Протагонист. Часть 4. Глава 1

Часть 4. Растаявшие.
Глава 1. Кошки не выходят замуж.

 - Ты плохо выглядишь, тогда был намного лучше, полицейский. Она сняла солнечные очки, хотя на улице занимался вечер и в тёмных линзах должно было быть не совсем комфортно.
 
 Я ждал эту женщину здесь около сорока минут, завернувшись в пальто и окунувшись в пространные раздумья, наблюдая за красноватыми листьями, которые тысячами летали и лежали по всему Центральному Парку. Ждал её все те полторы бесконечные недели, оставшиеся теперь сзади, но оказался полностью растерянным и неподготовленным к её появлению. Ждал, потому что она обещала, что найдёт меня, что скажет мне что-то, что я ещё раз посмотрю ей в глаза и спрошу обо всём. Сердце как-то необъяснимо замерло, словно подслушивая наш разговор. Показалось, что наступил какой-то другой, совершенно новый период в жизни, кардинально отличающийся от предыдущих, выполняющий другую функцию и наполняющий мою жизнь новой целью. То, что было день, неделю и месяц назад оказалось чужим, не моим - я следил за этим со стороны - настолько это было иным и точно в другой реальности. Это как будто слез верхний слой кожи после ожога, оставив место новому - молодому, чувствительному и нежному. Та жизнь была без неё: состояла из периода взросления, накопления сил, духовного накопления, и, наконец ожидания. Последний период мимолётен по сравнению с долгой жизнью, но именно он, похоже, открыл мне многое, научил многому, заставил пересмотреть себя, ожидая неизвестно чего и в неизвестно какое время.
 
 В парке сейчас дольно людно, но на скамейках по обе стороны от меня никого не было.
 - Здравствуй, не желаешь присесть?
 - Скамейка холодная.
 - Совсем нет. Она села и, положив ногу на ногу, задумчиво посмотрела на озеро. - Где ты была всё это время?
 - Ты спрашиваешь меня так, как спрашивает недовольный муж пришедшую поздно жену, не зная, что от безысходности она должна работать не поднимая головы чтобы прокормить детей. Я не такая.
 - Я только лишь ждал нашей встречи. Ждал так, что можно было подумать, точно это наваждение, панацея. Эти две недели прошли как во сне, будто я всё это время пил из пустой кружки, испытывая ужасную жажду, надеясь напиться. Но глотал только воздух, не привносящий ничего.
 - Почему ты ждал? - чуть улыбнувшись, дразня, и мельком взглянув на меня, сказала она.
 - А ты разве не знала, что я буду ждать? Мне кажется, что это было в твоих силах.
 
 Ветер гонял верхушки деревьев, мотая их из стороны в сторону, оголяя изредка некрасивые голые ветки с остатками листвы. Лужи после дневного дождя стояли в небольших углублениях и на газонах, покрываясь рябью. Люди быстро пробегали мимо, лишь некоторые останавливались посмотреть на плавающих птиц, постоять на мосту и сфотографироваться
 
