Протагонист. Часть 1. Маргинал

Часть 1. Маргинал.
Глава 1. Глубина подсознания.

 “Величайшее несчастье - быть счастливым
 в прошлом”.
Боэций.
Два года назад.

 Сегодня стояла осень.
 
 В комнате было тихо и темно: по телевизору показывали какое-то зловещее телешоу, за окном шумел крупный серьёзный дождь. Передо мной опустилась бесконечная ночь. Я лежал на диване и глаза мои невольно закрывались, сознание всё меньше и меньше обращало внимание на окружающий мир, всё более расплывчатыми становились звуки, безразличные мысли…
 
 Я проснулся от очень настойчивого и машинального, словно кажущегося, стука в дверь, повторявшегося с чёткостью и, что казалось слишком странным, не наращивая темп и громкость. Перед глазами всё плыло, хотя сон быстро ушёл от неожиданного стука, и голова не болела - её и вовсе как будто не было. Сшибая плечами углы, двери и опрокидывая кассеты и пустые бутылки, я направился к прихожей - как только увидел входную дверь, стук прекратился и из-под неё медленно, как из факс-аппарата, стала появляться бумага с небрежно нарисованным на ней чьим-то фотороботом. Это была она. Вьющиеся волосы ниспадали на плечи и томные большие глаза, смотрящие исподлобья с бумаги, завораживали и устрашали. Устрашали своей живостью. Карандашный рисунок был сделан наспех, но очень умело похож, что заставило содрогнуться. В ушах сразу тихо зашипел её голос, очень красивый, неторопливый и с некоторым оттенком эха. Ударив себя ладонью по виску, я содрогнулся и упал…
 
 Я бежал по длинным коридорам гостиницы, мимо обветшалых дверей номеров с одинаковыми цифрами на них. Постоянно слышав её голос, я поворачивал за угол, следуя за гипнотическим зовом, от меня в стороны разлетались пустые коробки, мусор, почему-то оказавшиеся здесь жёлтые опавшие листья; где-то гулом заиграла тихая музыка, я всё бежал и бежал, вниз по лестнице, по очень длинной лестнице, рождённой, будто в моём сознании и ведущей в зеленоватую темноту. Перед глазами сумбурно возникали её образы, её слова гремели в моей голове.
 
 Открыв дверь в конце лестницы, я оказался в небольшой комнате для опознания подозреваемых полицейского участка со стеклом в центре. Справа от меня стоял лейтенант и комиссар Шекли. Они что-то кричали мне - я их не слышал. Взглянув на стоявших за стеклом трёх подозреваемых, я увидел только себя, себя и себя, только выглядел по-разному, словно в разные отдельно взятые моменты недавнего прошлого, словно они отражали мои состояния души, моё место в этой жизни, моё отношение к ней. Шеф кричал мне, что я убил её, я виноват во всём и должен рассказать всё им тут же и сейчас же, что я не вырвусь на свободу, они оба постоянно тыкали в меня пальцем и, казалось, задавали какие-то каверзные и едкие вопросы.
 
 На пустом столе, что по левую руку, лежал полицейский кольт. Быстро взяв его, я стал стрелять сначала в коллег, в стекло, в себя, вокруг себя, постоянно нажимая и нажимая на упругий курок. Я выпускал пули на свободу десятками, они заполняли всё пространство, жужжа роем и врезаясь с разными звуками в разные материи. Стрелял, пока у меня перед глазами не стало темнеть и чувствовалось, как что-то забирает у меня все силы и сознание. Вся моя сущность словно восстала против меня.
 
 Я упал.


Часть 1.
Глава 2. Тёмная сторона рая.

Сейчас.
 
 На североамериканском побережье с очень давних пор умело примостился небольшой городок, уютный, из года в год греющий крыши своих домов в местном ярко-горячем солнце. Он находится в очень романтичном месте, словно из фильмов: между двумя могучими горами с вековой историей, бездонным тёплым, безбрежно богатым морем и ясным, как глубина сознания младенца небом. Здесь никогда не было свирепых бурь, засухи и прочих неприятностей мира сего. Только ветерок невзначай прогуляется по лицам живущих здесь местных, охладит дуновением, пронижет солью моря, взбодрит и сдунет скрючившийся излишней пепел с сигареты задумавшегося старика, голубые глаза которого навсегда скрывают недоступную и несбыточную, может, мечту.
 
 Здесь было абсолютно всё, что нужно человеку, живущему в наше время, родившемуся здесь или приехавшему сюда в поисках забвения, спокойствия и размеренности. Многие семьи, некогда выбравшись отсюда в связи с карьерой, приезжали сюда к родственникам, на время отпусков, каникул, дабы очиститься от суровых занятых будней, пропавшего смогом воздуха, стрессов, постоянного торчания в метро. Привозили детей, потому что именно здесь, все без исключения, они чувствовали себя по-настоящему живо, встречаясь с природой, сверстниками, этой простотой существования.
 
 Городок этот был не слишком уж маленький, но настолько умиротворённый, следующий своим правилам, что и не скажешь, стоя здесь, на деревянном помосте пропахшего рыбой пирса и качающимися около него лодками, что здесь недалеко, в 10 кварталах отсюда здесь есть вполне себе “деловой центр”, где есть прекрасная площадь с фонтанами, банки, бары, рестораны, большое количество работающих здесь людей, кипящая жизнь.
 
 Недалеко от причала, сконструированного из пронизанных дождями и солнцем досок, стояло старое здание - наверное, одно из самых первых в этом городке, на славу построенное, с огромными панорамными окнами, сейчас уже отлично вымытыми, красивыми лестницами из камня с обеих сторон, ведущих на крышу, являющуюся балконом. Около входа в здание стояли аккуратные скамейки, где как раз и сидел сейчас тот задумчивый старик.
 
 Именно в этом здании и находился бар под названием “Селена”. Он был известен абсолютно всем жителям городка, рано или поздно здесь были или будут все его обитатели. Люди приходили сюда совершенно за разным, но в тоже время их объединяло одно желание, жажду к которому испытывает каждый гораздо чаще, чем к воде - общение.
 
