Протагонист. Часть 3. Город пепельных дождей

Часть 3. Город пепельных дождей.
Глава 1. Против шерсти.

 Одна сигарета - ничтожно мало для того, чтобы подумать. Наедине, одному. Однако сложно сосредоточиться, когда дрожишь не от холода, а от догадок насчёт того, что случится в следующую минуту, словно плавая в тревоге. Одна сигарета - ничтожно мало для того, чтобы погасить казалось бы беспочвенное волнение. Одна сигарета - неимоверно долго, когда ждёшь. Этот эксцентричный тип действительно дал о себе знать после нашего разговора вчера. Причём столь экстравагантным способом - назначил встречу неизвестно с кем на вертолётной площадке на крыше высотки, которая к тому же выглядела ночью почти ужасающе, потому что внизу - там, где неоновые огни, свет фонарей и фар составляли живую иллюминацию, - ночь была незаметна, она растворялась, и только небо чернело над головами.
 
 Здесь же ты словно у самого дна тьмы. Только шум сирен и всплески криков доносятся вверх. Ветер жестоко свистит в ушах как шум в морской раковине - из детства. На высоте он свободен и силён. Улицы тонкими струйками текут по всему городу вдаль по всем направлениям и тонут в темноте.
 
 Я стою посреди и смотрю на небо, по сторонам. Справа от меня ярко светит лампочка у пожарного выхода на крышу - единственный островок, напоминающий о том, что где-то там, внутри, тепло и тихо, спокойно. Там работают люди, высоко над городом. Серое небо гнетуще нависло над головой и казалось, что до него можно было дотронуться рукой, ощущая материально его массу. Где-то внутри него опять затаился дождь.
 
 Прошло ещё около десяти минут до того как я услышал тихий хлопок дверью и под яркой лампой у входа с крыши показалась тонкая женская фигура, казавшаяся тёмным силуэтом на контрасте света и тьмы. Будь я в неведении или не в себе, то непременно бы принял за видение. Она твёрдой походкой поспешно направилась в мою сторону почти бесшумно, что непривычно, должен быть цокот каблуков по привычке. Она быстро поравнялась со мной.
 - Здравствуй, - сухим голосом сказала она и чуть нахмурила брови, как бы рассматривая меня в полумраке.
 - Доброй ночи, можешь называть меня Дэйвом. Она была много ниже меня, но так как я был довольно высок - около 187, она всё равно не казалась миниатюрной. Она молода и привлекательна, но как-то по-особенному. Такие как она могут либо показаться симпатичной при первом взгляде, либо совсем нет. Если присмотреться - ничего выдающегося. Милые черты лица, прямой небольшой нос, красивые губы. Длинные волосы каштанового цвета забраны в хвост. Всё вместе могло либо свести с ума, либо не привлечь внимания вообще. Единственное, что как-то её выделяло из всех остальных - это её глаза. Они немного смутили меня, обескуражили даже. Эта необъяснимая глубина… Когда она представилась, она слегка улыбнулась, показывая тем самым благое расположение ко мне и ко встрече в целом. Но глаза её отдавали недоверием и вкрадчивостью в этот момент. Она словно сверлила меня насквозь, обрабатывая информацию сразу же в голове. Они словно существовали отдельно от всего остального и не подчинялись видимым эмоциям и мимике.
 - Зови меня как хочешь, наш разговор недолгий.
 - И всё-таки? Она посмотрела мне за спину, наверное, на небо и слегка задумалась.
 - Нэсс.
 - Нэсс? - повторил я и усмехнулся.
 - Да, это первое, что пришло в голову.
 - Итак, Нэсс, Пэстрикс сказал мне по телефону сегодня днём, что у тебя имеется информация для меня, ценная и касаемая убийства его друга.
 - Да.
 - Вот только я не пойму, почему здесь, почему таким образом и в такое время? К чему такая гнетущая обстановка.
 - В другое время я не могу. Она на время отвела взгляд в сторону - куда-то на стоящие далеко светящиеся небоскрёбы, тщательно стирающие границу между землёй и небом. Это был не ответ на мой вопрос, но почему-то мне не захотелось задавать его снова.
 - Тогда, может быть, ты скажешь мне всё, что мне нужно. Думаю, ни мне, ни тебе не совсем доставляет удовольствие торчать на этой крыше посреди ночи, обдуваемыми всеми ветрами штата. Она молча вытащила сигарету и закурила. Огонёк зажигалки облил жёлтым светом её лицо на несколько секунд и блеснул в зелёных глазах. Многие не допускают того, чтобы женщина курила. Но мне почему-то всегда нравилась сигарета в женских руках, тем более что ей она придавала ещё большего шарма, независимости и ещё большей загадочности. О пользе говорить не стоит - это вопрос больной и однозначный. О нём не хочется думать, стоя с таинственной девушкой под пронизывающим осенним ветром, тщетно стараясь прикрыть уши. Она выдохнула сизый дым, быстро растворившийся в темноте вместе с паром изо рта.
 - К убийству имеет отношение Фредерик Моррис.
 - Какое.
 - Прямое. Он заказчик. Она уставилась на меня прищуренным взглядом, ожидающим продолжения - вопроса. Я поддался.
 - А можно поинтересоваться: кто ты и откуда владеешь этими сведениями. Я же не обязан верить тебе.
 - И не верь. Она усмехнулась. - Я нахожусь здесь и разговариваю не по моей инициативе, а по твоей и в твоих интересах, если я не ошибаюсь. Поэтому я не собираюсь доказывать свою правоту. Не в этом случае. Тем более, к Пэстриксу ты обратился с личной просьбой? Ты завел эту игру.
 
 Я понял, что она права. Я здесь - просящий и она выполняет мою просьбу к Тобиасу. Тем более я совершенно не знаю кто она такая. Её тон показался сейчас очень грубым, даже властным, но улыбка, с которой она сказала эти слова, окрашивала их в иной цвет. Поэтому я сменил тему.
 - Хорошо, тогда можешь мне сказать, кто этот Моррис, и какие мотивы есть у него на это. Мы же не можем приехать к нему и арестовать. Тем более, вчера было зарегистрировано ещё одно убийство, схожее по обстоятельствам, но нисколько не сочетающееся с этим делом. Эти два преступления могут быть взаимосвязаны, но нельзя предъявлять обвинение этому Моррису просто так.
 - Верно. Поэтому тебе необходимо обратить внимание на их общих друзей и врагов.
 - Так они знакомы?
 - Да, знакомы были, но друзьями они не являлись. Просто объединяли общие дела и пути их пересекались несколько раз.
 - Хорошо, но ты уверена в своих словах: Фредерик Моррис - заказчик?
 - Уверена, поэтому можете акцентировать внимание на нём. А уж до каких пор вы докопаетесь, зависит от вас и ваших сотрудников.
 - А исполнитель?
 - Ты смеёшься? - сказала она, слегка закатив глаза вверх, но тут же сделавшись серьёзной. Оправила задравшийся от ветра воротник. - Они личности неизвестные и скрытные. Они не сидят в барах рассказывая, как они вчера “завалили” очередного зарвавшегося. Скольких вы поймали?
 - Не знаю статистики. Немного. Всё равно, есть какие-то кандидатуры. Ведь как-то выходят на них заказчики.
 - Мне это неизвестно. Она докурила и бросила с крыши окурок вниз. Мы стояли рядом с изгородью и я видел напряжённое движение машин внизу, хотя было уже за полночь. Ветер свирепствовал и был явно холоднее, чем внизу. Было ощущение, что мы стоим рядом с приземлившемся вертолётом с разъярёнными вращающимися лопастями.
 - Что-нибудь ещё? Она смотрела на меня немигающим взглядом, в котором чувствовался запрет, оттого притягивающий к себе, но способный порезать любого в другой ситуации. На глаза падала тень и от того они казались ещё красивее и таинственнее, выделяясь из светло-кремового цвета лица. Я несколько секунд смотрел в них, словно застыв, не замечая странной паузы.
 - Кстати, ещё одна деталь. Я отмер. Она начала немного расхаживать взад-вперёд, засунув руки в карманы облегающей короткой осенней куртки. - Одну зацепку за Морриса я могу тебе подсказать.
 - В качестве бонуса? Она проигнорировала шутку.
 - Его слуга. Зачастую слуги знают не только то, что касается их конкретной работы. А этот вообще скользкий тип. Не исключено, что он вообще работает на врагов Морриса.
 - Мы это учтём.
 - Это всё, что я могла тебе рассказать. Теперь мне надо идти. Я не работаю в полиции - поэтому ночью я обычно сплю.
 
 Ветер сделал несколько порывов и изменил направление прямо мне в лицо вместе с неким еле уловимым и отдалённо знакомым запахом. Почувствовав его, мой мозг машинально заработал в поисках обрывков из прошлого. Оно оказалось не таким далёким - этот запах был такой же, какой я чувствовал там, в той роскошной квартире. Этот странный запах, пришедший в наш, в мой мир из другого измерения. Этот оттенок необычайности и даже безумия. Словно слабый разряд тока пронизал голову он ворвался и никогда теперь не выйдет из головы. Время сгустилось, словно изменили скорость воспроизведения плёнки.
 
 И это странное ощущение - словно замедляется стук сердца, исчезают звуки, остаётся лишь видимая оболочка всего окружающего. Разум словно выходит из тела и начинает суматошно биться в поисках истинного решения. Словно вся кровь тела прилила разом к голове. Непонимание. Неожиданность. Я вижу, как эта загадочная девушка повернулась и пошла прочь - медленно. Всё вокруг обесцветилось и оттого стало ещё темнее. Кто она… Это запах её духов? Это ошибка, или совпадение, или… что-то нужно делать… Пэстрикс..! Это его проделки! Он дал о себе знать. Нэсс…Нэсс!
 - Стой! Я крикнул громко вслед удаляющейся тёмной фигуре, плывущей, словно во сне. В глазах прояснилось, время пошло привычным чередом. Она остановилась, не поворачиваясь, словно опять выжидая продолжения. - Ты прокололась. Ты была там. И наверняка видела тот роскошный зимний сад. Кто ты такая, чёрт бы тебя побрал?
 
