произнесения. И всякий слышащий его мог сослаться на то, что не так понял, или сделать вид, будто прослушал, ежели в том или ином месте легенды, паче чаяния, проявлялось какое-нибудь сомнительное расхождение с общепризнанным представлением о должном. Сам же рассказчик всегда мог ответить на возможный упрёк, что, мол, оговорился, не так мотнул своим тяжёлым первобытным языком, - с кем не бывает!.. Как это похоже на положение с теперешними деньгами-купюрами, которыми можно пользоваться в собственных интересах, но которые нельзя собственноручно делать, на которых возможно что-либо нарисовать, но их фактический номинал от этого не изменится! Подобно тому, как истинным хозяином денег является у нас Государство, так же, по Писанию, в начале "Слово было у Бога" и неразличимо с Богом, даже если сам Господь представал древнему человеку во множестве натурфилософских лиц. Слово не было ещё отдельной реальностью, но оставалось лишь формой волшебства, призраком, аналогичным сновидению или бреду сумасшедшего, который сам не может им управлять... Едва же человек постиг умение записывать, фиксировать слова, как они начали оформляться в особую, отдельную от Божьей, другую Истину, Истину уже чисто человеческую и принадлежащую человеку. Так нарушилось исконное райское единство человека с Творцом Вселенной.
Можно было бы даже предположить, что к писанию побудил человека не кто иной как Змей-Дьявол. Если бы не тщеславное желание самого Бога видеть Истину записанною, изложенную вкратце и по сути, с помощью специальных знаков-символов. Бог, насколько мы можем о нём судить, регулярно предпочитает посылать со специальным поручением Дьявола, когда Всевышнему хочется совершить нечто неоднозначное и иметь на этот случай алиби... Спрашивается, на что же ещё рассчитывал всеведущий Бог, попустительствуя работе Змея? Ничто иное, кроме возникновения другой Истины, последствием человеческой грамотности стать не могло... Что ж, достаточное оправдание такому очевидному Божьему лукавству мы усматриваем в том, что Господу прискучило за миллионы лет окружение единой, бесконфликтной Истины, и это его попустительство столь же закономерно, как наимудрейшее учреждение предвечным Духом материального мироздания.
Человек всегда жил своим умом, на то он и человек, млекопитающее со слабыми челюстями, без жёсткой шкуры и без когтей. Но когда, благодаря письменности, его ум прорвался на самую поверхность материального бытия, туда, где оно тонкой плёнкою соприкасается с самим Духом, тогда явилась подлинная альтэрнатива Божьей воле. Как было Господу тут не разгневаться, не возревновать, узрев подобное неподобное фальшивомонетничество человека? Как было не удалить от себя свою излюбленную тварь, постигшую закон в букве? Как не отворотить от падшей твари светлый лик свой? Как не препоручить пишущую скотинку заботам тени своей, попечению сатанинскому?! Прорвавшийся на поверхность человеческий ум нуждался отныне столько же в свете, сколько и в тени, столько же в добре, сколько и в зле, столько же в послушании, сколько и в преступлении.
Вот почему глубоко не правы те, кто принижает роль писателя в человеческой истории. Не будь в мире этого странного призвания - писать о добре и зле, не будь этого сомнительнейшего Божьего дара - рисовать, вырубать, печатать и прочими способами увековечивать слова, - никто из людей вовек не узнал бы о существовании Дьявола и никто бы не убил своего брата, дав впервые сему обыденному поступку идеологически выдержанное, философски оправданное обоснование, так что этот поступок из простого, спонтанного действия превратился в Деяние и чуть ли не в общезначимый ритуал. Если бы в истории не возникло человека-писателя, то и не свершилось бы ничего действительно исторического, а продолжался бы бесконечный пустопорожний Эдем... Мы это вовсе не к тому, господа, что писатель всегда историк, а к тому, что какую бы вещь мы ни взяли из своего окружения, во всякой письменно отображаемой вещи генэтически заключён фундаментальный конфликт человека с Богом, а в писательстве - этот центральный смысл человечности вообще.