 Я посмотрел на неё - она не шелохнулась, безучастно вглядываясь вдаль, в проступающие сквозь деревья дома. Волосы, забранные в хвост, покачивались от порывов ветра. На ней была та же коротенькая куртка с большим воротом, свитер с высокой горловиной. Никакой косметики: только слегка припудрены щёки - я уловил характерный запах. Духов я не чувствовал. Глаза были еле заметно подведены чёрной тушью, но не так аляповато, как обычно красятся на званые вечера, а совсем чуть-чуть и уместно. Её губы дрогнули, словно она произнесла слово неслышно или хотела что-то сказать, но промолчала. Кончик носа покраснел от влажной коварной прохлады.
 - Знала. Но особо не зацикливалась на этом. Ту записку я оставила только для того, чтобы ты знал, что мы ещё встретимся. Кстати, только за то, что ты видел меня такой в ту ночь, тебя следовало бы убить.
 - Но…
 - Для этого мы здесь сейчас, чтобы узнать - почему “но”.
 - Я готов слушать. Но прежде я хочу сказать тебе, что после той ночи со мной что-то произошло. Что-то рухнуло внутри меня, поменялось. Я встал сутра, весь шальной, не знаю что, но мне снился какой-то бред. Я даже поначалу не вспомнил, что было до отключки.
 - А потом ты спохватился и когда никого не нашёл, подумал, почему ты всё ещё жив.
 - Да. Как на самом деле тебя зовут? - я мельком вспомнил, что до сих пор знал только это дурацкое “Нэсс”.
 - Грэйс. Думаю, глупо будет скрывать имя после этой встречи. Так что ты говорил, ты почувствовал?
 - Я почувствовал жар, который открылся и вылетел на свободу, который не давал мне делать дела на работе так, как я делал их всю жизнь. Он не давал мне есть, он не давал мне пить спиртное и спать. Он унимался, только когда я курил и наслаждался скудными отрывками сна до того момента как вздрагивал и просыпался. И что самое главное, что мне сейчас абсолютно наплевать, что про меня подумает девушка, сидящая рядом со мной и выслушивающая этот бред. Потому что желание высказаться у меня больше, чем желание курить сейчас.
 - Всё очень просто. Ты влюбился…
 - В тебя.
 - Нет. Она отвела глаза и глубоко вдохнула. С её лица спала невидимая улыбка. - Нет.
 - Почему?
 - Потому что это было бы просто смешно и невозможно.
 - Тогда почему ты не смеёшься? Это не только смешно, но и странно, ведь так?
 
 Молчание пролетало мимо скамейки и уцепилось за неё, потому что словно ком застрял в моём горле. Были слышны лишь мягкие шаги проходящих людей в теннисных тапочках, кедах, плеск воды и гул улиц неподалёку. Я стал понимать, что абсолютно спокоен. Переживания, бесконечные догадки и вопросы исчезли, окружающий мир отошёл на второй план вместе с пресловутыми чувствами.
 - Это невозможно.
 - Как видишь. Ты сама это сказала.
 - Ты коп, я киллер. Всё. Все точки над “i” расставлены тут же. Здесь нет никаких недоговорок, секретов, страстей и слухов. Всё - противоположность, при которой мы не должны даже видеть друг друга, знать о существовании друг друга, наш удел - ненавидеть друг друга. Твоя работа препятствует моей, и наоборот. - Она нахмурила брови, глядя на меня непонимающим отчуждённым взглядом, каким смотрят на попрошаек, слишком близко подошедших к людям.
 - Но, тем не менее, ты позвонила мне, и я пришёл. Ты потеряла страх.
 - Да, я потеряла страх. От безысходности. И нисколько не надеялась увидеть влюблённого красавчика-полицейского. Я просто должна рассказать всё, если уж начало было положено на крыше. Ты ведь ждал именно этого?
 - Я внимательно слушаю.
 
 Она закурила, нервно покрутив в пальцах зажигалку, сильно грубо вдохнула порцию дыма и со вздохом выпустила обратно.
 - Я убивала. Я много убивала. И все мои жертвы смотрели мне в глаза. И я не находила в них ничего кроме отсутствия жизни, кроме желчи и предсмертной скорби о том, что их существование обрывается так резко, оставляя все радости жизни за спиной. Я смотрела на их лица и у меня не возникало никаких эмоций - ни сожаления, ни страха, ни мести. Я всегда будто наблюдала за неинтересными рыбами в аквариуме - однообразными и скучными. Я убивала и уходила, не оставляя следов. И после этого по ночам боролась с пустотой, заполнявшей меня, лишающей земных переживаний и мыслей. Это ужасное чувство - когда не снятся сны, когда не интересна любовь, когда цель в жизни зависит от сказанного тебе по телефону. Я подолгу лежала в кровати, не хотев знать какое сегодня число какой недели и какого года. Я с дрожью ожидала звонка, когда какой-нибудь голос скажет инструкции к следующему заданию.
 - Ты убивала. Но это ужасно! Это сломает тебя.
 - Ужасно одиночество в большом мире, ужасна скрытность, ужасна безвыходность, ужасно безделье и отсутствие стремлений. Ужасно потерять свободу в свободном же мире, увязнуть в обязанностях, привычках и чужих убеждениях, потерять своё “я”. Всё это высушивает человека изнутри. Ужасна громкая вспышка звука в расслабляющей тишине наконец… но не убийство. Так, как ужасна жизнь убивающего потом, когда от всего этого не остаётся и следа - это случается после провала. Я нисколько не скорблю, и не буду скорбеть по тем, кого я лишила жизни, потому что, как я уже говорила, я не чувствовала по отношению к ним ничего. Иногда я их ненавидела, иногда жалела, но душила в себе это чувство, потому как моё дело этого не терпит. Я ни в коем случае не буду оправдывать свою работу и расхваливать её. Скажу лишь, что она была, есть и будет до тех пор, пока существует ненависть, зависть, ложь и соперничество. И ты занимаешься тем, чем занимаешься, а я - тем, чем я занимаюсь. И заниматься ею буду до тех пор, пока не наступит что-либо изменяющее. Всё очень просто. Мир устроен как нельзя проще и справедливее. Казалось бы. Ты захотел - всегда найдётся тот, кто сделает это.
 