 Я произнёс это так неестественно. Это не мой голос. Как будто что-то инородное исказило мой крик.
 
 Она резко повернулась и моментально наставила на меня пистолет с чёрным стройным глушителем. К этому моменту в моей вытянутой руке был “SIG-Sauer”9. Мы оказались друг у друга на мушке. Хлынул дождь. Я невольно громко сглотнул с такой болью, будто камень прокатился у меня по горлу.




Часть 3.
Глава 2. Зеркало.

 Ветер завывал над открытой равниной, заставляя редкие деревья склоняться почти до земли с каждым новым порывом. Молодой человек в ярком зелёном тюрбане подошёл к командиру армии и передал от своего начальника условия мирного договора. Ему было отказано. Готовилась битва. Битва около леса Атонмет.
 
 Итак, вождь Лимбез бросил вызов в ответ на очередной отказ, и его всадники снова готовы вступить в бой. Множество раз племя вторгалось на чужую территорию в надежде захватить её, и множество раз дипломатические усилия оказывались тщетными. И, наконец, всё пришло к этой битве. Миндотракс предвидел её. Его союзники могли побеждать и проигрывать, но он всегда оставался в живых. Хотя иногда ему случалось бороться на стороне проигравших, ни разу за тридцать четыре года он не познал поражения в рукопашном бою.
 
 Две армии смешались - словно два пенящихся потока, - в пыли, и когда они столкнулись, раздался рёв, эхом отразившийся в холмах, скрежет стали, вопли. Кровь - первая жидкость за многие месяцы, падавшая на эту глину, - так и летела в разные стороны. Крики воюющих племён смешивались, пока две армии вгрызались в плоть друг друга. Миндотракс был в своей стихии.
 
 Через десять часов сражения без сна и отдыха оба командира скомандовали отступить.
 
 Лагерь разместился за высокими стенами старого кладбища неподалёку, увитыми причудливыми весенними цветами. Глядя на эту землю, на эти равнины, Миндотракс вспоминал страну своего детства. Это было прекрасное и печальное воспоминание: чистота детских помыслов, обучение боевому искусству, судьба его несчастной матери. Прекрасная женщина, которая смотрела на своего сына с гордостью и невысказанной грустью. Она никогда не говорила о том, что тревожит её, но никто не удивился, когда однажды её нашли на вересковой пустоши с горлом, перерезанным своей собственной рукой.
 
 Армия была похожа на растревоженный муравейник. Прошло всего полчаса после конца битвы, а войны уже инстинктивно перестроились. Пока лекари осматривали раненых, кто-то удивлённо и восхищённо заметил: “Только посмотрите на Миндотракса. Он себе даже причёски не испортил!”
 - Он отлично владеет мечом, - сказал услышавший это врач.
 - Меч часто переоценивают, сказал Миндотракс, недовольный всеобщим вниманием. - Войны слишком заботятся об атаке, но совсем не знают, как отразить удар. В битве надо уметь защищаться, а удар по противнику наносить только тогда, когда для этого наступит самый подходящий момент.
 - Я предпочитаю натиск, - улыбнулся один из раненых. - Таков путь всадников.
 - Если этот путь приведёт к поражению вражеских племён, я готов признать твою правоту, - ответил Миндотракс, делая знак духам, чтобы они поняли, что он не хотел быть нечестивым. Но вспомните, что сказал наш великий воин Гэйден - “лучшая техника - техника выживших”. Я участвовал в тридцати шести битвах, и не могу показать ни одного шрама, который напоминал бы мне о них. Это потому, что я полагаюсь на щит свой больше, чем на меч.
 - В чём твой секрет?
 - Думайте о бое как о зеркале. Я смотрю на левую руку противника, когда собираюсь ударить правой. Если он готовится блокировать мой удар, я не наношу его - зачем зря тратить силы? Но если я вижу, что его правая рука напрягается, моя левая рука поднимает щит. Всем известно: для удара нужно вдвое больше силы, чем для его отражения. Если вы сможете отличить, собирается ли ваш противник ударить сверху, или с локтя, или снизу, вы легко защититесь с помощью щита. Я могу защищаться часами, если потребуется, но обычно проходит всего несколько минут, а то и секунд, прежде чем противник, занятый боем, предоставляет и мне нанести удар.
 - А когда тебе приходилось защищаться дольше всего? - спросил раненый.
 - Однажды я сражался целый час. Он неустанно наносил удары и не давал мне времени ни на что, кроме защиты. Но в конце концов я улучшил момент, когда он слишком долго поднимал свою дубину, и вонзил меч ему в грудь. Он попадал по моему щиту тысячи раз, а я ударил его в сердце лишь однажды. Но этого было достаточно.
 - Так это был твой сильнейший противник? - спросил врач.
 - О, конечно нет, - сказал Миндотракс, поворачивая свой большой щит так, чтобы на его серебряной поверхности отразилось его собственное лицо. - Вот мой самый страшный противник.
 
 На следующий день битва возобновилась. Вождь Лимбез привёл подкрепление с южных островов. Миндотракс, стоя у поля боя, на котором схлестнулись две армии, готовил свой меч и щит, надевал шлем, снова подумал о своей несчастной матери. Что её так мучило? Почему она не могла без боли смотреть на собственного сына?
 
 Битва длилась с восхода до заката. За это время яркое голубое небо побагровело и потухло над головами сражавшихся, которые снова и снова бросались друг на друга. Миндотракс побеждал во всех схватках. Враг с топором в одной из них обрушил на его щит целый град ударов, но Миндотракс отражал их все, а потом убил война. Девушка с копьём первым молниеносным ударом едва не проткнула щит, но Миндотракс ждал его, и потому вывел её из равновесия и заставил открыться для его контратаки. Наконец он столкнулся с одним из наёмников, вооружённых щитом и мечом, в шлеме из красной бронзы. Они сражались полтора часа.
 
 Миндотракс использовал все приёмы, которые знал. Если наёмник напрягал левую руку, он не наносил удара. Когда противник поднимал меч, поднимался и щит Миндотракса. В первый раз в жизни он сражался с бойцом, который использовал аналогичную тактику защиты. У его противника хватило бы сил биться много дней. Время от времени в стычку ввязывались другие войны из обеих армий. Однако их быстро убивали, и войны продолжали бой. Пока они сражались, кружа, словно в подобном вихрю смертельном танце, Миндотраксу пришло в голову, что в первый раз в своей жизни он сражается с идеальным зеркалом.
 
 Это больше походило на игру, чем на кровавую битву - это была гармония грации и силы. Так продолжалось до тех пор, пока Миндотракс не оступился, ударил слишком быстро и потерял равновесие. Тут игра закончилась. Он скорее увидел, чем почувствовал, как меч наёмника рассёк его от горла до груди. Хороший удар. Он и сам гордился бы таким.
 
 Миндотракс упал на землю, чувствуя, что его жизнь подошла к концу. Наёмник стоял над ним, готовясь нанести последний, убийственный удар. Это было странно и слишком честно для чужеземца, и Миндотракс очень удивился. Где-то на поле боя выкрикнули имя, похожее на его собственное: “Юррифакс!”
 
 Наёмник снял шлем, чтобы ответить на зов. Когда он это сделал, Миндотракс содрогнулся, увидев, что лицо этого человека было отражением его собственного лица. Его собственные близко посаженные глаза, рыже-коричневые волосы, тонкий рот, грубый подбородок. Мгновение он смотрелся в это зеркало, потом незнакомец повернулся и нанёс последний удар.
 
 Юррифакс вернулся к своему командиру и получил щедрую плату за свой вклад в победу. Они приступили к трапезе в саду под звёздами у старого кладбища, которое было ранее занято их врагами. Наёмник притих, глядя на это место.
 - Ты раньше был здесь, Юррифакс? - спросил его член племени, который нанял его.
 - Я родился всадником, как и ты. Моя мать продала меня, когда я был ещё ребенком. Мне всегда было интересно, как бы сложилась моя жизнь, если бы меня не продали. Возможно, я никогда не стал бы наёмником.
 - Наша судьба зависит от многих вещей, - сказала ведьма, сидящая неподалёку у костра. - Просто безумие желать узнать, как бы прошла твоя жизнь, если бы всё было по-другому. Ты - это ты, и незачем думать об этом.
 - Но есть ещё кое-что, - сказал Юррифакс, глядя на звёзды. Мой хозяин, прежде чем отпустить меня на свободу, сказал, что у моей матери было два сына. Она могла позволить себе только одного ребёнка, но где-то живёт человек, который во всём похож на меня - мой брат. Я мечтаю встретиться с ним.
 
 Ведьма видела духов вокруг, и знала, что близнецы уже встретились здесь. Однако она молчала и глядела в огонь, гоня эти мысли из головы, потому что была слишком мудра, чтобы сказать об этом.




Часть 3.
Глава 3. Кадмова победа.

 Передо мной стоял сейчас совсем не тот человек, не та девушка, что только что была рядом, скудно но мило улыбаясь и задумчиво смотрела вдаль. Хищник вырвался на свободу и неподвижно замер, сконцентрировав всё своё внимание на мне. Её глаза сверкали и были готовы среагировать на любое движение. Потоки дождя с шумом ударяются на покрытие вертолётной площадки, оттого общий гул нарастал и затмевает всё остальное. Вода вмиг намочила мои волосы и струями стекала мне на нос, брови, застилая глаза и капая с подбородка. Рубашка прилипла к телу, превращаясь во вторую кожу. От этого стало ещё холоднее, но рассудок, как показалось, стал ещё более зыбким и неустойчивым. Моя вытянутая рука непоколебимо уставилась на девушку перед собой, со всей силой сжимая пистолет, будто это последняя ниточка, за которую можно уцепиться в этом мокром мире. Казалось, что иначе не может быть - солнца, прозрачного ветерка, лёгкого снега. Только дождь.
 