Да, писательство - это всегда идейный спор и духовное противостояние человека с Творцом... даже если этого Творца и не существует в реальности... А если сказать ещё более точно, неграмотный человек и вообще никакая неграмотная тварь никогда ни за что не додумалась бы до идеи Творца, - Бога выдумали, Бога создали именно писатели... создали его как образ своего вечного оппонента, одновременно приняв на себя тяжесть обвинения в непрерывном общении с Дьяволом... Международный день грамотности, отмечаемый 8 сентября, - это, как мы думаем, наполовину и День атэизма, если учесть, что грамотность включает также и умение читать...
И пусть кое-то из аккуратных, щеголяющих благонамеренностью писателей вопреки очевидности почитает себя более-менее верным вестником Бога, либо простым служителем богобоязненной читательской массы, - такого рода самооправдания - это лишь бесовское искушение, дьявольский соблазн и наглая ложь! Сколько раз в мировой истории люди провозглашали то или иное Писание священным, от которого ничего вовек не убавить и к которому не прибавить опять-таки ничего! Но всегда через какое-то время нарождался новый писатель и, может быть, сам того не желая, всё переписывал по-новому, что-то убавляя от написанного прежде и что-то ещё к тому добавляя. Ибо писатель не есть писец или писарь. В нём, даже самом захудалом писательском таланте, при любой его ограниченности и умственной близорукости, есть собственный дух, и этот дух понуждает его описывать всё по-своему, иначе, неизбежно возражая на каждом шагу всем созданным ранее канонам, эти каноны либо опошляя, либо разоблачая, либо запутывая и тем приводя в негодность. Поистине дьявольский дух!..
Итак, о какой бы названной словом вещи мы ни заикнулись, всякая вещь уже освоена и переосвоена писателями. Различие между последними состоит лишь в том, что одни почему-либо признаны святыми или, на худой конец, классиками, а другие, к несчастью для них, нет. Одни написали якобы священно и гениально, а другие якобы не очень... или даже совсем наоборот... Но всякая вещь вокруг нас чудовищно захватана писательскими руками, заплёвана писательскими устами, засижена писательскими задами, затёрта писательскими стопами, на любой вещи не счесть печатей и клякс, оставленных писателями, будь то пятна от чернил с гусиного пера или от принтэрного тонера... Писательскими стараниями, в мире не осталось ничего святого, всё поругано, высмеяно, спародировано, фальсифицировано и оболгано... Требуется новое пришествие Сатаны и конец света, чтобы навести порядок в этом бедламе, сотворённом и населённом писателями...
Таким образом, мы назначаем писателя героем своего очередного рассказа не потому, что у нас не хватает фантазии на что-то иное, более высокое, и не потому, что сидим перед зеркалом и видим в нём любимую самодовольную рожу, но именно вследствие замаранности всякой в мире вещи писательством, вследствие завязанности на писательстве всего на свете, а также вследствие того, что именно на подмостках писательства Бог и Дьявол играют свою самую остросюжетную драму, в которой присутствуют и изгнание человека из рая абсолютной истины, и самораспинание Бога в отчаянной, самозабвенной попытке эту истину восстановить.
II. Вразумление
Однако мы непозволительно отвлеклись, начав рассказывать про конкретного служителя писательской музы, Вячеслава Нареканьева, и углубившись в общие рассуждения. И вообще начали историю не с того конца... то есть лица. А начнём мы лучше с писательской жены.
У писателя Нареканьева была жена Эдита. И была она страшна до припадка. Вследствие этого ей отнюдь не светило свой следующий брак заключить с миллиардером, о чём она ужасно горевала. И приходилось ей мечтать об одном - что уже имеющийся муж-писатель сочинит наконец нечто гениальное, чем прославит её на века и заодно - что тоже немаловажно! - создаст ей в земной жизни желанный комфорт. Но время шло, а муж сочинял всё какую-то мелочь... По этому поводу Эдита горячо молилась Господу Богу, прося Всевышнего вразумить придурка мужа и позволить ему сотворить настоящий литературный шедэвр.