 Солнце заходило за стеклянные холодные стены небоскрёбов и отражалось красным диском в других, озаряя этим светом весь город.
 - Как всё началось, - сказал я.
 - Как известно, всё идёт из детства. У меня это правило тоже нашло применение. Мой отец - богатый человек. И я всегда жила в достатке, однако, как и во многих таких семьях, в нашей была куча проблем. Если можно было назвать живущего в своё удовольствие человека в годах и его дочь, в двенадцать лет лишившуюся матери, - полноценной семьёй.
 
 Мы были счастливы. Я, отец и мать. Хорошие отношения родителей, немного покрывавшиеся тучами из-за скандалов. Но это никого не удивляет, не так ли. Это верно, люди живые и мне иногда маленькой девчонкой было интересно даже наблюдать за их ссорами. Не сказать, что я им была рада - нет. Но эта борьба сторон, бросание доводов друг другу буквально в лицо, едкие фразы и различные психологические приёмчики со стороны матери подогревали интерес тем, что я была уверена в том, что мне это непременно пригодится, когда на меня будет орать мужик, который будет зваться моим мужем. Для меня это было как состязание адвоката и прокурора, как коррида для испанцев. Торжество противоположностей. Но они ссорились недолго и всегда заканчивалось либо тем, что они под вечер смеялись и шутили, либо тем, что мама лежала на коленях у отца и тихонько плакала. А он успокаивал её всеми возможными словами. Потом прибегала я, мигом развеяв состояние тревоги и уныния, с разбегу прыгала на них и в нашем огромном доме опять раздавался смех и благополучие стучалось в двери. Они любили друг друга, я не сомневалась. Я пожелала такой любви себе на рождество и как-то рассказала об этом маме. Она только улыбнулась и сказала, что они - не предел и будет уверена, что моя Любовь будет абсолютной и это будет единственной моей игрушкой, которая не надоест никогда. Для меня это оказалось странным, я не поверила - ведь рано или поздно то огромное количество моих игрушек маленьких и больших, дорогих и очень дорогих - рано или поздно надоедало и отходило на задний план по мере поступления новых. В конце концов они уходили из моей памяти. Но всё же я верила в душе, сидела часто и мечтала: каким будет мой муж. В то время как остальные девчонки играли в кукол и беззаботно говорили о всяких глупостях.
 
 Если он был бы таким, как мой отец, как мне казалось, я была бы счастлива. В то время я уже очень привыкла к хорошей жизни и мечтала не только о её продолжении, но и об улучшении, потому как к этому возрасту знала ещё одно - нет пределу хорошей жизни. Если есть хорошо, значит, может быть ещё лучше.
 
 В компании сверстников я всегда была девочкой властной, независимой и экстравагантной, можно даже сказать с девиантным поведением, правда в хорошем смысле этого слова - я была готова совершить поступок не думая, только будучи лишь уверенной в том, что он нужен кому-то. У меня было в друзьях больше мальчишек, нежели подруг - они меня раздражали своей напыщенностью, глупыми утверждениями и скользкостью характеров в общем. Короче говоря, чем больше проходило времени и чем больше я была связана с друзьями, тем более твёрдым становилось моё место в нашем “маленьком обществе”. Странно, всегда и у всех получается так, что в любое время жизни в любом возрасте смотришь на мир взрослыми глазами и всё кажется серьёзным, большим и настоящим - люди, вещи, твоё отношение к миру и проблемам. А потом, чуть повзрослев, смотришь на младших и думаешь: “Как-то у них всё по-детски, нереально, беззаботно, даже смешно”. А потом вспоминаешь, что ты тогда чувствовал себя “настоящим взрослым” и серьёзно воспринимал всё вокруг.
 