 Кто-то сидит за столиком в далёком тёмном углу и обсуждает, судя по выражению лиц, сложные проблемы. Там молодая пара под действием небольшого количества коктейля начинает на повышенных тонах неконтролируемого голоса выяснять отношения, постоянно оспаривая мнение друг друга. Через несколько минут всё равно она начнёт заботливо кормить его с вилки. Несколько молодых людей, оккупировавших два стола, постоянно пихали других в бока, выкрикивая остроумные фразы, неугомонно смеясь над ними. Прозвучало два выстрела пробок шампанского.
 
 Другие просто сидели по своим углам, мусоля кружку с пивом, уставившись в экран висящего под потолком в дыму телевизора. Повсюду слышался звон стаканов, вскрики, басы стучавшей иногда слишком громко музыки.
 
 Сэм, бармен, проработал здесь слишком долго, чтобы вспоминать, сколько точно лет. Он знал почти всех в этом спокойном красивом городке, знал все вкусы и пристрастия постояльцев, постоянно болтал на все темы, обсуждал события со знакомыми. Он был человеком спокойным, рассудительным, постоянно предавался различного рода мечтаниям, улыбаясь от чего-то светлого и весёлого, прошедшего электрическим разрядом по его памяти, хмурился от неприятных искорок воспоминаний или от обиды со стороны неучтивого посетителя. Года довели до автоматизма его действия по приготовлению коктейлей и обращению с разными бутылками, кегами и бокалами. Когда в “Селене” не было посетителей - а это случалось либо днём около двенадцати, либо после закрытия, ночью, - Сэм включал любимый Джаз. Когда лёгкая мелодичная музыка заполняла всё пространство, устраивался на диване и, предаваясь раздумьям, засыпал. Сэм был темнокожим, и это каким-то образом повлияло на то, что он оказался здесь давным-давно. В этом городе абсолютно никто не питал к нему отрицательных эмоций, разве что иногда приезжие, никого здесь не знавшие и повсюду распылявшие непривычный никому из местных жителей гонор. Остальным же Сэм старался посочувствовать в горе, разделить радость, дать совет мученику сознания, абсолютно не стараясь взять что-то взамен. Просто для этого человека с годами главным смыслом жизни стало общение, он словно подпитывался изливаемыми ему разговорами, эмоциями и раскаяниями.
 
 В заведение зашёл хмурый томный человек - неторопливо, не обращая ни на кого внимания, - проследовал к барной стойке, уселся на первый попавшийся свободный стул и хриплым, жёстким, но по-мужски красивым голосом буркнул: “Двойной виски со льдом”.
 - Что-то ты сегодня совсем не в себе, - с опаской, неловко заметил Сэм.
 Человек ничего не отвечал, и, казалось, что он проигнорировал или просто не слышал, однако, словно в ответ, немного повертел стаканом в руке. Потом поднял всклоченную голову и тихо сипя, ответил:
 - Всё в порядке, я просто задумался, кое-что вспомнилось, не будем об этом.
 - Перестань врать самому себе. Ты знаешь, что не всё в порядке, но, похоже, ты совсем не собираешься перебороть себя, устроиться в этом тихом городе, жить нормальной жизнью, ты словно не желаешь найти свою следующую “точку преломления событий”, постоянно…
 - …Перестань, - перебил его собеседник, - ты мне говоришь это не в первый раз. Просто когда я начинаю видеть снова такие неоднозначные сны, со мной творятся необычные вещи, открываются всё новые черты моего характера и скрытые участки моего сознания.
 
 Он опять замолчал надолго. Глотнул ещё виски - лёд слегка дотронулся до губ, и всё тело пробрало от прохлады.

 “Точка преломления событий” - именно так часто выражался Сэм в подобных ситуациях, когда человек заводил с ним беседу на возвышенные серьёзные темы. Он придумал эту теорию однажды скучным светлым днём, углубясь в очередной раз в себя под покровом джаза. Эта теория представляла жизнь в виде кривой линии в пространстве, то есть в трёх координатах - X, Y и Z. И наша жизнь состояла из трёх измерений. Первое из них - это наши поступки и события, происходящие с нами - Y. Второе - наше мнение на всё случающееся с нами и вокруг нас - Z.
 Третьим измерением являлось время.
 
 Человек живёт и линия меняется в длину с каждой прожитой секундой, человек испытывает чувства, изливает эмоции, переживает, радуется, взлетает в своих начинаниях, падает в неудачах - вместе со всем этим и скачет то вверх, то вниз “кривая жизни нашей”. В измерении нашего мнения на происходящее линия либо постоянно идёт прямо - мы со сложившимися взглядами идём по жизни, привыкая к чему-то, смиряясь с деталями существования, или она начинает вздрагивать, когда мы колеблемся или наши понятия разрушаются, опровергаются либо кем-то, либо сложившейся ситуацией. Она ломается и отражается, “преломляется” относительно прежнего направления на тот угол, насколько кардинально поменялась наша точка зрения на какой-либо аспект нашей жизни. В итоге получается, что прямая эта неугомонно дёргается в юношестве и практически неизменно следует равномерно в непоколебимом взрослом возрасте. Так вот точки, в которых происходит перелом этой прямой, Сэм и окрестил сухим термином “точки преломления событий”.
 
 Выслушав эту теорию от рассудительного Сэма, сидящий у барной стойки хмурый человек расправил лоб, и глаза его блеснули мыслью, тотчас исчезнувшей со словами:
 - Всё что ты сказал очень верно, мудро, но у меня нет ни прошлого, ни будущего. Или, может быть, это я не хочу, чтобы это у меня было. Я хочу жить настоящим.
 - Это ошибочное мнение. У нас наоборот нет настоящего - всё, что с нами случится, моментально переходит через точку преломления событий и превращается в прошлое. Это для нас существуют секунды. Настоящего нет. Каждый звук, рождаемый в нашем сознании - принадлежит будущему, произнося же его, мы переносим его в прошлое. Эти точки моментальны. Ты никогда не узнаешь, когда произойдёт такое событие, которое перевернёт всю твою жизнь и взгляды, твои стремления, лишь перейдя из совершенно тёмной комнаты будущего в нашу память через точку, не спросив твоего мнения.
 - Ты прав, мне снилось недавно огромное абсолютно тёмное пространство, в котором я искал важного мне человека, боясь потерять его. Я двигался неизвестно в каком направлении. Стояла идеальная тишина - только собственное сердце и дыхание нарушали этот вакуум. Ужасно чувствовать себя в абсолютном безизмерительном и бесчувственном пространстве, боясь не за себя, а за объект твоих переживаний. Я настолько отчётливо чувствовал пот, струящийся по моему лицу и шее от состояния неизвестности. Я испытывал это состояние в реальности, поверь - в этом сне оно было аналогично.
 