Достали эти ежедневные молитвы Господа, и кликнул Он к себе Сатану. Дьявол явился в небесный тронный зал, где восседал Бог, и расслабленно прислонившись к белой колонне, ожидал приказаний.
- Ты видишь ли, о падший друг мой, какая вздорная баба? - указал Вседержитель. - Вместо того, чтобы вразумить мужа самой, она требует, чтобы это сделал Я! Ну почему я всегда обязан выполнять чью-то работу?!
- Обычное дело, - согласно вильнул леопардовым хвостом Сатана. - Может быть, пошлёшь ума ей*?
- Да она ж об этом не просит! - возразил возмущённый Бог. - Мнит, что у самой-то у неё с умом всё в порядке... Вот что, ты займись ею, Люцифер, объясни ей, что к чему, просвети... в общем, сделай так, чтоб она больше не донимала меня!
- Сделаю! - ответил Дьявол, расправил мышиные крылья, и полетел улаживать очередную Божью проблему на грешной земле.
В это время Эдита Нареканьева мыла на кухне посуду и довольно равнодушно слушала просто так включённое радио, думая по привычке, какой недотёпа её муж. А по радио выступал председатель Совета Федерации и по совместительству председатель Партии Сладкой Жизни Сергей Михайлович Макаронов. Передача была интэрактивная - от радиослушателей поступали разнообразные вопросы, а Макаронов на них доброжелательнейше отвечал. Одно из высказываний видного политика: "Самара - не единственный оазис беззакония" - заставило Эдиту усмехнуться, она стала слушать внимательнее, надеясь ухватить ещё какой-нибудь прикольный перл. И вот, когда женщина вытирала очередную тарелку, кто-то невидимый явственно толкнул её под руку. Тарелка выскользнула из руки и разбилась.
Безрассудная злость обуяла тут Эдиту. Точно в неё вселился кто. Не помня себя, она схватила телефонную трубку и набрала редакционный номер, неожиданно ясно высветившийся на индикации её ума...
- Вы меня слушаете?
- Да, говорите, говорите - вы в прямом эфире! Как вас зовут?
- Меня зовут Эдита Яковлевна. Меня возмущает, какого чёрта мы послали своих солдат в Блеван, восстанавливать там мосты, тогда как у нас самих новгородский мост весь потрескался и вот-вот рухнет?! Да и не он один!..
- Извините, Эдита Яковлевна, вы плохо информированы, - зажурчал голос дважды Председателя. - Наша страна всегда помогала в беде другим народам... В данном случае наш батальон послан наладить временные понтонные мосты, прежде нежели блеванцы сумеют построить мосты постоянные. Эти мосты, которые наши военнослужащие способны построить, не более шестисот метров длиной, а мост через Волгу, о котором вы говорите, более километра, так что одно к другому не имеет ни малейшего отношения...
Ответив таким образом Нареканьевой, Макаронов перешёл к следующему вопросу радиослушателей. "Однако, - подумала Нареканьева, - почему на заморские мосты у нас миллиарды есть, а на родной нижегородский мост нету?" - "Высокая политика-с! - прошептал ей кто-то в самое ухо. - Ближний Восток нам дороже-с какого-то Нижнего Новгорода. Надо же противостоять Североамериканской Империи Зла-с, вот и наводим мосты с м...анами-с!" Эдита оглянулась. Рядом никого не было, только запахло отчего-то горелой серой. Чертыхнувшись, женщина переключила канал и нагнулась, чтобы подобрать осколки.
А по другому каналу восторженно рассказывали о тех же самых мостах, строящихся российскими военными, только они были не понтонными и временными, а довольно капитальными, лет, как минимум, на шестьдесят верной службы... Что-то щёлкнуло в голове у Эдиты, точно какая-то паззловая картинка сложилась у неё в мозгу. На этой картинке ей предстал далёкий блеванский берег, а на этом берегу - россияне и блеванцы, сообща славящие пророка М...а и проклинающие Америку и Израиль. И сам довольный М... предстал её взору, возлежащий на облаке и, почёсывая себя в сифилитичном паху, сочиняющий свой К...-2. А над ним витал мышекрылый Дьявол и, посмеиваясь, надиктовывал пророку новые стихи.