 Тяжёлые капли ударялись о рукав куртки и разлетались на мелкие брызги.
 - Зачем ты ввязался в эту игру, полицейский? - покричала она сквозь пелену дождя мне, хотя была от меня метрах в пяти. Было видно, как капли хлестали по её губам - она так же, как и я намокала с каждой секундой насквозь, становясь всё более жалкой на вид, но похоже абсолютно не замечала этого. Скулы стали ещё более отчётливо выделяться в темноте, делая выражение лица серьёзным и сконцентрированным, способным взорваться.
 - Это моя работа.
 - Что тебя объединяет с таким типом, как Пэстрикс?
 - То же самое я могу спросить у тебя.
 - Отвечай! Она нервно дёрнула от нетерпения. Сердце у меня ёкнуло. Видимо, мы оба оказались в ситуации, которую никто никак не ожидал. Это было видно по ней, это чувствовал я по себе.
 - Мы знаем друг друга давно. Он был ещё тогда в самых низах и сотрудничал с нашими детективами.
 - Стукач? Она презрительно улыбнулась.
 - Типа того. Люди растут.
 
 Я не знал, что должен чувствовать человек, на которого направил оружие профессиональный убийца. Наверное, то же самое, что чувствует охотник, обнаруживший, что не осталось ни одного патрона в стволе в тот момент, когда его замечает дикий зверь. Но более всего этого я никак не мог понять, с чего бы это Пэстриксу посылать мне в советчики исполнителя. Это же величайшая глупость!
 - Как ты догадался, что я была там?
 - Запах духов. Он точно такой же, какой я уловил там, в той квартире. Наверное, он слишком редкий для того чтобы почувствовать его от разных людей в пределах трёх суток.
 - Чёрт! - раздосадовано выпалила она себе под нос, но тут же словно внутри неё что-то успокоилось - гнев в лице померк, дав волю мятущемуся загнанному зверю внутри. Какой бы не шёл ливень и какая бы стена не разделяла нас сейчас - я заметил это. - Теперь это всё в прошлом и я не собираюсь больше ничего скрывать, я устала, - словно выплёвывая что-то изнутри, прокричала она мне, будто находясь на грани срыва, казавшегося ей более жестоким и глубоким, нежели даже падение с этой крыши.
 
 По моей спине и груди потёк ручей прохладной воды. На улице было мерзко и холодно, торжествовала сырость и ветер, но я вспотел, или мне это казалось. Так или иначе, но тело охватил настоящий жар, порождаемый где-то в груди и проливающийся по всем жилам - от проступивших на лбу вен до занемевших от напряжения рук и ног. Необъяснимый и выжигающий изнутри. Я перестал обращать внимание на окружающий вокруг мир: на шум свирепствующей природы, на режущий холод, на пытающееся дрожать тело, на темноту. Перестал чувствовать его, отвечать ему, окрашивать в цвета - на какие-то секунды. И именно в эти секунды я понял, что не смогу выстрелить в стоящую передо мной чуждую особу по имени Нэсс ни под каким предлогом. Двойственность опять дала о себе знать и снова я не знал и не мог разобраться, кого мне слушать - ангела или беса, живущих во мне и постоянно перевоплощающихся друг в друга.
 - Не хочешь рассказать всё и успокоиться? Нам надо разобраться в данной ситуации.
 - Я не собиралась здесь ни в кого стрелять, мне это надоело! НАДОЕЛО! Этот чёртов Пэстрикс… Как я обожглась, что опять поверила ему! Она выдавливала из осипшего горла уже хриплый крик, который раскатывался как гром по крыше, прорываясь сквозь потоки воды.
 - Тем более, может, опустим пушки и зайдём внутрь, а то мне как-то не по себе стоять здесь под этим ливнем в полной темноте.
 - Ни хрена у тебя не выйдет. Я не собираюсь попасться на чужую уловку второй раз за сутки. Какая гарантия, что там, за дверью внизу меня не ждёт отряд твоих приспешников, слюнями истекающих от одной мысли заковать меня в наручники? Она с силой сплюнула под ноги с пренебрежением.
 - Если бы я считал нужным, я бы пристрелил тебя здесь и сейчас. У меня есть все условия и возможности для этого, будь уверена. Кто знает, когда бы нашли здесь твоё мокрое тело.
 
 На самом деле я врал. То, что я только что сказал, было просто красноречием, не более. Я подло врал и самому себе тоже, потому что кого угодно, но не здесь и сейчас, не её. Причин я не знал, подумаю над этим позже. Сейчас было бы неплохо разобраться в том, кто они такие - Пэстрикс и эта таинственная убийца, и в какую историю меня постепенно засасывает. Я делал то, о чём говорил сейчас, много раз за время своей тяжёлой и, можно сказать, зрелищной работы. Она лишает человека с годами жалости и сострадания, от раздумий о том, кто стоит перед тобой. Может быть, это к лучшему. От одного только я не освободился за все эти годы - двойственность. Кто знает, может, она присуща всем, но последний её приход сильно разволновал меня. Ведьодинизстраховчеловеческих - неопределённость. Всё это лезло мне в голову тогда, когда случилось совсем необъяснимое и неожиданное. Девушка скорчилась, упала на колени и заплакала. Её солёные слёзы моментально растворялись в потоках текущего по лицу дождя. Я бросился к ней не то от непонимания, не то просто по зову того непонятного голоса в голове, давно кричавшего мне что-то, но как и я боявшегося наставленного бездушного ствола пистолета.
 - Я устала, устала, устала, - начала она говорить себе под нос, не замечая меня, стоящего над ней, не знавшего что дальше делать. Лица её не было видно.
 - Успокойся. Я посмотрел на небо, перебирая отрывочные импульсы в голове, не приносившие мне ровным счётом ничего кроме общей сумятицы. - Мы должны уйти отсюда вместе, слышишь. Я грубо тряхнул её за плечо, надеясь вывести этим её из этого падшего состояния. Тут я заметил, вернее, обратил внимание на то, как промок. Все дожди прошлого, в которые я попадал - в детстве, катаясь по полям на велосипеде, в аварии на машине позже, когда мне приходилось возиться в двигателе под ливнем, а потом пешком ковылять до ближайшего мотеля, долгими летними ночами во время студенческих гулянок, - все враз показались чем-то игрушечным и неестественным, будто это было не со мной. Это был идеальный ливень, пик в моей жизни, самый необычный и в тоже время безразличный мне. Тогда я думал так же, но мы же никогда не знаем, когда увидим предел. Мы понимаем это потом, вспоминая и сравнивая. Даже если бы на меня просто вылили враз сорокалитровую бутыль воды, которыми “заправляют” офисные охладители, я бы не промок так. Это ощущение абсолютной мерзости. Одежда словно перешла из одного физического состояния в другое, мне неведомое, и расползлась по всему телу, препятствуя любому движению. Куртка потяжелела вдвое и давила на плечи. Я словно побывал в царстве Посейдона. Там оказалось темно и беспокойно. - Я помогу тебе и ты мне всё расскажешь, завтра с утра.
 
 Не дождавшись от неё ответа, я молча резко поднял её под мышки, обхватил её рукой свою шею и мы медленно поплелись к двери по огромным лужам, ничего не отражавшим, навстречу всё так же уютно светящей лампочке у пожарного выхода на крышу.
 
 Мы долго спускались на лифте, от этого на полу скопилась лужа воды, которую не могла держать одежда. Внутри было светло и тепло, хотя металлические гладкие стены лифта отдавали прохладой. У меня начала прорезаться дрожь, она уже давно тряслась как мокрое слабое дерево под натиском жестоких ветров, как бы не стараясь скрыть этого. Её пистолет был у меня в руке. Мы молчали, я мельком поглядывал на циферблат, где монотонно шёл отсчёт этажей. Через несколько минут мы подошли к моей играющей - словно акульими жабрами - машине, одиноко стоящей во дворе. Правый бок её бережно освещал единственный фонарь.
 
 Я усадил её на заднее сиденье. Её тело было настолько безжизненным и обмякшим, что можно было подумать, что она буквально пропиталась насквозь водой как губка и вот-вот растает. Она, абсолютно не реагируя ни на что, повалилась и уткнулась лицом в мягкое кресло. Как беспробудно пьяная. Я сел за руль, с резким гулом, прокатившемся по всему двору, завёл двигатель и неспешно выехал на улицу. Она была пуста, лишь полусонные замершие автомобили жались к тротуарам, скапливая у своих колёс охапки её не убранных опавших листьев. Где-то недалеко ещё кипела жизнь, полная неоновых огней, праздно шатающихся туристов и молодёжи, без удержи тративших деньги в клубах и ресторанах; полная рёвом машин, звуков, хохота, музыки. Но эта улица тиха и безлюдна. Вдалеке показался яркий свет фар, но тут же вернул и исчез. Я повернул направо и быстро поехал к дому, не замечая ничего вокруг. Только угрюмые дома пялились на меня, словно вопрошая о чём-то.
 
 Что мне делать с ней? Каждый шаг надо продумать тщательно. Не знаю только как. Она опасна, я абсолютно не знаю, что может взбрести в голову дикому безжалостному зверю, прячущемуся за милой оболочкой. Мне следовало задержать её, но почему-то я этого не сделал. Тот жар внутри меня повернул мои мысли вспять, две личности схлестнулись в непонятной битве. Несколько мгновений назад там, на крыше, я словно услышал голос внутри себя, говорящий: “Посмотри ей в глаза, перед тобой - загадка”.
 
 Я не смотрел назад, но просто чувствовал, как она дрожит сзади. От этого всё увереннее мчался вперёд, со страхом заметив на миг, что бессмысленно смотрю на дорогу. Встряхнулся.
 