 Человек замолчал, глотнул “разбавленный коньяк” - именно так называл он виски. От растаявшего в стакане льда напиток совсем потерял вкус.
 - Я так и не нашёл её в той комнате, устроил истерику и проснулся, как всегда в холодном поту. Я постоянно стараюсь всё забыть, у меня получается это здесь, в таком забытом, живущим иной жизнью месте. Но прошлое приходит ко мне во снах, и я не могу контролировать его смелые шаги.
 
 Дэйва Флэтчера знали здесь также практически все постояльцы, и, тем не менее, каждый раз замирали, когда с хлопком двери в “Селену” заходил он примерно раз в два дня, когда солнце уже давно было за линией горизонта и радовало своим светом другие участки планеты и такие же смиренные и бешеные города. Он постоянно был мрачен, неразговорчив, далёк от реальной жизни, в которой жили все обычные люди. Лишь с барменом, Сэмом он подолгу разговаривал, часто оставаясь после закрытия, в разговорах с ним он иногда улыбался. Все с удовольствием хотели бы узнать, о чём может разговаривать с любимым всеми Сэмом такая сомнительная личность как Дэйв, но боялись даже попытаться подслушать или выведать темы.
 
 Многие считали его бывшим наёмным убийцей, решившим завязать со своим прошлым, скрывшись здесь. “А может быть он до сих пор вершит свои тёмные делишки, пропадая по нескольку дней” - поговаривали мужики, в очередной раз дойдя до темы обсуждения странного жителя. Некоторые думали, что он неудачник, скрывающийся здесь от кредиторов, потерпел крах в бизнесе и духовно облагораживается в этой дыре. Слухов ходило много как прозаичных, так и более фантастических, но в большинстве своём бедных в разнообразии, поскольку рождались в скудных по отношению к жизненному опыту головах. Они даже не подозревали, что у людей может быть всё намного сложнее и проще одновременно, совершенно не укладываясь в сознании многих.
 
 Дэйв замолчал и задумался. Небо над городом сконцентрировало сгустки туч, пришедших сюда откуда-то из-за гор, а может с океана. Они плыли быстро, однако просвета сегодня не будет точно. Дэйв нахмурил брови опять - ветер усилился и уже смело теребил макушки пальм на побережье. Захлопала форточка на кухне “Селены”. Люди на улице, зная, что со стихией связываться бесполезно, поспешно загоняли машины в гаражи и исчезали в домах, сейчас, наверное, уже устроившись на диване со всей семьёй. Флэтчер допил виски и резко стукнул стаканом об деревянную стойку бара, попросив еле слышно у Сэма ещё.
 
 Ударил гром, прокатившись по склонам гор и озарив звуком почти опустевшие улицы. Все жители либо разбежались по местным заведениям, домам, либо ещё торчали на работе. Серое небо закрыло тенью город, и вечер стал более тёмным и густым.
 
 Дэйв сидел спокойно, с апатией смотря перед собой на полки со спиртным, словно сквозь шнырявшего туда-сюда Сэма. На самом же деле всё его тело напряглось, рука стала невольно всё более сконцентрировано сжимать в руке стакан, скулы напряглись. Для Дэйва абсолютно перестал существовать посторонний мир и бармен, зная это, решил не трогать его и не заводить сейчас очередной разговор с ним. Стихия на улице бесновалась. По морю далеко в зоне видимости пробегала дрожь от ветра, волны с силой бились о старые каменные плиты пирса, превращаясь в мыльную пену и становясь ещё более зелёными. Деревья прогибались и повиновались силе ветра. Из глаз Дэйва заструились скудные слёзы, скользя по грубым небритым щекам. С бесконечной серой высоты хлынул дождь. Тяжёлые капли воды наполняли воздух свежестью и с силой ударялись о город, все вместе создавая гулкий фон. Город стал чёрно-белым. По воздуху прокатился запах мокрых досок, свежей рыбы и пьянящего озона. Обвисшие намокшие провода блестели от сырости, до объёмного кучного неба словно рукой подать.
 
 Дэйв разжал руку, внезапно расслабившись. Безо всяких эмоций он зажал в губах сигарету, щёлкнул зажигалкой и с усердием втянул дым. Тревога, зашедшая в его душу, казалось, начала ослабевать, и окружающий мир стал приобретать более чёткие границы.
 
 Сэм облегчённо вздохнул, не показывая облегчения, и продолжал работать, изредка с сожалением поглядывая на Дэйва.

 Прошло два дня с того момента, как внезапный наглый дождь ворвался в городишко и подчинил его себе. Улицы снова высохли, деревья гордо выровнялись. С наступлением вечера “Селена” опять заполнилась. Опять зазвенел волнующе колокольчик и в помещение вошёл Дэйв. Усевшись за стойку и успев заказать себе выпивку, он услышал голос за спиной, казалось знакомый, звучащий словно из прошлого.
 
 Я долго искал вас - произнёс он приглушённо, без лишней торжественности, стараясь привлечь к себе внимание только сугубо того, к кому обращался и не более. Дэйв немного смутился, но не обернулся, потому, как не был уверен, что эта фраза была предназначена ему. Поэтому он не сделал никакого лишнего движения, которое можно было бы расценивать как жест - лишь сделал глоток из стакана. Однако он прислушался, где-то в глубине души ожидая повторения этой фразы - и тогда уж точно он обернётся, как бы ему этого не хотелось. И тогда его настигнет либо безбрежная радость, либо глубочайшее сожаление, но принимать придётся всё лоб-В-лоб.
 