 Я была довольна своей жизнью. Тем, где и в какой семье я родилась, какое место я занимала в этом мире. Я извлекала из своего положения всё, что только могла и считала книжки и фильмы про то, какие несчастные богатые люди - полным бредом, завистью одних другим и неосведомлённостью. Любовь родителей, как я уже говорила, была сильна, но ещё сильнее она была ко мне как к единственной дочери - она объединялась и была направлена целиком на меня. Мой характер и несвойственные моему возрасту интересы не могли их не радовать и давали надежды на то, что в будущем я могу быть ровно тем, кем захочу. Они не обостряли внимание на общеизвестных догмах. Учиться меня не заставляли, но следили - мать была убеждена в том, что мне не обязательно надо быть излишне образованной, но всесторонне развитой и уверенной в своих целях - это точно обязательно. Мы много разговаривали. Я много спрашивала - они по очереди отвечали.
 
 Отец был занят делами почти всегда - даже дома. Он уделял мне всё остальное время. Но ни мать, ни я, толком не могли знать как и какие дела протекают в его деятельности. Возле него всегда крутились богатые и известные люди, приходили к нам в дом и он всегда с удовлетворённостью знакомил всех с нами - его семьёй. Мать не работала и часто занималась разного рода творчеством со мной или самостоятельно, посещала и организовывала выставки, какие-то конференции. В-общем, всё для души и для того, чтобы занять себя тем, что она любила делать. Её увлечённости не знали границ и я не успевала за ними наблюдать.
 
 Однако однажды я узнала, что такое тучи и непонимание в семье. Настоящие свинцовые тучи, кризис, упадок - можно называть это как угодно. Просто однажды мать не пришла домой и я долго сидела в пустом доме около окна и бесцельно наблюдала за двором и текущей вяло улицей в ожидании отца, горя нетерпением узнать у него, где она. Тогда впервые я почувствовала ощущение одиночества в большом уютном мире, таком родном и в секунды ставшим чужим и неинтересным. Может быть, это оттого, что я не привыкла быть на краю внимания, с собой наедине. Вокруг меня было всегда интересно и весело. Время шло очень медленно и тогда я этому очень удивило - всегда не я ждала время - это оно поспевало за мной, рыжеволосой дерзкой девчонкой.
 
 Отец пришёл позднее обычного - и хотя он приходил всегда в разное время, а иногда и вообще все дела вёл из своего кабинета, - это было поздно, потому что солнце летом уже зашло. Но я спросила его прежде всего не об этом, а о том, где мама. Он прижал меня к себе, поцеловал в щёку и сказал, что мама улетела в Испанию на огромную выставку картин. Что там она побудет какое-то время и посмотрит на эту замечательную страну. Потом усадил меня на колени и посмотрел мне в глаза. Если бы я знала в полной мере, что было в них написано. Он весь вечер был молчалив и невыгодно выделялся на фоне моей обычной заведённости. Он просто грузно сидел в холле перед телевизором и не произнёс ни слова. Еда, приготовленная им кое-как, так и осталась стыть на столе перед ним. Он к ней не притронулся. Я сама пошла спать, не в силах больше терпеть эту скуку, окончательно смирившись с тем, что мама поехала без меня в далёкую и жаркую Испанию.
 
 На следующее утро отец был намного живее и после того как дал мне завтрак, умчался по своим делам. Потом пришла горничная, за полдня справилась с уборкой дома и удалилась, оставив продукты в холодильнике - всё как обычно. Впервые так близко подобралась к обыденности и однообразию и поняла, что эти вещи несовместимы со мной. Скука по маме не проходила и оставалось ждать отца. Я уходила гулять с друзьями, приходила. Не обнаружив никого дома в обед, опять уходила и возвращалась часам к пяти. Отца всё не было и не было. Мама тоже не звонила - должна была бы. Она, наверное, тоже очень по мне скучала.
 