 У неё определённо есть какая-то проблема, которая руководит каждым её поступком, множество крючков, на которых она висит, как марионетка на нитках, и за них дёргает отнюдь не судьба. Она сильна характером - это я заметил. Но всякой силе случается испытать коллапс10. И чем она абсолютнее, тем глубже и темнее пропасть. Сегодня она оступилась и упала, может быть, в первый раз. Она молода, но настолько сильно увязла в темноте этой жизни, что не может открыть глаза и зажмуриться от яркого света. Так же как и я. Может быть, мы оба увязли в этом ночном, вечно сыром городе, так далеко от света и беззаботности, утерялись среди мрачных мелких переулков, таящих в себе свои проблемы. И теперь я везу притихшего врага к себе домой, не отдавая отчёта своим действиям, последствиям и не зная, что буду делать завтра. Но более того…
 …её проблема не выходит у меня из головы.
 
 В квартиру я зашёл также, почти волоча на шее её хрупкое тело. Отвёл её в гостиную - она повалилась на диван.
 - Возьми полотенце, тебе надо высохнуть, ты дрожишь. Это может плохо кончиться. Ответа не проследовало. Даже движения.
 
 Я отложил полотенце в сторону, принёс одеяло и укрыл её. Она накрылась почти с головой и закрыла глаза. Её каштановые волосы, мокрые и спутанные, змейками улеглись невпопад на подушке. Я вышел и выключил свет, будучи в полной уверенности, что девушка, которая уснула в прихожей, не способна навредить мне. По крайней мере, сейчас. А может, это сказывался очередной кратковременной приступ безразличности ко всему в этой жизни, делающий меня беззащитным, но, как выяснялось, открывающий мне глаза на многое, что творится в моей голове и в окружающем мире. Я побрёл в душ и окатил себя горячей водой. После некоторого времени заметил, что стою под потоками воды, уставившись в одну точку, не реагируя ни на что. Наверное, если бы меня спросили завтра, принимал я душ или нет, я бы затруднился ответить. Мои мысли летали где-то рядом, я был с ними, но не вспомнил бы и через минуту, о чём думал. Зеркало постепенно запотевало, и моё отражение заволакивало сырым туманом. Тело вдруг начало наливаться свинцовой тяжестью накатившего сна и усталости. Я переключил резко на холодную воду, но почти ничего не почувствовал, будто мне сделали большой укол, замораживающий все ощущения. Кое-как вытерся. В темноте дойдя до своей кровати в спальне, я упал на неё как попало. Никогда ещё мне не было так наплевать на то, что произойдёт завтра. Как будто утром начнётся новый уровень с новыми преградами и развилками, и мне придётся проходить его с начала и до конца, с одной попытки. Одно я знал точно -
 это будет долгая осень. Нестерпимо долгая осень.

10/08/06




Часть 3.
Глава 4. Прозрачные стены безумия.

 Непонятно как я оказался в отдалённом районе Нью-Йорка, мне неизвестном. Невероятно большая луна отражалась в каждой луже, в каждом холодном металлическом поручне. Где-то впереди послышалась пульсирующая музыка. Или это у меня в голове? Я неуверенно побрёл в том направлении, разглядывая с опаской нависшие чёрные конструкции пожарных лестниц и балконов. Даже сырые стены поблёскивают в неком фантастическом свете.
 
 Через несколько минут передо мной открылся небольшой ночной клуб, окутанный ярким светом, прорезавшим ночь и слепившим непривыкшие после спокойной темноты глаза. Мокрая дорога переливалась всеми цветами бесчисленных отражений. Возле клуба на улице был слышен заливистый хохот, поддакивающие ему девичьи смешки, мат, пьяные шуточки. Без устали билась из двери музыка. Кто-то окрикивал кого-то, крича в пустоту эхом. Я подошёл ближе к той улице, к которой примыкал этот тёмный переулок. Стоп!
 
 Ненадолго я замер в той же позе, в какой стоял. Дело в том, что возле клуба никого не было. Абсолютно пустая улица и уходящие вдаль по обе стороны беспристрастные фонари. По-прежнему была слышна активная ругань, смех и даже цокот бегущих каблуков, этот гул толпы, но я не верил глазам - там было пусто и вывеска клуба просто занудно мигала неестественно ярким светом. Я закрыл глаза и с силой вытер ладонями лицо - та же картина. Внутри стало как-то не по себе. Я ещё раз посмотрел по сторонам. Вот я, вот эта пустая улица, ночной клуб через дорогу. Я стал чувствовать как начинают потеть ладони в моих перчатках, как холодная ночь ударяет меня по голове. Не желая смириться с мыслью, что глаза мои не видят истины, я вмиг развернулся, чтобы убежать отсюда, внушая себе мысли о том, что всего я этого я не видел и не увижу, проглочу этот бред, но ноги не слушались меня. Внутри меня образовалось желание развернуться, зайти внутрь, узнать неизвестное, я словно почувствовал, что оказался здесь ради того, чтобы непременно оказаться внутри. Моё тело сопротивлялось разуму и желало кинуться обратно в темноту - бежать, стирая ноги, покуда не хватит дыхания, по пути напевать какую-нибудь весёлую музыку, чтобы переключиться и забыться. Слева послышался шёпот, мягкий как перекатывающийся шелест густой листвы. Я резко глянул в сторону - никого, только чернеющий мусорный бак. Шёпот взывал куда-то, но разобрать я ничего не смог, только лишь повернулся опять и медленно пошёл через дорогу прямо к дверям, ведомый невидимой силой, исходящей прямо из меня, жаждущей разгадать скрывающуюся внутри тайну. Я открыл дверь и вошёл внутрь. Шёпот угас, оставил меня.
 
 Огромный зал, погружённый в багровую тьму, сиял загадочными световыми фигурами на стенах и потолке, откуда-то сочился красный дым, покрывающий мои ноги до колен. Зал был до отказа наполнен танцующими людьми в каких-то нелепых нарядах, масках, почти трущихся спинами и животами друг от друга в такой тесноте. Сквозь толпу не видно было даже противоположной стороны зала. Я понял, что мне нужно именно туда. Тут я заметил ещё одну деталь. Признаться, не сразу - все они, смеясь и хаотично дрыгая руками и ногами, танцевали под тишину… я слышал их сопение и топот ног о полы, чьё-то неровное дыхание, но только и всего.
 
 Обратного пути нет. Не сейчас. Надо не обращать внимания. Мне просто нужно пройти сквозь них. Я выдохнул и пошёл вперёд. Подойдя к толпе, я с силой врезался в неё и стал разводить руками спины и плечи людей. Поначалу всё было тщетно, и они смыкались передо мной и продолжали дёргаться в неведомом танце, тяжело дыша мне в лицо. Похоже, они абсолютно не замечали меня и все мои попытки пробиться. Тут чья-то рука из глубины толпы с силой взяла меня за предплечье, уцепившись за рукав, и утянула внутрь так быстро, что я не понял даже, что произошло. Я оказался в центре шевелящегося массива этих разодетых молчаливых танцоров. Передо мной оказался какой-то молодой паренёк, очень худой. Он оказался выше меня на голову и извивался прямо передо мной и во весь рот улыбался непонятно кому ужасным оскалом, смотря сквозь меня неподвижными глазами. Он мне напомнил на миг безжизненную куклу на шарнирах с гротескным деревянным разукрашенным лицом, управляемую беспорядочными движениями пальцев невидимой руки. Сзади и сбоку меня несколько раз толкнули острыми локтями в бока и спину, продолжая игнорировать. Я чувствовал их прелое дыхание, направленное на меня. Без промедления я направился прямо, всё более резко и уверенно распихивая безразличных ко мне кукол в масках, словно придуманных художником-сюрреалистом. Что же они таили в себе, кого? Что означает эта фантастическая тишина там, где должна греметь музыка, которую я слышал на улице? Но мне нужна была другая сторона зала. Она по-прежнему не видна мне, но цель спереди, это единственное, в чём я уверен в этом странном месте.
 
 “Не бери трубку!” - прохрипел в тишине откуда-то справа знакомый голос. Я вмиг обернулся. Передо мной извивался Уинсли! Его очки слегка запотели, на нём был какой-то невообразимый костюм из красного шёлка, обтягивающий пузо с выступившими на нём тёмными пятнами пота. Я на секунду замер, немного отпрянув, тут же оказавшись зажатым среди людей. Он засмеялся, не отводя от меня взгляда. Я отвернулся и стал продолжать продвигаться вперёд, на лбу проступила струя пота, внутри одежды скопился горячий воздух, становилось трудно дышать. Хотелось с силой растолкать этих лишённых взгляда людей, повалить на землю, пройтись по их телам на пути к цели. Они просто слишком близко приблизились к моей личной сфере - вплотную.
 
 Толпа меня выплюнула прямо к стойке бара, за которой стоял угрюмого вида человек в маске. Он наклонился ко мне и громко сказал, пытаясь будто перекричать громкую музыку, которой вовсе не было: “Вы ищете Нэсс? Ведь так? Вам направо, в последнюю дверь по коридору”.
 
 Я посмотрел в ту сторону, куда указывал бармен, и увидел открытую дверь, за которой, как показалось, было идеально темно. Пришлось направиться туда.
 
 Передо мной открылся пустой коридор с белоснежными стенами, сливающимися со стенами и потолком. Впереди яркий дневной свет оставлял лишь догадки о том, куда мне нужно идти. Я закрыл дверь и неуверенно пошёл вперёд. Через несколько секунд послышалось громкое кошачье урчание, доносившееся из недр мягкого тёплого тела. Оно становилось всё отчётливее и материальнее. Откуда ни возьмись прямо передо мной возникла единственная в этом коридоре дверь. Я вошёл.
 