 Повтор не заставил себя долго ждать. И тут они встретились взглядами - настоящее и прошлое. И прошлое в лице этого человека - бесцеремонно нарушившего его состояние и настроение, так тщетно оберегаемого, - стояло перед ним на расстоянии вытянутой руки, было абсолютно спокойно и без единой эмоции в глазах (ибо в них мы всматриваемся, пытаясь найти настроение и мысли человека). Лицо этого человека было незнакомо Дэйву - в этом он был уверен. Он перерыл в одно мгновение в памяти все застарелые архивы образов встречавшихся ему когда-либо людей - давно, или может быть здесь. Флэтчер живёт здесь долго и мало ли с кем заводил знакомство, давал обещаний, занимал в долг денег, общался, каждое утро выходя из дома и отправляясь на прогулку.
 - Я близкий друг Фредерика Морриса, и мы с вами не знакомы, уверяю. Но у вас нет повода для беспокойства.
 
 Бывают, непременно, такие моменты, когда земля уходит у человека из-под ног - они становятся словно ватные. И ты чувствуешь свою кровь, струящуюся с силой по жилам. Сердце заколотилось в горле, тело покинули абсолютно все чувства, в глазах потемнело, однако я сдержал себя и предложил выйти на улицу - врагу или ангелу. Я не знал, что скажет мне этот человек, но был уверен в том, что рано или поздно прошлое найдёт меня, чтобы не думал по этому поводу Сэм.
 “Убиваютлюбовью,итакповсемумиру”1.
 
 Он произнёс эту фразу как бы в качестве пароля, я понял это - слишком она была значима для меня и потому приватна. До сих пор к ней имело отношение только два человека. Стояла уже спокойная, обильно освещённая луной ночь и мы закурили, выстрелив дуплетом огнями зажигалок. Вместе вздохнули. Присели на одну из лавок. После непродолжительного, но казавшимся вечностью, молчания, он начал.
 - Я пришёл сюда, чтобы передать кое-что, и не более того. Вам нечего бояться и я не собираюсь ворошить прошлое, как и мой поручитель. Не важно, знаком ли я вам или нет - его вы знаете и помните прекрасно.
 - Мне это не интересно - я не для этого живу в этом городе вдали от всего, что напоминало бы мне о тех людях и событиях, которые окружали меня все те годы.
 
 На самом деле я сгорал от любопытства, но ещё и от страха, от неопределённости. Всё это кипятило кровь у меня в венах. Я пытаюсь отвлечься на что угодно - на пролетающую птицу, на подметающего улицу дворника, на проходящую мимо пару молодых людей.
 - Вы перестали существовать для Нью-Йорка, как, впрочем, и желали, наверное, но некоторые люди…
 - Как вас зовут, вы, кажется, хотели что-то передать мне. Я не нуждаюсь в лирике и философских высказываниях.
 - Да, это так, но я должен быть уверен, что вы готовы к этому. Только потом я передам свёрток в ваши руки и удалюсь. А как зовут меня - вам знать не обязательно. Ведь если я захочу, я совру и назову любое пришедшее в голову имя, не так ли. Я понимаю, вам это так важно лишь потому, что вы тянете время. В нашем разговоре можете называть меня именем того, кого я представляю - так легче.
 - Что же я должен сделать, чтобы вы, Фред, исчезли из этого города с чувством выполненного поручения, а я проснулся завтра с утра и никогда не вспомнил больше об этих минутах. Моррис человек серьёзный и многоуважаемый, хотя и криминальный авторитет. Он просто так ничего не делает.
 - Вы откроете это, после того как я уйду. Мне жаль Вас - всё, что Вы пережили… Поэтому не хочу видеть вашей реакции. Это для Вас и только - поступите с этим как посчитаете нужным.
 
 Я знал, что сейчас морской ветер принесёт мне горечь воспоминаний, что эта луна, вовсю светящая, станет свидетелем ещё одного безумства, что в Нью-Йорке сейчас опять прольётся солёный дождь. Как я боялся, что когда-нибудь наступит этот день и сердце начнёт опять кровоточить.
 - Вы знаете, что здесь? - спрашиваю я.
 - Нет, я могу только догадываться, но это глупость, мы ведь здесь не призы разыгрываем.
 - Я согласен с вашим требованием. Спасибо. Извините за резкость с моей стороны. Могу я угостить чем-нибудь вас в баре?
 - Нет, спасибо, я уеду отсюда сейчас же, меня ждут.
 
 Он встал, пожал руку, передал мне небольшую картонную коробку и спешно скрылся за углом “Селены”. Я услышал только хлопок двери, рёв тяжёлой и мощной машины и последующую тишину.
 
 Я продолжал сидеть на лавке, постепенно уходя в свои мысли. Мелодично пели сверчки и шумело море. Стоило ли мне открывать сейчас эту невесомую почти посылку из прошлого, а стоило ли вообще? Хотелось. Но время ли. Я хотел забыть всё. Люди запоминают только то, что приносило им радость и возвышенные чувства - неудачи и падения забываются. Что побудило этого человека приехать сюда. Фредерик Моррис. А может быть, уехать и отсюда - нашли один раз, почему не понадобится им что-нибудь ещё? Господи, почему весь мир разом свалился на голову обычного бывшего копа?
 
 Я очнулся от этих раздумий неизвестно через какое время, но заметил, что возле меня сидел старик с голубыми как утреннее безоблачное небо глазами, смотревшими опять куда-то вдаль. Я встал и направился ко входу в “Селену” - стало некомфортно прохладно.
 - Постой, Дэйв, присядь. Поговорим.
 - Откуда ты знаешь моё имя? Я никогда не заговаривал с тобой.
 - Я должен рассказать тебе одну историю.
 - О чём?
 - О людях. О сущности рода человеческого. О взлёте и падении. Я живу долго, и много мне попадалось людей в жизни, но бывали и те среди них, кто нуждался в помощи, в том, чтобы им открыли глаза. Это что-то вроде исповеди. Я всегда чувствовал этих людей, но, как правило, не встречался с ними вновь - не знаю, вспоминают они то, что я рассказал им или нет. Я знаю, что жизнь у тебя была очень бурной, опасной и мятущейся. Это видно по твоим говорящим шрамам. И у тебя точно не было времени выслушивать такого как я раньше. Видимо, поэтому настало это время, и ты, и я - здесь, на этой скамейке.
 - Рассказывай свою историю, но мне кажется, что ты слишком драматизируешь и нагоняешь символизма нашей встрече.
 Я опять закурил, только теперь - от безделья.