Выбросив осколки, Эдита завернула водяной кран, схватила из вазы самое румяное яблоко и решительно устремилась в комнату мужа. Вячеслав сидел за своим обычным рукодельем - стучал пальцами по стёртым клавишам. Почувствовав пристальный взгляд жены, он обернулся.
- Опять правишь воспоминания босоногого детства? - спросила Эдита.
Что-то в её голосе показалось Нареканьеву новым. Он насторожился и прервал работу:
- Что-то не так, дорогая?
- Всё не можешь оторваться от мелкотемья?
- Зато я пишу честную правду! - убеждённо ответил Вячеслав. - Наш народ истосковался по правде. Его замучили страшилки и смешилки, которые ему нынче скармливают, всякие эти фэнтэзи, боевики и прочая оголтелая американщина... Правда, только правда нужна народу...
- Да на хрен кому сдалась твоя честная правда! - вскричала Эдита и запустила в мужа яблоком. - Опомнись! Вон Макаронов лжёт по радио про блеванские мосты, лжёт и не краснеет... Все только лгут...
- Ты права, - вздохнул Нареканьев, с недоумением разглядывая пойманный им метательный снаряд. - Сейчас тяжёлое время для честности. И тем более, в это трудное время, наш святой долг...
- Да никогда не было честного времени, проснись! Ни в какие века!.. Может быть, ты скажешь мне, Слава, почему, например, после возникновения мусульманства не возникло больше ни одной мировой религии?
Вячеслав задумался.
- Вероятно, человечество стало просвещаться, потянулось к истине, позитивной науке... - Неуверенно начал он.
- Ерунда! - провозгласила жена, чувствуя, что обличительные слова сами выстраиваются у неё на языке. - Истина состоит в том, что людям вообще не нужна истина. Ни в каком виде! М... - величайший поэт всех времён и народов, даром, что шизофреник. Величие его в том, что он порвал окончательно с наивными попытками древних докопаться до истины в рамках религии. Он наплевал на библейские преданья и священные тексты. Он свысока наплевал на то, как на самом деле жили и что в действительности говорили Иисус, Зороастр, и Будда. Он просто взял и вдохновенно всё переврал! Переврал так, как никому не удаётся уже кучу веков. Нагло переврал всех на свете! Он корыстно, из голых политических соображений, сочинил книгу лжи, которая пошла гулять по миру и которую с восторгом подхватили народы. Не это ли образец для подражания?!
- Ты что же, предлагаешь, чтобы я тоже стал пророком? - удивился Нареканьев.
- Я всего лишь хочу, чтобы ты последовал примеру умных людей. Таких, как Михаил Булгаков, Салман Рушди, Дэн Браун и прочие... Пророками пускай становятся практические психологи, "воскрешающие" умерших набором цифр. Ты к этому не способен, как не способен и к легальному бизнэсу в рамках традиционных религий. Ты не станешь ни пророком, ни муфтием, ни патриархом. Но ты писатель. Ты способен писать. Брось свои никого не трогающие воспоминания детства - обратись к классическим сюжетам и персонажам. Напиши скандальный апокриф. Он прославит тебя на весь мир. Пусть тебе даже придётся просидеть остаток жизни под замком, ибо на тебя станут охотиться дуррористы с кинжалами и бомбами, - это лучше, чем такая жизнь, которую ты ведёшь сейчас! Я уже больше не могу, Вячеслав. Выбирай: либо ты берёшься за ум и пишешь взрывной апокриф, либо я ухожу от тебя! Это моё последнее слово!