 Девушка сидела на огромном изодранном кресле, на её руках разместился огромный чёрный кот с закрытыми глазами, по-видимому дремавший и трещащий от удовольствия. Его хвост обвился вокруг правой руки девушки. Она никак не среагировала на моё появление. Как будто я уже час стоял здесь и разговаривал с ней. Она с минуту безучастно посмотрела на меня, а потом начала:
 - Ты должен меня спасти. Её голос прозвучал так, будто со мной разговаривали через стереосистему, расставленную по всей комнате.
 - От чего?
 - От этого кота. Он владеет мной, как маленькие дети владеют своими любимыми игрушками. Захотят, уложат рядом с собой в кровать, захотят - оторвут руку и забудут. Вот так. С этими словами она почесала у кота за ухом, пошевелив лишь одной рукой.
 - Но как?
 - Ты должен его убить, просто выстрелить. Но не попади в меня. Она начала говорить, постепенно наращивая темп и громкость, отчего у меня сердце похолодело внутри и замерло, ожидая дальнейших действий. Я захотел возразить, но кто-то, сидящий во мне, пошёл поперёк.
 - Давай пистолет, я сделаю это.
 - У тебя что, своего нет, полицейский? Она прищурилась и улыбнулась. Кот продолжал мурлыкать.
 
 Тут я обнаружил, что моя рука сжимает рукоятку моего пистолета совершенно не ощущая его тяжести.
 - Давай же.
 
 Я невольно поднял руку и прицелился. Тут кот, умиротворённо лежавший в руках девушки, открыл фиолетовые стеклянные глаза и глянул на меня.
 - Ты пытаешься убить меня? Ты не посмеешь даже на курок нажать, ты ослаб, весь истекаешь кровью. А потом, тебе ведь дорога моя хозяйка. Он неестественно поднял голову на неё и громко прокричал:
 - Ты пытаешься убить меня с помощью этого человека, не так ли. Я дал тебе всё, что мог, а теперь ты хочешь предать меня? Кем ты будешь без меня?
 
 Кот говорил голосом Пэстрикса. Таким же холодным, тщеславным и властным. Я посмотрел на свои руки - они покрылись кровоподтёками, из виска тоже сочилась кровь. Внезапно я почувствовал, что рука, державшая пистолет, отказывалась меня слушаться и налилась тяжестью и холодом. Я переложил пистолет в другую. Кот ощерился в безумной белоснежной улыбке и немигающим взглядом уставился на меня, ожидая дальнейших действий и осматривая меня с ног до головы. Я занёс левую руку и стал целиться в Пэстрикса. Тут меня сразило неизвестное - я будто потерял вес. Такое ощущение, что пол подо мной ринулся наутёк как скоростной лифт, не оставив под ногами твёрдой поверхности. Я парил в воздухе, но продолжал стоять в этой комнате, напротив кресла. Всё внутри перевернулось и подступало к горлу. Я выстрелил, послышался невероятный кошачий визг, почти металлический скрежет. Сквозь него я услышал слова Пэстрикса, звучащие молитвой из других миров: “Мы с тобой ещё увидимся! Я ещё сыграю свою роль! Non omnis moriar!”11
 
 Я снова обрёл тяжесть, мне показалось, что я упал на этот пол. В ногах почувствовалась невероятная усталость, подкашивающая и дающая возможность лишь ползти. Я весь перепачкался бурой густой кровью, такой липкой и лишающей сил.
 - Ты спас меня, но ненадолго. Он вернётся и вновь завладеет мной. Ты должен забрать меня и скрыть от всех, от всего живого. Она встала и подошла ко мне. Я стоял из последних сил.
 - Ты выздоровеешь. Вспомни свою семью, они наполнят тебя силой и раны твои заживут. Это не битва, это была лишь тренировка. Она поцеловала меня тёплыми губами в лоб, вновь посмотрела на меня - вся испачканная в моей крови. Теперь я удаляюсь, а у тебя есть ещё здесь дела. Она вышла и закрыла за собой дверь. Тут зазвонил телефон - пронзительным, сотрясающим воздух рёвом. Свет вокруг погас, и хотя в комнате было окно, там тоже оказалась непроглядная тьма - как будто кто-то выключил рубильник во всём мире или закрыл глаза. А телефон всё звонил, пробираясь в самую глубь моей головы. Я продвигался в суматохе навстречу трезвону, стараясь унять этот укалывающий звук, по пути сшибая предметы и натыкаясь на что-то мягкое, живое, опрокидывая стекло и тут же топча его ногами. Вот он уже совсем близко, в моей руке. Я схватил трубку.
 - Здравствуйте. Вы позвонили в резиденцию Тобиаса Пэстрикса, - ответили тут же в трубке. Я не нашёлся, что сказать и лишь неровно дышал в изумлении.
 - Алло, Это Дэйв Флэтчер? Очень хорошо. Сейчас я соединю вас с вашей памятью.
 
 Тут я открыл глаза, ослеплённые странным светом, и понял, что я в дивном зимнем саду. В той самой квартире, где мне почудился тот дивный запах. Я двинулся вперёд по узкой дорожке, проходящей между рождёнными воображением растениями. Сзади послышался голос, звавший меня издалека, сквозь время и густой ветер, сквозь солнце и усталость.
 - Дэйв, ты слышишь меня? Мы одни с тобой, теперь абсолютно одни.

 Я обернулся. Сон сгинул, оставив после себя лишь шлейф пустоты. Я открыл глаза, обнаружив перед собой только привычную спальню и зашторенное наглухо окно. Если бы только я помнил свои сны.
 
 



Часть 3.
Глава 5. Загорись и не угасай.

 Я проснулся и увидел перед собой потолок своей спальни. Голова кружилась, как будто меня разбудили резко и внезапно, не давая перед этим спать двое суток, глаза застланы тёмной пеленой, по щеке и груди сползали капли пота. Я уселся и подложил под спину подушку. Посмотрел на часы - 5:30 утра. В комнате полумрак от наглухо зашторенного окна. Если бы не часы, я бы никогда не понял - какое сейчас время суток. Тишина звенела в ушах. Понимаю, что не могу сообразить - ни какое сегодня число, ни того, что случилось вчера, ни того, какие планы у меня на сегодня и завтра. Сон ускользал из моей головы как вода, зажатая в кулаке - сквозь пальцы. Последняя ниточка, за которую я пытался ухватиться, бесследно исчезла. Осталось только ощущение того, что я видел что-то волнующее, что-то необыкновенно проникновенное и реальное, осязаемое. Именно от этого моё сердце поршнем прыгало вверх-вниз в груди. Возникло желание даже осмотреть себя в поисках каких-нибудь следов, как бывает иногда, но я тут же отбросил эту идею. Я вновь уткнулся лицом в подушку в надежде заснуть, чтобы проснуться с более ясной головой, но ничего не получалось - жажда сна окончательно притихла во мне, глаза не закрывались и голова продолжала гудеть.
 
 Поймав себя на том, что я отсутствующим взглядом уставился в одну точку на стене напротив, я встряхнул головой и ещё раз посмотрел на часы. Тут меня осенило.
 
 Нэсс! (Неужели я называю её таким глупым именем?)
 
 Эта девушка сейчас в моём доме. Нельзя упустить её.
 
 С суматохой я выбежал в коридор, а оттуда - в прихожую. Все мои опасения, пронёсшиеся за секунды, сбылись. В холле было пусто. Одеяло, которым я укрыл её ночью, теперь было небрежно откинуто и хаотично расползлось по всему дивану, свисая до пола. Я остановился, начиная сомневаться в том, было ли вчера всё наяву, или же это просто часть этого долгого сна, которая запомнилась мне. Слишком уж всё было спокойно и тихо в прихожей. Всё было на своих местах. Не было только той девушки. Если она существует (а это так, теперь я не сомневался), то получается, что я был настолько безумен и глуп, что привёл убийцу в дом и обеспечил крышей над головой и кроватью. Получается, я остался жить волей судьбы. Нет, это всё бред. Моя жизнь зыбко висела в её руке в то время, когда я спокойно спал и видел неотличимый от реальности сон. Как и когда она удалилась? Что мне делать дальше? Ждать. К Пэстриксу мне идти нельзя - его участие в этой истории начинает настораживать. Уинсли ни слова. Я должен разобраться во всём сам.
 
 На столе рядом с диваном я увидел записку.
 
 “Не ищи меня нигде. Я найду тебя сама. Наша история не завершается. Вспомни про то, что я говорила ночью и работай, Дэйв Флэтчер. Не жди благодарности: мы оба пали этой ночью. Придёт время - поймёшь почему”.
 
 Я сварил себе кофе, чтобы окончательно собраться с мыслями. Время тянулось медленно, поэтому я выключил бедный на разнообразие телевизор и вышел на просыпающуюся улицу, сел в машину и направился на работу. Теперь, расследование должно было пойти не тем путём. Я знал почти всё об этом убийстве - заказчика, исполнителя, но чувствовал, что пока я не встречусь с ней, мне нужно будет препятствовать ходу дела. Как - пока неизвестно.
 
 Когда я приехал в участок, было где-то без двадцати семь - на месте были только дежурные. Трое сидело в приёмной, двое - за своими компьютерами, в комнате отдыха прятался молодой офицер, закинувший голову с закрытыми глазами, наслаждаясь короткими отрывками сна. Скоро здесь будет настоящий хаос и ему не придётся спать до самого вечера, поэтому я не стал его будить. Спустился вниз, выпил ещё кофе из автомата, перекинулся парочкой фраз с Мелоуном. После поднялся обратно и сел за свой компьютер. Просмотрел сводки за прошедшие дни, исследования судмедэкспертов по моему делу.
 
 Постепенно народ в участке стал прибавляться, было слышно приветствие персоналом друг друга там и здесь, компьютеры начинали послушно гудеть и шум нарастал. Потом уши к нему привыкнут и будет так же необычно контрастна тишина, наступающая так же равномерно в конце рабочего дня. Просыпались принтеры, копировальные аппараты, шелест бумаг разлетелся по всему этажу. Повсюду хлопали двери и люди нередко сталкивались в проходах, отпуская шуточки при встрече насчёт внешнего вида, вчерашнего отдыха или просто так - не в тему. В-общем всё ровно так же, как и вчера, и позавчера, и месяц назад.
 