Часть 1.
Глава 3. Вернаккус и Бурлор.

 В тот вечер, когда Халлгерд вошёл в Королевскую Вотчину, его лицо было омрачено грустью. Когда он заказал кувшин грифа, его приятели Гараз и Ксиомара подошли и заговорили с ним, пытаясь проявить заботу.
 - Что случилось, Халлгерд? - спросил Ксиомара. - Ты пришёл позже, чем обычно, и вокруг тебя какой-то ореол трагедии. Ты потерял деньги или самого близкого и дорогого человека?
 - Не терял я никаких денег, - скривился Халлгерд. - Но только что получил письмо от моего племянника. Мой двоюродный брат Аллиох скончался. Вполне естественная смерть, от старости. Но ведь Аллиох был на десять лет младше меня.
 - Да, это ужасно. Но это свидетельствует о том, что нужно использовать все возможности, которые даёт тебе жизнь, ведь никогда не знаешь, когда придёт твоё время уходить, - сказал Гараз, который сидел на одной и той же табуретке в прокуренном углу уже несколько часов.
 - Жизнь коротка - это аксиома, - согласился Ксиомара. - Но если ты простишь мне сентиментальность - только немногие из нас думают о том, какое влияние они будут оказывать на живущих после нашей смерти. А может быть, в этом утешение. К примеру, я уже рассказывал вам историю о Вернаккусе и Бурлоре?
 - Кажется, нет, - ответил Халлгерд.
 - Вернаккус был даэдрой2, - сказал Ксиомара, вылив несколько капель ароматного спиртного в очаг, чтобы погрузиться в правильное настроение. - И, хотя наша история случилась много-много лет назад, правильнее будет сказать, что Вернаккус до сих пор даэдра. Потому как - что есть время для бессмертных?
 - На самом деле, - перебил Гараз, - я так понимаю, что упоминание о бессмертии не совсем уместно…
 - Я пытаюсь рассказать нашему другу жизнеутверждающую историю в час тяжких раздумий, - прорычал Ксиомара. - И я не собираюсь провести за этим занятием всю чёртову ночь, так что, если ты не возражаешь…
 
 
 Вы, скорее всего никогда не слышали о Вернаккусе, потому что даже в период расцвета его силы и славы, он считался ничтожным в соответствии с высокими стандартами своего времени. Разумеется, отсутствие уважения приводило его в бешенство, и его реакция была вполне типичной для молодого даэдры. Он начал кровавую бойню.
 Скоро пошли слухи, что все деревни Запада Коловиана - проклятые места. Уничтожались целые семьи, разрушались замки, огороды и поля приводились в такое состояние, что там никогда не смогло бы ничего расти. А чтобы обитателям тех деревень жилось совсем весело, Вернаккус начал добиваться вызова своей старой знакомой из Забвения3. Это была даэдра-соблазнительница по имени Хоравата, и ей доставляло большое удовольствие провоцировать его, чтобы посмотреть, на что он пойдёт в своём гневе.
 
 “Ты затопил деревню, и это должно было меня впечатлить, по-твоему?” - фыркала она. “Попробуй уничтожить континент, и вот тогда мы с тобой поговорим”. Вернаккус мог очень сильно разозлиться. Но это совершенно не приближало его к уничтожению континента, и вовсе не из-за отсутствия желания.
 
 Чтобы противостоять безумному даэдре, нужен был герой, и, к счастью, такой герой нашёлся. Его звали Бурлор, и ходили слухи, что он получил благословение самой богини Кинарет. Просто было очень сложно найти другое объяснение нереальной точности, которую он всегда демонстрировал, когда брал в руки лук и стрелы - он никогда не промахивался. Когда он был ребёнком, его учителя приходили в бешенство от его невнимательности. Они говорили ему, как поставить ноги, как держать стрелу, как правильно натягивать тетиву, как лучше всего стрелять. Он игнорировал все эти правила, и всё равно каким-то образом стрела ловила воздушные потоки и летела прямо в цель. Неважно, двигалась цель или стояла на месте, близко она была или далеко - его стрела поражала всё, что он хотел поразить.
 
 Бурлор откликнулся, когда один из деревенских старост пришёл молить его о помощи. К несчастью, он был отнюдь не великим наездником - к тому моменту, как он добрался до города, о котором рассказал ему староста, Вернаккус уже убил всех, кто там жил. Хоравата наблюдала за этим и периодически зевала:
 - Убить старосту маленького городка - нет, такой поступок явно не приблизит тебя к элите. Тебе нужен великий чемпион, чтобы ты мог победить его - кто-нибудь вроде Исграмора или Пелинала или… - она уставилась на фигуру, появившуюся из леса, - этого парня!
 - А кто он такой? - прорычал Вернаккус, продолжая терзать тело старосты.
 - Величайший лучник на континенте. Он никогда не промахивается.
 
 Бурлор поднял лук и начал прицеливаться в даэдру. Сначала Вернаккус хотел рассмеяться - парень не мог даже нормально прицелиться - но у даэдры был хорошо развит инстинкт самосохранения. Было что-то во взгляде этого человека, какая-то уверенность, которая доказывала, что Хоравата не лжёт. И когда стрела сорвалась с тетивы, Вернаккус исчез в завесе пламени. Стрела вонзилась в дерево. Бурлор стоял и смотрел - он промахнулся.
 
 А в Забвении неистовствовал Вернаккус: он сбежал от простого смертного - даже обычный разбойник с большой дороги не поступил бы так. Он ругал себя за слабость и трусость. И, решая, что ему делать в подобной ситуации, он как-то незаметно оказался на коленях перед одним из самых ужасных даэдрических принцев - Молаг-Балом.
 - Я никогда особо на тебя не рассчитывал, Вернаккус, - прогремел гигант. - Но сейчас ты доказал мне свою полезность. Ты показал людям, что даэдры сильнее даже благословений Богов.
 