Нареканьев почувствовал, что Эдита не шутит. Он надкусил яблоко, встал из-за стола и принялся расхаживать по комнате. В выражениях и интонациях жены присутствовало всё, что способно сдвинуть с места самого упрямого осла: и кнут, и морковка. Но очень уж непривычной была идея... Хотя, если подумать, что же тут особенного? Михаил Булгаков, в век социалистического реализма, написал сказку, и её изучают теперь дети в школе. Чем не классический пример для подражания? Правда, всемирно известных "Сатанинских стихов" Салмана Рушди издатели пока сторонятся, но это сейчас, а лет через сто... Зато Дэн Браун прославился уже при жизни. И пускай его критикуют за кинематографическую простоту письма, за неоригинальность содержания, за неуважение к католикам и прочее - ведь это жалкие голоса завистников чужой славы...
- В этой идее что-то есть! - вынужден был признать Нареканьев. - В самом деле, Дэна Брауна многие хают, но критики упускают из виду принципиальный момент. В его детективном сюжете злодеем оказался не тот, кто стремится скрыть истину, а тот, кто пытается, наоборот, открыть её людям! Не свидетельство ли это, что люди устали от науки, что позитивная истина действительно интересует нынче только безумных педантов, а прочим обрыдла? Браун это почуял, и в том причина его успеха. В том, что на истину ему начхать, а важно лишь выразить свои феминистские и прочие убеждения. Он поступил в точности как вор М...ка в своих дьявольских виршах. Должное превыше сущего. А ведь это принцип всякого божества. Все боги лгут. Говорится типа "Аз есмь Сущий", а подразумевается "Аз есмь Должный"...
- Ну вот, наконец я слышу от тебя разумные слова! - возрадовалась Эдита. - Жить нужно прагматично. Не как оторванный от жизни палестинский философ, а как пронырливый авантюрист из арабской пустыни. К чёрту её, истину! Всё равно её нет.
- "Что такое истина? - спросил Понтий Пилат. - В том, что у тебя болит голова и ты мечтаешь только о приходе собаки...", - проговорил Нареканьев задумчиво и взглянул на жену: - Это я не тебе, это я Булгакова цитирую. Неточно.
- Я догадалась, не считай меня за дуру, - воскликнула та. - Так ты принимаешься за написание апокрифа?
- И ты не боишься дуррористов?
- Уверяю, что нет. Чем такая жизнь... Словом, хуже не будет... Ты не ответил!
- Принимаюсь. Завтра.
- Вот это другое дело! - И Эдита ласково обняла мужа. Огрызок яблока, забытый, свалился под стол...
III. Размышления
На следующий день Нареканьев приступил к работе над новым прозаическим произведением...
Кому-то может показаться, что наш творческий герой слишком уж легко уступил аморальным требованиям жены. Но дело в том, что Вячеслав Гаврилович никогда не принадлежал к числу тех современных авторов, которые за сложностью письма политкорректно прячут отсутствие ясности мысли. Он придерживался устарелого убеждения, что такая кристальная ясность гораздо дороже калейдоскопа аллюзий и лабиринта метафор. Вот почему подброшенная женою идея написать грубый апокриф была ему гораздо ближе легковесной перспективы поэтичного складывания строк ни о чём.
Нареканьев не был бессовестен... Вероятно, религиозные проповедники отчаянно лгут, утверждая, что голос совести всегда и везде совпадает с гласом Божьим. Совесть - это всего лишь оглядка на себя со стороны, а со стороны на нас смотреть может кто угодно: боги, дьяволы, ангелы, жёны, любовницы, дети, родители, друзья, сослуживцы, начальство... Для писателя голос совести часто отождествляется со взглядом Гомера, Шекспира, Пушкина и прочих классиков. Мы не рассматриваем здесь писателей религиозных, совесть которых весьма специфична... Но даже если взять банального Христа, - размышлял Нареканьев, - то легко убедиться, ища идейные основания совести, что Иисус учил, согласно Библии, одному, а современные церковники учат совсем другому. Разумеется, прикрывая всяческие расхождения вульгарной софистикой и наглыми домыслами. И вообще, Иисус, кажется, и не был никогда реальным лицом, но всегда являлся только фольклорным, идеологическим и литературным героем, кочуя из интэрпретации в интэрпретацию, чего не в силах остановить самые яростные ортодоксы. Одной интэрпретацией больше, одной меньше... это как очередной анекдот про Василия Иваныча... всё зависит от того, кто интэрпретатор... Сколько людей, столько и совестей, сколько христианских совестей, столько и христов... Великое множество мелких и крупных христов, объединённых виртуальностью, долженствованием тона и общими мифологическими чертами... Где он, настоящий Христос?