 Очень странно, но с утра до меня не было никому дела, что очень хорошо и этот факт не мог меня не радовать, особенно сегодня - после столь необычных скомканных событий, оставивших за собой лишь шлейф уймы загадок и вопросов, ответ на которые хотелось знать до чесотки под кожей. У меня до сих пор остался какой-то нехороший осадок в груди, комок, который клонил меня тяжестью ниже и ниже, мешая дышать и заставляя думать только о нём, точнее о его сущности. Сначала мне казалось, что это оттого, что я не выспался или съел что-то не то, но оказалось, что я вполне бодр и ни за что бы не заснул, да и не ел я ничего со вчерашнего ленча. Более того, одна только мысль о любом куске заставляла корчиться в отрицании желания есть и пробуждала сидевшее во мне инородное тело неприятно колотиться в животе. Оно словно отравляло меня, заставляя думать о том, о чём я не знал, обходя моё понимание этого стороной, лишая меня всех земных желаний. Я вспомнил, что зародилось оно тогда, когда я проснулся сегодня утром. Мой стол стоял поодаль всей этой суматохи в полутьме - я не включал настольную лампу и светильник на потолке и так как я сидел в этой зоне один. Только экран монитора лениво освещал часть стола и моё лицо. Никто не спохватился и не зажёг здесь свет - все заняты своими делами. Отчёты, бесконечные списки, сводки, беготня от кабинета к кабинету. Вот бы остановить время и посмотреть в глаза остановившимся людям. Что можно в них увидеть в момент остановки жизни - желание что-то сказать, радость, скорбь, безразличие, гнев, любовь… эти чувства так далеки, но постоянно хотят схватить друг друга за руку, то сталкиваясь в смертном бое, то любя до беспамятства.
 
 Забвение овладевало мной, хотя я этого не замечал. Так же, как не замечал снующих вокруг меня людей.
 
 Я постепенно, словно набирая глубину в прозрачном океане, погружался в размышления и образы, слайдами переключающиеся у меня в голове то быстрее, то медленнее, вставали в моих глазах так явно, что я мог вспомнить запахи и звуки, резкость света или тьмы. Как будто просматриваешь домашнее видео и переживаешь всё заново. Передо мной спустилась ночь, повисла луна над головой, сильный ветер опять прошёлся по ушам. Но всё это было не более чем декорацией - на меня опять смотрели те же таинственные глаза. Глаза непокорного зверя и смиренного доброго дельфина. Глаза, готовые предать тебя или же протянуть руку в момент, когда ты сломлен и раздавлен. Они невероятно жизненны, но заволакивающая изредка их обида велика и неизвестно кто и что за ней стоит. Её голос - не визг колёс о мокрый асфальт, не грубая шершавая ткань, не надломленная ветвь сухого дерева, но невероятно мягкое и уверенное шептание, способное погрузить в сон или пробрать до дрожи.
 
 Я вспоминаю каждое движение её губ, освещённых локальным огоньком - самым ничтожным, но ценным огоньком зажигалки. Я представил её тонкие длинные пальцы воочию, хотя не обращал тогда на них никакого внимания. Ещё я вырвал из памяти её фигуру, обтекаемую темнотой, слившейся с ней в идеальный альянс грации и чёткости. Никаких лишних движений, никаких показных выкрутасов. Только то, что угодно этой женщине - свои чувства она покажет, не шевельнув ни пальцем, если захочет. Глядя на неё, я оставил все чувства - все пять - и отдал ей все свои мысли. Наверное, даже если бы она прострелила меня тогда насквозь и оставила лежать на крыше, смешивающего кровь с дождём, я не поднял бы руку и не спустил курок в ответ. Теперь я снова видел, как она смотрит на меня - я воссоздал со всеми чертами её лицо - и каждый раз словно горячее лезвие ножа скользило по ледяному сердцу. Ничто не могло испортить этот ангельский лик, но я не видел ещё гнева на нём.
 
 Не знаю сколько я пробыл в таком забвении, но когда я очнулся от хриплого голоса Уинсли, который стоял в проходе по пути в свой кабинет и с каким-то недоверием смотрел на меня, чуть нахмурив брови чтобы разглядеть, что на меня нашло. Ему это не было дано - каким бы он профессионалом не был, - это чувство отдалённости сидело глубоко во мне и я сам прежде всего не смог разобраться в природе моих мыслей и образов, встающих стеной между моими глазами и окружающим миром.
 - Дэйв? - позвал он меня ещё раз, - неужели опять? Только не сейчас, когда мы совсем погрязли в делах…
 - Нет, всё в порядке. Я просто задумался. Я занял за столом позицию полной готовности к работе. - Я сегодня пришёл пораньше и ушёл в себя.
 - Смотри, как знаешь. Выпей кофе и зайди ко мне с отчётом. Свяжись с экспертами и “своими”.
 
 Под таинственным “своими” он подразумевал местных стукачей, которые были и в низах, и даже в более высоком мире, крутящиеся среди элиты и многих Сильных Мира Сего. В основном, среди них были предприниматели, которые также помогали полиции за выгодные им условия и мелкие привилегии. Они давали шанс выйти на богатых людей, весомых в Нью-Йорке. Что-то вроде Пэстрикса в прошлом - тогда, когда зарождалась его маленькая империя, построенная на обмане и, надо признать, здравом цинизме.
 
 Я пробыл у шефа около полутора часов. Опять наедине. Вышел от него с тяжёлой от информации и обдумывания вариантов головой, как будто только сейчас долго и безуспешно пытался сдавать экзамен. Как и стоило ожидать, все исследования квартиры на предмет хоть чего-либо оказались развенчаны - специалисты сдались, сказав, что дело за детективами, а значит принцип “информация правит миром” должен сейчас начать работать, а он требовал времени и по своей сути был довольно размыт. Все ждали новостей от внедрённых в высшие общества “своих”. Постоянно проходила синхронизация с другими участками на наличие и выявление схожих преступлений, но всё безрезультатно. Я высказал Уинсли все предположения - Фредерик Моррис, Пэстрикс. Оба имени полностью не имели под собой ничего жёсткого, но Роберт очень удивился тому, что в заказчиках я вижу Пэстрикса. Я сказал это только под тем предлогом, чтобы к нему не применялось никаких мер. Пока. Он был за крепкой стеной моего молчания - строить свои догадки на том, как прошёл тот наш разговор и по тем событиям после, которые я вообще не выпускал из головы, я не имел права.
 
 На выходе из кабинета Уинсли я столкнулся с Лизой - женщиной, работающей в нашем участке уже давно. В декабре ей будет сорок лет, но то, что она и именно она являлась лицом и визитной карточкой участка, знали абсолютно все. Её знали во всей полиции города. Все, кто заходил к нам из соседних районов по общим делам, тут же попадался на крючок её игривых чёрных глаз, густо подведённых тенями, забывая цель своего визита и в полной готовности совершить любой подвиг ради её улыбки или беззаботного смеха. Её поведение никак не соответствовало её возрасту - в основном, она производила впечатление молодой девчонки, работающей секретаршей в не знающей забот корпорации. Именно так и думали о ней ещё не знавшие и не общавшиеся с ней люди.
 
 Одевалась она соответствующе - в один день она придёт в строгом костюме, в котором она выглядела отполированным до блеска коллекционным автомобилем, в котором гармония идеальной лаконичности, непревзойдённого чувства стиля и фантастических очертаний обретали реальность. В другой же день - совсем иная картина: высокие, обтягивающие стройные ноги сапоги в сочетании с какой-нибудь невероятной блузкой или рубашкой, на которую хочется смотреть как на диковинную картину импрессиониста. Её предпочтения и стили поведения менялись с такой скоростью, что никто не успевал им следовать и адекватно реагировать на них. Она живёт полной жизнью и смеётся там, где смешно, а сердится там, где это уместно. Тем не менее, за её ветреностью и беззаботностью стоит уникальная порядочность, аккуратность и исполнительность. Она никогда не позволяет себя учить и напоминать о чём-то зря, давать наставления о том, какой должен быть результат её работы - она знает всё уже давно и шутя справляется со всем - даже лишним - что сваливается на её голову в нашем участке. Не без помощи готовых в любую секунду помочь сотрудников, но тем не менее. Её самостоятельность и убеждённость сформировавшегося человека не у кого не вызывали сомнений. Лизе многое было дозволено, многое ей прощалось со стороны начальства. Ещё бы, в ней никто души не чаял. У всех есть, конечно, то, что кого-то будет раздражать и не устраивать, но к ней это относилось лишь косвенно, и она знала и пользовалась этим.
 
 Вокруг неё постоянно вились молодые офицеры и детективы, да и все в общем, утопая в сказанных ею по месту комплиментах и заигрываниях. Именно она и открыла мне одно из качеств моего характера в своё время - ревнивость. Каким бы отрицательным оно не было. Странно, но моя жена, любовь к которой всегда была и останется чистой и романтичной, почему-то не пробудила этого чувства во мне. Может быть, просто мы так всегда были увлечены друг другом, жили в своём маленьком мирке, что этого и не могло быть - самой причины. Тем не менее, это так и любое движение и реплика, кажущееся мне дерзким и смелым по отношению кого-либо к Лизе, пробуждали во мне жар и помутнение, краткое умоисступление. Другое дело было заслугой - я никогда не показывал этого никому и ни при каких обстоятельствах: переваривал всё в себе, проглатывал - иногда с шумом - но подавлял. Причины для этого были весомые - в одно время наши отношения из “просто коллеги” переросли в нечто большее - дружбу, соседствующую с любовью. В такую дружбу, при которой делишься сокровенным, показываешь скрытую частичку своего характера, доверие нарастает с каждым проникновенным взглядом в глаза. Этой дружбой я и отделился от всех и начал существовать для неё в отдельной от других плоскости, гораздо более близкой к её собственной. Один я знал её совершено другое лицо.
 