 Остальные обитатели Забвения быстро согласились (они так всегда поступали) с точкой зрения Молаг-Бала. Даэдры, в конечном итоге, очень трепетно относятся ко всему, что касается побед над смертными героями. Вернаккус был провозглашён Неуловимым Зверем, Недостижимым - Тем, До Кого Нельзя Дотронуться. В разных уголках материка смертных стали строиться святилища в его честь.
 
 Бурлора, между тем, после такого поражения, никто уже не звал спасать деревни. Его сердце было разбито, он так и не смог оправиться после своего промаха, никогда больше не брал он в руки лук и умер через несколько месяцев в одиночестве, никто по нему не скорбел, никто его не вспомнил.
 
 - И ты действительно считаешь, что эта история может меня развеселить? - недоверчиво спросил Халлгерд. - Я слышал, что даже Король Червей рассказывал более жизнеутверждающие истории.
 - Подожди, - улыбнулся Ксиомара. - Я же ещё не закончил.
 
 Целый год Вернаккус удовлетворённо наблюдал за тем, как раздуваются легенды о его деяниях, и за тем, как его влияние распространяется из Забвения на весь мир. Он был, кроме того, что труслив и одержим приступами гнева, достаточно ленивым существом. Его последователи рассказывали истории о том, как их хозяин избегал сотен стрел лучников, проходил по воде аки посуху, и ещё много о чём, что ему бы не стоило и пытаться осуществить на самом деле. Настоящая история побега от Бурлора была успешно забыта.
 
 Плохие новости, как обычно, принесла ему Хоравата. Он наслаждался её завистью к его растущей репутации, и вот она заявляется к нему и говорит с жестокой улыбкой:
 - На твои святилища нападают.
 - Кто осмелился? - рычит он.
 - Любой, кто проходит мимо, чувствует в себе непреодолимое желание бросить в твоё святилище камень, - промурлыкала Хоравата. - Но ведь ты не станешь винить их в этом. В конце концов, эти святилища представляют Того, До Кого Нельзя Дотронуться. Никто не сможет противиться такому соблазну.
 
 Вернаккус помчался сквозь пространство в мир смертных и увидел, что она не лгала. Одно из его святилищ на Западе Коловиана в данный момент было окружено солдатами, которые с явным удовольствием закидывали его камнями. Его последователи прятались внутри и молились о чуде.
 
 Он немедленно возник перед наёмниками, и гнев его был поистине ужасен. Но они успели убежать в леса прежде, чем он успел убить хоть одного из них. Его последователи бросились открывать дверь в святилище и упали на колени в радости и страхе. Его гнев потихоньку улетучился. А потом его ударил камень. Затем ещё один. Он повернулся, чтобы увидеть нападающих, но в воздухе неожиданно засвистели десятки камней.
 
 Вернаккус не видел их, но слышал, как наёмники в лесах смеются:
 - Оно даже не пытается увернуться!
 - Да в него невозможно НЕ попасть, - загоготал другой.
 
 Заревев от унижения, даэдра ворвался в святилище, преследуемый градом булыжников. Один из камней ударил по двери, закрывшейся за ним, и дверь ударила его по спине. Его лицо перекосилось, гнев и замешательство исчезли, осталась только боль. Он затрясся и повернулся к своим последователям, которые прятались по углам - их вера подверглась серьёзному испытанию. Вернаккус упал, демонстрируя всем глубокую рану в спине. Из щепки, которая выскочила из двери и попала ему в спину, торчал заржавевший наконечник стрелы. Даэдра исчез в облаке пыли.
 
 Все святилища были заброшены вскоре после этого, хотя Вернаккус ненадолго возродился в качестве Духа - Покровителя Ограничений и Немощи, прежде чем навечно исчезнуть из памяти людей этого мира.
 
 
 Легенда о Бурлоре так и не стала особо известной, но есть ещё люди, которые рассказывают её. К примеру - я. И у нас есть явное преимущество - мы знаем то, чего не знал сам Великий Лучник Бурлор на своём смертном Одре - его последняя стрела всё же нашла свою цель.



Часть 1.
Глава 4. Тайник.
 
 - Зачем рассказал ты мне эту историю?
 - Чтобы ты вспоминал её, когда у тебя на пути встретится один из случаев, в ней освещённых. Нельзя доверять людям полностью - есть возможность разочароваться. Нельзя гордиться излишне своей высотой над другими или напротив - переживать слишком по поводу своих неудач - из-за этого мы сами себя убиваем быстрее пули врага, потому что это идёт из нас, опустошая нашу душу и уничтожая тело. Ну, а теперь прощай, я выполнил своё предназначение.
 
 Он встал, вытащил из-за скамьи трость и, неторопливо и уверенно прощупывая ей себе путь, заковылял в ту же сторону, где недавно исчез мой сегодняшний гость. Старик был слеп.
 
 Я зашёл в “Селену”. Помещение уже было полупустое - остались только несколько молодых людей да пара моряков, которые изо дня в день пропивали здесь часть своих заработанных нелёгким трудом денег. Я подошёл к Сэму - он заметил меня, но не показал этого.
 - Кто такой, этот человек?
 - Не знаю. Он передал мне вот это.
Он посмотрел на посылку и ухмыльнулся.
 - И когда же ты наберёшься смелости открыть её и посмотреть что там? Может, что-то важное или срочное.
 - Хватит об этом, достаточно на сегодня. Приготовь лучше, пожалуйста, двойной эспрессо.
 - Двойной по объёму или по крепости?
 - Второе.
 