Превращаться из Должного в Сущее всегда ой как небезопасно. Мало того, что распнут, так ещё и варварски извратят всё тобой изречённое. Почему не осуществляется обетованное Второе пришествие, которого так жаждет кое-кто из блаженных? Да потому что, пока не наступил Страшный суд, у человека имеется ещё свободная воля. Она ведь дана человеку не навсегда. Спрашивается, зачем она дана? Да затем, - размышлял Нареканьев, - чтобы церковникам было чем оправдывать Бога, допускающего, мол, всякое зло, священной альтэрнативности ради. Когда же Господь посетит мир вторично, со свободой слова и прочими правами человека будет круто покончено. И не станет уже оправдания Божьему злу. Бог хорош, пока он спит носом к стенке. А как проснётся, воцарится тоталитарный режим.
Свобода оправдывать Божество - вот величайшее благо на свете. Человек так устроен, что источник добра он легче находит внутри себя самого, а источником зла предпочитает полагать всё внешнее, обстоятельства и лично Господа Бога в конце концов. Церковники внушают обратное: ты, человек, позорно грешен, добро же - от Вседержителя. Подверженный такому внушению индивид находится в состоянии перманентного конфликта с самим собою. Иисус вроде бы попытался разрешить это противоречие, провозгласив, что Бог - внутри, а не вне, но такая трактовка принципиально не устраивает церковников, которые оставляют человеку внутри только слабую совесть. Иначе же они, церковники, не будут никому нужны и не смогут делать свой бизнэс, изгоняючи бесов из человека. Так размышлял Нареканьев.
Но существует ли зло вообще? Может быть, оно явлено лишь для того, чтобы человек боялся Бога? Не будь зла, и Бог не нужен, не требуется этот верховный и окончательный судия... Выходит, Бог - это и есть абсолютное Зло, поскольку кровно заинтересован, чтобы Зло существовало и процветало. Устранить Бога - и Зла не будет... Устранить не вне себя, разбивая кумиры и сжигая талмуды, истребляя фанатиков и перевоспитывая их детей, а внутри себя, ибо Он всё-таки внутри - Тот, который делит всё надвое, всё последовательно очерняя... человеческий Бог, тождественный Дьяволу...
Иисус ценен в качестве Бога лишь тем из людей, кто в этом корыстно заинтересован. Честному индивиду он ценен только как человек, а именно такой человек, который первый не побоялся сказать: "Бог - во мне!", кто первый взял на себя ответственность за всё, что творится в мире, вместо того чтобы перекладывать её на царей и жрецов, духов и судьбу, авторитеты небесные и земные. Отдача в руки палачей кажется прагматичному сознанию отвратительной и бессмысленной, рассчитанной на потребу садомазохистам и самоубийцам. Это можно понять, - размышлял Нареканьев. - Тем, кто не хочет взять на себя ответственность, тем, кто не способен к минимальной последовательности в поступках либо пренебрегает реальной жизнью, тем, кто ищет в жизни лишь поверхностных удовольствий либо наезженной колеи, - им никогда не понять Иисуса. Им, особенно церковникам, остаётся лишь удивляться тому, как фанатично их кумир исполнил предначертанное ему. Из человеколюбца они сделали Иисуса человеконенавистником, сами будучи изуверами. Сколь злобно скалятся они на Булгакова ныне, обвиняя его в том, что его Христос чересчур человечен, тогда как Сатана непомерно божествен! Но так ведь и должно быть: Бог церковников - Сатана, облачённый ими в одежды распятого Иисуса, которого во имя Сатаны они постоянно вновь распинают.