 Не помню, сколько лет назад это случилось, но кажется - лет восемь-девять - когда ей было чуть за тридцать и она, если вспомнить, выглядела даже чуточку хуже, чем сейчас. Такое часто случается с женщинами. Либо это действительно шарм и индивидуальность прибавляется с годами, либо мы смотрим на них другими глазами - прямиком из современности, требующей новые стандарты и правила.
 
 Мы знали к тому моменту друг друга уже давно. Настолько, чтобы знать некоторые тайны и привычки друг друга. Но перелом всё равно произошёл, и кривая наших отношений резко сменила направление. Это было зимой.
 
 Зима выдалась по-настоящему снежной и долгой. Не сказать, чтобы холодной, но окончания её белого безумия ждали все. Лиза как-то сказала мне, или я от кого-то узнал (точно не помню, скорее, я услышал это не от неё самой), что переехала в новую свободную квартиру с семьёй, находящуюся где-то на юге города. Оказалось, что нам с ней по пути и постепенно возвращаться домой мы стали вместе - когда наши рабочие дни и часы совпадали. Зачастую ей было проще доехать на метро - мы долго стояли в пробках и продирались сквозь тёмные улицы и снежные заносы. Но с ней я чувствовал себя расслаблено и всякий раз разговоры на разные темы возникали как-то сами по себе, без особенных проблем. Иногда даже тогда, когда мы подъезжали к её дому, мы ещё стояли и беседовали, грея руки и досказывая свои мысли. Она всегда была неравнодушна ко мне, относилась не так, как к остальной массе - как к индивидуальному и интересному человеку. Разница в возрасте улетучилась сама собой, оставив место нашим личностям как таковым.
 
 Тогда, начиная с той зимы, бывало так, что мы в тишине смотрели друг другу в глаза, пытаясь понять мысли без слов. Она стала представляться мне совсем другим человеком - словно снимала маску после долгого рабочего дня. Я помню, как восхищался этим её качеством “актёра” и не раз говорил ей об этом, на что получал в ответ скромную загадочную улыбку. Её задумчивость, глубина рассуждений и спокойствие не знали предела. Пропадали жизнерадостные смешки и шутки, приходили на их место замкнутость и томная секретность, рассудительность и даже грусть. Заходили разговоры о многих душещипательных вещах, от которых она иногда тяжело вздыхала. Ей интересно моё мнение, мне - её собственное. Она поведала мне о многих эпизодах своего прошлого и настоящего, часто советовалась со мной и необыкновенно хорошо умела слушать, смотря прямо в глаза и создавая впечатление что в данный момент для неё ничего не существует кроме её собеседника. Говорила она тихо и долго, часто вздыхая и закуривая сигарету. Это зависело от темы и причины нашего с ней разговора. Я понимал со временем, что наши интересы, наши взгляды на жизнь совпадают как никогда и очень здорово, что мы нашли друг друга в этом большом запутанном мире.
 
 Иногда мы останавливались по пути в каком-нибудь кафе и обсуждали наболевшие вопросы там, никуда не торопясь. Странно и в тоже время справедливо - нас не интересовали семьи друг друга. Мы взрослые люди и сами знаем, когда нам нужно торопиться домой и какие эмоции себе позволить при этих кратких и частых встречах. Если кому-то из нас нужно было бы позволить большее и изменить своей семье - ничто не могло бы остановить. Поэтому нас всё устраивало. У неё есть муж, у меня была жена, и никогда относительно этого не возникало конфликтов ни с теми, ни с другими. Может, поэтому наша дружба так долга и искренна - она существует только для нас двоих. Человек же несведущий сходу бы сказал, что между нами, самая настоящая любовь до беспамятства.
 
 Позже мы иногда даже зачинали ссоры, долговременно не разговаривали друг с другом, споры, но при этом знали, что они скоро пройдут и мы ещё посмеёмся вместе над прошлыми глупостями. Так прошла зима, настала весна, прошла весна… Когда Лиза собиралась в отпуск - единственное, что она мне сказала, было: “Я буду скучать по тебе и по общению с тобой. Ты дорог мне по-особенному, Дэйв”. Вскоре мы опять с ней встретились и всё пошло своим чередом. На работе стали замечать наше сближение, но побаивались говорить вслух и спрашивать нас об этом. Наверное, видели, что либо это не принесло результатов, либо каждый из нас дал отпор любым слухам. Тем не менее, все видели наше равнодушное к этому отношение. Нас даже немного интересовало то, что про нас говорят - до чего может дойти фантазёрство человека. Она заигрывающее посматривала часто в мою сторону, не скрывая в разговорах потом свою симпатию ко мне. Я отвечал ей взаимностью и не уставал восхищаться её необыкновенностью, выраженной во всём - в манере одеваться, держаться в обществе, вести дела. Казалось, что между нами не было тайн. Глубже и обширнее человека мне не встречалось в жизни. Я много знал о ней, но не изучил до конца, потому как она того хотела. Эта женщина настолько разнообразна, независима и красива, что иногда даже возникала гордость за то, что находишься с ней рядом, чувствуешь себя настоящим мужчиной. В ней словно вмещалось несколько личностей, вступающих в силу там, где нужно.
 
 Когда моя семья погибла, когда случился пик отчаяния моей жизни - самая низкая точка - Лиза была рядом. Она, как истинный друг была всегда со мной. Все остальные лишь посочувствовали и старались не трогать меня, за что я им тоже благодарен. Но она не унималась, входила в мою душу, залечивая её будто бальзамом. Она видела не раз мои слёзы, она выслушала все мои переживания по поводу несправедливости этой жизни, все упрёки, обращённые ко мне самому, перетерпела все мои ужасные выходки, когда сознание отказывалось подчиняться мне. Благодаря ей я пережил это. Одна женщина и ребёнок ушли из моей жизни - Лиза заменила их, ещё больше став роднее мне. Если о чём я никогда не буду жалеть в старости - так это о том, как и сколько времени провёл с Лизой, с этой необычной женщиной.
 
 Сейчас мы встретились около дверей Уинсли - она направлялась туда, я выходил от него с кучей работы в голове и руках. Она как всегда улыбнулась и вполголоса сказала мне, посмотрев в глаза.
 - Привет, Дэйв. Что-то ты сегодня неважно выглядишь. Много работы?
 - Дело и в этом тоже. Скрывать от этой женщины что-либо было невозможно.
 - А что ещё? Расскажешь потом?
 - Не знаю, что-то происходит со мной, внутри, мешает мне сконцентрироваться и поворачивает все мои мысли вспять. Сегодня мне приснился сон. Не знаю, нужно ли тебе знать это, или лучше не забивать твою ясную голову такой глупостью.
 - О чём ты говоришь. Мы всегда помогали друг другу, - сказала она ещё более тихо, более проникновенно, направляя свои слова только мне. Лиза поправила мне лёгким движением воротник, чуть дотронувшись до щеки. - Пойдём сегодня в кафе и поговорим, идёт?
 - Может быть. Я скажу тебе ближе к вечеру.
 - Ладно. Удачного дня.
 - Спасибо. Тебе тоже.

17/08/06



Часть 3.
Глава 6. В себе.

 Шли дни, ночи. Беспокойство внутри меня притихло, звонка всё не было, и не было того, что можно назвать странным - работа шла своим чередом и зачастую затягивала меня с головой. Мы повстречались с Лизой и я рассказал всё ей - моему единственному другу этой осенью. Она выслушала мои опасения по поводу предстоящего неизвестного и сказала мне ждать, как можно больше узнать об этой женщине, не делать глупых поступков, но то, что случилось той ночью на крыше, поняла и не сказала ни одного слова в укор. Словно она была моим психоаналитиком, которому я плачу большие деньги за то, чтобы он говорил, что всё хорошо и воспринимал мои действия как “необратимые”, о которых нужно забыть и не придавать им значения. Однако именно в этом и была разница - она говорила искренне, понимая, что прошлое не вернёшь и в дальнейшем надо действовать исходя из ранних поступков.
 
 Потом она ушла, многообещающе поцеловав меня в колючую от щетины щёку и оставив часть счёта на столе. Мы всегда платили по отдельности, и ни я, ни она нисколько над этим не задумались и не видели ничего странного - мы прежде всего самостоятельные и свободные люди, а деньги ко многому обязывают. Неважно какие - само присутствие. Можно сказать, что это было некой традицией, негласным правилом, которое соблюдается подсознательно, потому что пришли мы к нему без всякого насилия и сломления собственного “Я”
 
 Я всегда был уверен, что какое-то чувство ко мне у неё есть, и оно передаётся через её поцелуй, вселяется в моё тело и заполняет его надеждой, теплом и спокойствием.
 - Я не знаю, что это за чувство, но оно пожирает меня. Когда я остаюсь наедине, я постоянно думаю о том что было и как это может повернуться в ближайшем будущем. Я могу отвлечься, уйти в дела, но оно даёт о себе знать даже тогда, когда я только расправляю руки, чтобы потянуться или когда выхожу перекурить. Словно в меня что-то вселилось тогда на крыше, что-то вроде болезни.
 - Дэйв, тебе нужно любить. Я понимаю, ты до сих пор не можешь до конца смириться с потерей семьи, да и никто бы не смог - перед этим все равны, но время идёт и мы должны хоть чуть-чуть, хотя бы иногда расслабиться и поплыть по течению. Тебе просто надо любить.
 
 Тут меня как осенило. А что, если я просто влюбился в эту жестокую красотку с необычайными глазами и железным нравом. Что, если ЭТО - не больше и не страшнее - всего лишь любовь. Когда меня полосонуло тёплым лезвием, заполнив всё моё нутро жаром и сумятицей - любовь. То, что сидело у меня в груди и давило к земле, не давая не есть, не спать, а лишь беспробудно курить. Курить и молчать. Странное это дело. Выходит, я люблю второй раз в жизни…Первый принадлежал моей жене, но был не таким острым.
 