 Непременно, только Сэм в этом городе мог успешно разговаривать с Дэйвом. В своё время, когда люди были более просты и солнце светило ярче, Сэм жил в Чикаго - до того как женился и обзавёлся полноценной семьёй. Жил в очень бедном районе, постоянно боролся с окружающим и наполненным стереотипами и злостными утверждениями миром. Он всегда был против, опережая или отставая в мыслях во времени. Проходила мода, возникали различные движения молодёжи и бегущих за ними голопятых детей, сменялись культы музыки, за которыми они следовали. Оставалось только одно - расовое неравенство. И если в родном квартале Сэм чувствовал себя спокойно, то за пределами он ощущал все тяжёлые стороны своего существования, начиная со школьного возраста. Родители никогда не понимали его, как честно ни старались - они просто пропахли этим районом и его принципами, пытаясь навязать маленькому и далее юному Сэму примеры благополучия. Он всегда мечтал - он сможет изменить людей в лучшую сторону, сидя на крыльце своего дома, выходящего на местную улицу, где по обычаю вечерами собираются все - в закате оранжевого солнца, в бензиновых парах большого города. Его окружали дети, у которых не было семьи по разным причинам. Из них, в основном, выросли всё-таки сейчас бандиты или просто люди, чью судьбу уже однажды кто-то резко и решительно надломил, так и обитающие в подвалах этого цивилизованного мира, постоянно с чем-то борющиеся и учиняющие беспорядки на улицах.
 
 Сэм же, с невероятным усилием закончив школу, потом институт, ударился в психологию, потом - со временем - стал практикующим психологом, сумев сначала помочь в трудные моменты своим близким, своим друзьям. Он стал понимать, что разбирается в людях, в их чрезмерно разнообразных характерах, как никто другой из его окружения; позже - единственный из огромного числа знакомых и незнакомых людей. Сэм умел слушать, составляя мнение по поводу услышанного после - очень важное умение (для всех людей).
 
 Друзья рассказали о нём другим друзьям, те - своим, и к молодому таланту потянулись люди с разными менталитетами со всех окрестностей. Бывали совершенно разные случаи - одни приходили, не понимая, почему у них постоянно вызывает отрицательные реакции окружающая их жизнь, или - “Я смеюсь по каждому поводу - со мной всё нормально?” Другие же страдали абсолютной глубокой апатией и рассказывали о своих бредовых, казалось бы, снах, о своём уникально сложном (действительно сложном) детстве. Сэм стал привыкать общаться с людьми с разбитыми сердцами и мыслями, постоянно что-то ищущими, раздражёнными - он понимал все их чувства, знал, откуда это появилось в них и во что может вылиться в дальнейшем.
 
 Одно время Сэм даже работал в полиции - консультантом по переговорам с преступниками. Он ушёл оттуда. Слишком сложная оказалась работа не только физически, но и морально. Видеть преступника с глазу на глаз или же наоборот - вести разговор неизвестно с кем, причём последствия каждого сказанного тобой слова могут сейчас же пойти не тем, каким бы хотелось, путём. Сэм так и предчувствовал вздохи хором стоящей сзади него толпы коллег, простых зевак и людей причастных к тому или иному преступнику в случае какого-либо поступка, спровоцированного тайным значением его слова. Лежала слишком большая ответственность, и хотя, вся его практика в полиции была очевидно успешной, он больше не мог с этим жить - не спать по ночам, постоянно анализировать прошедшие безумные моменты.
 
 Сэм вернулся в частную практику, женился, переехал в неплохой дом за городом - впервые в жизни он стал смотреть на неё с хорошей стороны - сверху, а не из подвала, тщетно пытаясь запрокинуть голову повыше и напрячь глаза, чтобы узреть макушку. Он наконец стал вкушать сладкие её плоды, гулять по светлым улочкам со счастливой женщиной по правую руку.
 
 Он стал помогать теперь уже состоятельным людям, давно прознавшим его фамилию и обращавшимся к нему зачастую, конечно же, из соображений моды. А может быть и действительно - постоянные стрессы, злоба дня, невозможность выговориться самым близким людям, нехватка времени на анализ прожитого и невозможность из-за этого понять свои желания, свои возможности, - заставляли людей выделять ценное время и раз в неделю посещать Сэма. Он мастерски проводил сеансы: пациент говорит, Сэм - слушает. Потом молчание, осмысление, чашка кофе - Сэм говорит - пациент слушает.
 
 Он начал было писать даже свои труды, но понял одним вечером, что не сможет изложить своих мыслей на бумаге, да и незачем. К нам всегда действительно решающие выводы и идеи приходят внезапно - обязательно нужно слушать их, слышать их. Видеть человека перед собой было для Сэма легче, чем навязывать свои мысли тысячам совершенно разных людей. Так со временем он стал элитарным психологом, когда ему исполнилось 48.
 
 Сэм со временем стал настоящим тайником. Тайником чувств, в который, словно каждый в свою ячейку, складывали переживания и взгляды на ту или иную проблему приходившие к нему люди, будучи уверенными - ячейки в этом “тайнике” принадлежали только им и никакой вор не украдёт их содержимое, никакой хакер не взломает код к их воспоминаниям - крепость и надёжность, укладывающиеся в одной гениальной голове.
 
 Почему с людьми происходят неприятности? Многие скажут: это как энергия - она не возникает ниоткуда и не уходит в никуда. Так и это - неприятности - это словно невидимые сгустки энергии, судьбы, ищущие постоянно пару себе в каком-то человеке, своё идеальное в это время место. Они находят себе место в том, кто совершил в прошлом что-то противоположное, характер этих сгустков несёт в себе тот код, чего человек максимально боится в жизни, с чем не мыслит своего существования, с чем вся его жизнь станет абсолютным адом - но только на время, - если он сможет осознать, что проблема толкает его на обязательное её решение и если ты сломался и эта энергия безысходности поглотила тебя - конец. Эти сгустки неприятностей находят нас в тот момент, когда мы больше всего боимся измен, когда нас слишком всё устраивает или не устраивает наоборот. Мы должны осознавать это до того, как они нас настигнут - и изменить своё мировоззрение в тишине и спокойствии. В большинстве же случаев это невозможно, и, кажется, только боги могут предвидеть наше недалёкое будущее.
 