IV. Итоги
А впрочем, нет, Нареканьев вышеизложенного, скорее всего, не думал и ничего в этом роде не формулировал. Похоже, снова мы малость зарапортовались! Врём, как евангелисты! Всё было не так совсем. Писателю много думать вредно, и Вячеслав Гаврилович занимался делом практическим: собирал материал, писал план романа (о Левии Матвее, как выбрал он, перечтя "Мастера и Маргариту") и затем этот генеральный план деловито претворял в полномасштабный текст... только стук клавиатуры стоял!
Были у него и проблемы конешно. Например, требовалось решить, сделать ли Христа одиноким, как у Булгакова, или предоставить ему бабу, как у Дэна Брауна... Или другой вопрос: организовать ли Христу очную ставку с М...ом? или Буддой? или обоими?.. И наконец, как соразмерить божественное начало в Иисусе с началом человеческим?.. Сколько творческих проблем!.. О проблемах же не сто'ит думать, а нужно их брать и решать. Мы тоже не станем растекаться мыслию по древу, а ответим кратко.
Первый вопрос Нареканьев решил по-научному двусмысленно. С одной стороны, вроде была у Иисуса баба, Мария Магдалина эта самая... баба порядошная, верная - любо-дорого поглядеть!.. С другой стороны, не так чтобы и очень была... Скорее, это он* у неё был...
Второй вопрос разрешился тоже неопределённо. Вроде бы очная ставка сорганизовалась - и с одним свидетелем по делу, и с другим, - но непонятно, в какой реальности и чем, собственно, завершилась... Напустил-таки туману Вячеслав Гаврилович, - понабрался от современных писак... Что ж, коли современные читаки такие вумные, вумнее телячьих поповен, то пускай и скрипят мозгой, что же такое имели им втолковать... грех не поморочить таких уж вумных!..
Вопрос третий нашёл и вовсе экстравагантное решение. Нареканьев постановил не лепить Иисуса ни полностью богом, ни полностью человеком, а сотворил он его полубродячим, то бишь частично одичавшим котом, с мусульманскою кличкой Муслим. Это точно бы озарение какое снизошло на Вячеслава Гавриловича (или наваждение), так что в каждом библейском стихе стал он отныне видеть подтверждения своей бредовой гипотезе, что Христос был кот: все эти бесконечные Который, Который, хотя бы... и прочее в этом роде, долго перечислять.
В общем, Мария Магдалина (баба Маша) получилась, по Нареканьеву, хозяйкою этого Кота; Он же, Христос, не по историческому моменту свободолюбивый, от неё то и дело, вертя хвостищем, сбегал, а она о том всё переживала да печалилась... Учёный Кот сей бродил без видимой цели по всяким палестинам, очень напоминающим Среднюю полосу России, и баял всем встречным и поперечным разные причудливые сказки да притчи, а бывший журналист Левитов Матвей (явно не в своём уме) таскался за ним следом и эти байки упрямо записывал, невзирая на метеорологические и прочие условия, записывал, естественно, перевирая в меру своей испорченности. А было это, если верить Нареканьеву, при царе Борисе... не то Годунове, не то Ельцине... Покуда этого блаженного Кота царские опричники не приняли за польского-натовского шпиона, не схватили и не повесили... а может, расстреляли, - Нареканьев опустил шокирующие подробности, читательских нервов ради. Ну да Котяра всё равно потом живым оказался, и всё закончилось хорошо. Пиром, на котором Нареканьев-де был, мёд-пиво пил, Богородицей-Каракатицей закусывал, по усам у него текло, а в рот, как водится, не попало, и сказку можно начинать сначала...