 Нет. Такого не может быть. Она - преступница. Хотя, какая разница, как сказала бы Лиза и усмехнулась - твоё сердце не видит этого. Оно эгоистично и любит того, кого посчитает нужным, исходя из общего потока впечатлений. Выходит это так.
 
 Лиза ушла, оставив меня в отрешённом от всего мира состоянии - она что-то сказала в оправдание и попрощалась со мной, но я этого не расслышал - слова пролетели мимо меня. Чашка кофе в руках уже остыла, но я не придавал этому никакого значения.

 Раньше я часто заезжал по пути домой в порт, оставлял машину у пристани и шёл к причалам не зависимо от того, какое время года и суток было. Почему-то это место - единственное, где я много думал о себе, о цели, задавал сам себе вопросы и отвечал на них. Здесь я существовал в двух обличиях, ведущих между собой беседу, делящихся сокровенным и даже ругающих друг друга. Именно здесь я получал ответы на мучающие меня дилеммы. Сегодня я направился туда, хотя уже было темно, и с неба спускался смог.
 
 На пирсе было как всегда невероятно тихо и одиноко. Дул прохладный морской ветер, обманчиво свежий. Чайки жалобно кричали взывающими голосами. Над Нью-Йорком опять стоял сырой туман. Здесь, на причале, он был ещё заметнее и колоссальнее - лишь избранные небоскрёбы прорывались сквозь него, задумчиво и горделиво смотря вперед серыми остовами. Непроглядная гладь реки Хадсон впереди медленно ползла в своём направлении с тихо булькающей водой о каменные своды.
 
 Причал является продолжением 58 улицы, которая вела как раз к Центральному парку, упираясь как раз в Круг Колумба. Где-то совсем близко гудели тяжелые отплывающие суда - не было видно. Казалось, что я стою в центре какого-то сна, чьего-то сна. Бодрые крики матросов сопровождались непонятным грохотом и эхом проносились над рекой, растворяясь в плотном тумане. Как мне казалось, это место, находясь в центре города, всё равно пропитано невообразимой дикостью и первозданностью, спокойствием. Где-то далеко, словно в другом мире проносились машины, вращались деньги, росли на стройках здания, горели тысячи разноцветных огней, рождались и умирали люди. Здесь же был только я и этот кусок мира, будто придуманной мной самим таким, каким я его хотел его видеть. На причале стояли десятки катеров и яхт, в ожидании покачиваясь на еле видных волнах. Влага осела на металлических перилах, пропитав их насквозь осенним холодом. Изо рта шёл пар. Я сунул руку в карман и достал сигареты. Прикурил от сильного напора огня зажигалки.
 
 Пирс был облеплен голубями - целой кучей голубей, - урчание которых точно было похоже на мотор старого “Бьюика”. Эти глубинные звуки успокаивали. Голуби то взлетали, то опять садились и продолжали урчать, деловито расхаживая по бетонным плитам.
 
 Я перенёсся в далёкую Аризонскую пустыню, на сколько хватает глаз тянущуюся во все стороны, на уходящую вдаль ровную как натянутая струна дорогу. Туда, где горячий воздух свистит в ушах и перебирает слипшиеся ресницы. Я еду на машине и музыка заполняет каждый клочок моей вселенной. Кажется, это “Desire”, или “Mama Said”12 - музыка свободы, заставляющая вспомнить отрывки прожитого тобой спектакля. Я еду к цели - туда, где меня ждут и где я - свой, где проснётся моя личность и восторжествует, где меня понимают с полуслова, где любят. Я непременно приеду туда, вопрос только во времени.
 
 Я останавливаюсь в пропахших едой и бензином мотелях ровно тогда, когда солнце начинает краснеть, отражаясь в раскалённой плёнке над землёй. Скоро всё утихнет, ночь накроет эту долину, а завтра сутра я опять отправлюсь прямиком к цели. Быть счастливым - это переживать последние мгновения ожидания перед мечтой, сладостно томясь от течения времени перед встречей с желанным.
 
 А может, счастье - не чувствовать боли? Боли, идущей изнутри, потому как боль внешняя по сравнению с ней - ничто. Тогда я лечу с крыши нарисованного воображением самоговысокогозданиявмире, не заботясь о горьких последствиях, наслаждаясь лишь каждой последующей секундой, каждая из которых теперь - не единица времени больше, потому что по их истечению нельзя ничего изменить - я равномерно двигаюсь к итогу. И вот уже всё ближе становятся огни фар автомобилей, различимы хаотичные яркие вывески, мокрый чёрный асфальт.
 
 Как прекрасна высота! Прекрасна, и в то же время страшна своей самобытностью. Прекрасна тем, что она открывает - то ощущение независимости, возникающее, когда лежащий под ногами мир мелок и обширен. Высота таит в себе могущество и некую уникальность, будоражащую скрытые чувства человека при каждом неловком движении. Мы стремимся к ней, чтобы ощутить себя отличным от всех, задирающих голову вверх, способных только догадываться - что там, в высоте. Мы стремимся к высоте чтобы увидеть то, что она открывает. Не зависимо от того - прекрасные сады под тобой или мрачные переулки, забитые мусорными баками. Мы боимся высоты потому, что она может быть последним, что мы увидим в жизни.
 
 Или счастье - гулять по огромному спящему городу, освещённому луной, понимая, что он принадлежит лишь тебе и идущему рядом любимому человеку - до каждого играющего серебром ручья, до каждого блика на холодном металле, до каждой из тысяч невообразимых теней. Счастье - присутствовать там, где считаешь нужным быть, заниматься тем, для чего рождён. Счастье - это зрение у художника, азарт у игрока. Счастье - огонь в груди, это женщина, которая смотрит тебе в глаза, и ты понимаешь её. Счастье - ожидать желанного. Наконец счастье - это холод тогда, когда изнываешь от жары и зной - когда хочется согреться.
 
 Я стою на причале не двигаясь, всматриваясь сквозь темноту в противоположный берег. Туман рассеялся столь же незаметно, как и начался, и в чёрно-синем не отличимом от воды небе рассыпался звёздный крап светящихся далеко отсюда планет - мы смотрим на них каждую ночь, и не подозреваем, насколько ничтожно мал наш мир, копошащийся всё плотнее и плотнее здесь, на Земле. Ощущаешь себя плавающем в огромном чёрном океане, имя которому - Неизвестная Бесконечность, и с сожалением понимаешь, что не познаешь его никогда. Никогда не измеришь те расстояния, не ощутишь тот огонь и тот холод.
 
 Расстояние - жестокая вещь, потому как сравнительная и подающая разные надежды в разных случаях. Мы находимся друг на расстоянии, и бывает так, что тысяча километров кажется недосягаемой величиной, держащей двух человек в разлуке и служит главной причиной расставания. Мы ходим каждый день на работу, наматываем круги по сотням улиц на транспорте, выезжаем за город на отдых, каждую секунду отмеряем метры… Но не можем преодолеть тысячу километров - настоящую преграду, вставшую стеной между нами и целью. Не можем оторваться от жизни, которая нас держит и не пускает дальше своего невидимого поводка. Если задуматься - каких-то десять часов - и ты приближаешь к себе мечту, сам вершишь свою судьбу и распоряжаешься тем, где нужно быть в данный момент.
 
 Нас держат не километры, не время, которое мы потратим на их прохождение. Нас держит рутина и привязанность нашего существования к догмам общества. Работа, карьера, учёба, обязанности, лень, друзья - всё это оставляет и удерживает нас от того, чтобы мы с твердым убеждением начали преодолевать расстояния к казавшемуся так далёкому, чего мы ждём месяцами и годами, надеясь, что ОНО приблизится к нам самостоятельно. Нас держит привычка жить так, как сложилось, и зачастую развернуться и пойти в другую сторону нам не даёт именно это. Страх перед изменениями, страх перед несвойственными нашей жизни поступками, совершение которых приводит иногда к очень важным результатам.
 
 Единственное, наверное, что даёт нам преодолеть расстояния - сила мысли, сила фантазии и память. Именно эти чувства могут перенести нас туда, где мы мечтаем оказаться, очутиться с тем, кого мы желали увидеть долгое время. Мы можем быть рядом с человеком и чувствовать запах его духов; увидеть, как он изменился за время разлуки, как светится его улыбка, как мелькают искорки в глазах. Может быть так, что люди, окружающие нас повседневно и идущие по жизни бок о бок с нашей, каждый день здоровающиеся с нами за обедом, ведущие разговоры обо всём - далеки от нас, неизвестны, чужды, как бы не были материальны и привычны, в то время как мысли наши с другими - за километры и мили.
 
 Я немного вздрогнул и очнулся от мыслей - зазвенел в тишине колокол на какой-то палубе - будто я глотнул ледяной воды после долгого времени, проведённого под палящим солнцем. На часах приближалось одиннадцать часов и уже было давно темно - осенью ночь приходит намного раньше, нежели прошедшим когда-то летом. Город шумел за спиной, стараясь не тревожить меня здесь, на кажущемся пустынном причале. Я потёр слегка руки и сунул опять их в карманы - от сырости пальцы ужасно замёрзли. Совсем забыл, когда курил последнюю сигарету. Таинственные жалобные гудки судов плыли по тёмной воде, уходя далеко в небо. Я последний раз вдохнул трезвящий воздух, вышедший паром изо рта, задрал ворот свитера, и направился к одинокой машине, оставленной мной поодаль. Я не произнёс здесь ни одного слова, но так много задал себе вопросов, тут же отвечая на них. Я не увидел за всё время ни единой души, даже прошедшей за спиной, тихо шаркая ботинками. Но здесь я был не одинок.
 
 Сев в машину, с рёвом врываюсь обратно в город, всё ещё тая в себе то, что не находит себе места и желает встретиться с ней - той, что далеко или близко от меня, постоянно повторяя: “Где ты, где ты, где ты…”
 
 
21/08/06