 Прошлое же всегда возвращается, напоминая, зачастую, причастность человека к нему. К Сэму прошлое тоже вернулось. Он возвращался из офиса чуть раньше домой, заехав за сыном по пути домой в школу. Было трудно ехать по улицам города - молодёжь взбунтовалась не на шутку. Творился какой-то хаос. Видимо произошёл ещё один катаклизм в политике, коренным образом не устроивший местных активистов. Повсюду раскидан подожженный мусор, толпы подростков шатались по улицам и, раздирая глотки, били всё на своём пути: витрины магазинов, фонари, телефонные будки. Машины полицейских патрулей проносились мимо с сиренами и высыпали очередные порции подавителей восстаний на улицы. Стенка на стенку. Слышались бесконечные звуки ударов о защитные шлемы и щиты полицейских, вопли и рыдания повергнутых в непонятки беззащитных людей, звон стекла и даже небольшие взрывы. Горели заборы, некоторые дома, люди старались благополучно вынести всё из домов и уехать на время из своего жилья подальше отсюда. Сэм прибавил газу, чтобы не быть внезапно остановленным какой-либо преградой или очередными потасовками на проезжей части, но было трудно ехать с большой скоростью - мешались люди на пути, перед носом мелькали брошенные невзначай мелкие и крупные предметы. Становилось опасно находиться на улице даже в машине. Становилось всё больше пожарных патрулей на пути, делая почти невозможным продвижение дальше. Сын, сидя на заднем сиденье смотрел на всё с широко открытыми глазами, постоянно задавая вопросы и вскрикивая, в ответ на что Сэм только говорил: “Сиди спокойно, сейчас приедем домой”.
 
 Его дом горел. У Сэма ёкнуло сердце, он моментально стал звонить жене - она ответила, что на работе и ничего ещё не знает, тут же закатила истерику. Никому из семьи опасность не угрожала. Быстро вылезая из машины, Сэм подбежал к пожарным и начал, громко крича, спрашивать, как всё случилось, когда и кто это сделал. Из окон на мансарде полыхал огонь, внутри что-то с грохотом падало, собака с визгом выбежала на улицу и села на газон неподалёку, не понимая, что произошло. Взбесившиеся подростки хлынули в другой район, испугавшись больших скоплений патрулей и возможных проблем с этим - арестов, избиений, - где-то через улицы среди рыдания и сирен были слышны выкрикиваемые ими в мегафоны фразы. Соседи Сэма повыбегали из домов в халатах, с сожалением глядя на него и всеми силами стараясь успокоить стоявшего и вцепившегося в него зарёванного сына. Вскоре подъехала жена, бросилась к ребёнку, стала цеплять за руки полицейских, кричать…
 
 Иногда сожаление людей становится слишком велико, чтобы его скрывать. Оно максимально, неудержимо, оно переполняет всё твоё тело, безысходность пожирает душу, оставляя лишь отрицательную энергию, которая бесконтрольно опыляет всё окружающее. Обычно после этого следуют безудержные слёзы, некоторая апатия и безразличие - организм устаёт и физически, и душевно - это очень тяжкое испытание. Идеальный стресс как он есть.
 
 Жена сидела сейчас на траве и уткнувшись в плечо склонившегося над ней Сэма, наблюдала за потихоньку успокаивающимся пожаром, за суетящимися и отдающими друг другу строгие указания людьми, чувствовала запах гари и копоти, который колотился у неё в висках и с силой, машинально держала за плечо сына.
 
 Не прошло и суток с этого момента, как Сэм, с самого утра выезжая в город, бегал по конторам, восстанавливая документы, добиваясь обналичивания страховки на всё, что только было возможно, созваниваясь с кем-то, требуя. Жена с сыном жили у знакомых, очень добродушно приютивших их у себя на время. Сэм проводил целые дни в бегах и жил в офисе. Посетители пропали - видимо все стали озабочены политической ситуацией, резко у всех появились проблемы - до внутреннего состояния никак руки не доходили.
 
 Счастье зыбко - Сэм теперь знал это. Мы сами зачастую виноваты в этом. Человека всегда что-то не устраивает. Иногда он даже не знает этого. Постоянные конфликты и споры возникают внутри нас когда мы спим, мечтаем, обедаем. Нам всегда хочется прохладной осени в затяжные жаркие летние деньки и погреть кости на солнышке, запариться, истекать потом - во время холодных зимних ночей. Такова природа человека. Нужно только относиться ко всему этому спокойнее. Сэм сейчас постоянно ломал голову - за что, откуда ЭТО пришло к нему. Он как никто другой знал: всё идёт из головы самого человека, познавшего неудачу. Бесконечные аналогии и раздумья не давали ему сконцентрироваться на делах.
 
 Тем не менее, Сэм оформил все документы, получил деньги со страховки и они с сыном и женой отправились в небольшой городок - место проживания её родителей. Это городок на побережье, в который они очень редко заезжали. Нужно было отдохнуть и расслабиться, отвлечься, рассказать последние события. После долгих рассуждений и споров они решили переехать жить туда - спокойнее. Сэм бы продолжал свою практику здесь, а может быть, занялся каким-то другим делом, больше посвящая времени семье, которая, кстати, очень рада была проведённой здесь неделе. И не было счастливей семьи.
 
 - Значит ты оказался здесь не по своей воле?
 - Почему, очень даже по своей. Я всё взвесил перед переездом. Это очень ответственное решение было - покинуть большой город и обосноваться в глубинке.
 - Ты никогда не рассказывал мне про твоё профессиональное занятие.
 - Сейчас рассказал. Здесь многие из тех, кого я хорошо знаю, в курсе моего прошлого. Но, уверяю, я абсолютно доволен тем, что есть у меня сейчас. Жизнь меня научила. Я не бедствую, семья в порядке, есть цели в жизни определённые. Так должно быть. Именно так. Ты, кстати, не хочешь рассказать о своём прошлом, том, что в этой посылке, это тебя мучает - я вижу.
 - Это твой очередной сеанс с посетителем?
 - Можешь считать, что да.
 - Тогда после закрытия. Как бы банально это ни звучало.

 После того, как все посетители разошлись, Сэм с Дэйвом уселись поудобнее за один из дальних столиков. В углу по телевизору транслировался хоккей, тихо играла спокойная музыка. На столе стояла бутылка “Jim Beam”.
 
 - Как ты думаешь, Сэм, возможна ли любовь между ангелом и дьяволом, тигром и козерогом?
 - Не знаю, но думаю это ты и хочешь мне объяснить…