Такой вот грандиозный романище наваял Нареканьев. Якобы руководствуясь точными записями Левия Матвея, отрытыми им в старинном подземелье... Для правдоподобия Вячеслав Гаврилович заделался даже диггером ненадолго и один разок спустился в какой-то люк, от которого цыгане спёрли и продали чугунную крышку... Хотя ряд свидетельств указывает на то, что он только так говорил, будто залез туда по собственной воле, а на самом деле свалился в люк непроизвольно, как это со многими в матушке России бывает, с её повсеместно зияющими люками на разбитых дорогах и вечно до полусмерти пьяными пешеходами... Только вот Нареканьев был пьян не от водки, не от самогонки (он был вообще тотальный трезвенник), а от своего великого апокрифа, который вышел до того фантастическим, что даже сама жена Эдита усомнилась в конце концов в правильности ультиматума, ею мужу предъявленного, с которого и заварилася вся каша, читателю уже известная. Но было уж поздно.
Совсем иначе почти законченный Нареканьевский роман оценили на небесах. По прошествии некого срока (сколько недель или лет длилось писание романа о Левии Матвее, история умалчивает) Сатана снова был в срочном порядке вызван пред грозные очи Всевышнего, который был настолько мрачнее тучи, что Люцифер не посмел даже прислониться к белой колонне и, предчувствуя недоброе, робко поджал леопардовый хвост.
- Это как понимать? - возвысил глас свой Господь.
- Что именно? - дерзнул уточнить Сатана.
- Этот роман Нареканьева! Мне только что принесли.
- Донесли?!
- И донесли, и копию принесли! (На что ты надеялся, нечистый дух?) Это же разглашение секретнейшей информации, той, что числится под грифом "Святая святых!"! Как посмел ты, несчастный чертяка, замахнуться на обнародование этих сведений?!!
Молнии проре'зали небо.
- Каких именно?.. Ничто ведь ещё не обнародовано, всё можно поправить...
- Можно!.. Тех, что Бог-Сын есть Домашний Кот по кличке Муслим, при царе Борисе беззаконно казнённый в застенках ФСБ в Моё отсутствие!.. Это заговор! Не потерплю! Испепелю! Анафема!
- Ничего подобного, ваше Божеское величие! Я ничего Нареканьеву не сообщал! Разве бы я осмелился?! Он сам, своим умом дошёл, домекнулся про Кота, - ответил, трепеща, Дьявол.
Бог мысленно сосчитал все капли воды в Тихом океане и немного успокоился.
- Гляди у меня! - погрозил он Сатане пальцем. - Повелеваю: роман щажже изъять и засекретить, а самого автора - в психушку. Такая догадливость нормальному уму неподвластна! Пусть полечится и подумает, как гонять языком бесов.
- Будет сделано! - поклонился Люцифер и стремглав помчался на мышиных крыльях вызывать психовозку.
Вот и развязка. Такой ли ждал в сём дурсказе наш благородный читатель?
Короче говоря, выяснилось, что на почве падения в открытый люк у писателя Нареканьева развилось острое психическое заболевание, и он был немедленно интэрнирован в соответствующее богоугодное заведение под контролем Минздрава.
Сидя в дурдоме (отнюдь не таком комфортабельном, как описанный в романе Булгакова), Вячеслав Гаврилович, вопреки оптимистическим надеждам Господа Бога, продолжал бредить о каком-то святом Коте, якобы искупившем весь мир ценой своей временной гибели, о Коте, достойном вследствие этого всяческого поклониния, каковое поклонение Нареканьев и осуществлял символически всякий раз, как с него снимали смирительную рубашку. Однако роман о Матвее Левитове, им, Нареканьевым, почти что дописанный, где-то затерялся, и он был уже не опасен для спокойствия Вселенной и человеческого общества. Ничто, слава Богу, не поколебало ни первую, ни второе. Жизнь шла своим чередом, наблюдаемая уфонавтами с летающих блюдец. Эдита же Яковлевна его, сумасшедшего Нареканьева, с презрением бросила и вышла замуж за какого-то алкоголика милиционера, который теперь нещадно её бьёт.

- Конец рассказа -
3 - 8 октября 2006 г.