 Отец приходил и мы играли с ним в настольные игры, я спрашивала его об Испании и он рассказывал мне о ней и о многих других странах. Его голос был тих и размерен, он часто останавливался и задумывался, будто уходил от меня мысленно. Мне тогда это показалось странным и смешным, поэтому я просто хихикала и тормошила его. Он стал часто запираться в кабинете, объясняя это тем, что появились такие дела, которые требуют секретности и осмысленного отношения к ним.
 
 Так проходили дни и после того как протекла неделя я опять спросила его о маме. Он помолчал и сказал мне:
 - Грэйс, доченька, я хочу сказать тебе одну вещь, но ты должна отнестись к этому с пониманием и по-взрослому. Договорились?
 - Да, сказала я, ощутив внутри себя ощущение чего-то неизвестного интересного и одновременно тревожного.
 - Понимаешь, мамы больше не будет с нами.
 - Как это? Мои глаза только от одной этой фразы без объяснений начали гореть, готовясь прыснуть слезами.
 - Она умерла. Я должен сказать тебе это - ты сильная девочка и… взрослая девочка. Я не могу тебя обманывать.
 
 Мир вокруг меня рухнул, тело стало тяжёлым - я это помню точно - из глаз полились-таки слёзы, всё горело и страх просто обволок меня. Страх не такой, какой я испытывала, когда меня настигали мальчишки в игре в салки или когда я падала с крыши нашего гаража. Страх внутренний, не находящий выхода из меня наружу, распирающий и врезающийся в мозг и кости. Страх от того, что у меня что-то исчезло в жизни, какая-то искра, цель. На самом деле я всё прекрасно поняла и мне не нужно было объяснять - мамы больше не будет. Жизнь не сказка - их я всегда недолюбливала, потому что считала реальность интересней. Теперь я встретилась с ней лицом к лицу. Она оказалась горячей, тяжёлой, и от слёз солёной на вкус.
 - Я не хочу! Мамы больше нет! Мама! Мама! С этими воплями я убежала к себе в комнату, несколько раз спотыкаясь об лестницы и ударяясь об углы столов и стен. Я была вне себя что не смогу всё изменить и сделать по-своему. Смерть неминуема и безвозвратна, она страшна, пуста и бывает разной - это я усвоила в многочисленных разговорах с родителями, из телевизора и от сверстников. Я рыдала сколько было сил, сколько хватало болевшей груди и дыхания - уткнувшись в подушку. Не знаю, сколько я билась в истерике, с силой произвольно сжимая зубы и ревя в голос как раненый зверь, но не помня себя я всё-таки заснула, чувствуя, как силы утекают из меня, не давая возможности больше ни шевелиться, ни думать, ни сопротивляться навалившей тяжести. Тяжести сна.
 
 Я не помню, как я проснулась, и каким было то следующее утро, но всё было искажённым и серым, я не придавала значения ровным счётом ничему материальному. Я открыла глаза и увидела отца, сидящего около моей кровати, закрывшего лицо руками и будто повисшего в этом мрачном тяжёлом мире. Он не пошёл сегодня никуда и остался со мной.
 - Папа.
 
 Он мигом очнулся и посмотрел на меня. Его гладко выбритого лица не было в помине - оно было покрыто щетиной, что видела я очень редко и это всегда ассоциировалось у меня с каким-нибудь скандалом или с теми моментами, когда мы все куда-нибудь уезжали на несколько дней. Мама всегда ругала его за это, в шутку презрительно отстраняясь от него. А мне нравилось.
 - Грэйс, - он прилёг рядом и сильно обнял меня. - Извини, что мне пришлось сказать тебе это, но ты бы страдала всю жизнь, понимаешь. Мне очень жаль, и я чувствую себя не лучше тебя. Бедняжка Грэйс, мы так любили маму. Главное, не отчаивайся. У нас всё будет хорошо.
 
 Я лежала, сильно зажмурив глаза, слушая словно заклинание гулкие слова отца и старалась не думать ни о чём, первый раз в жизни поняла, что лучше бы это был сон - после них ты просыпаешься и идёшь завтракать. И всё отлично. Но тогда это было не так - я слишком много поняла об этой жизни в те дни.
 
 Мы продолжали жить так, как живут оставшиеся без чего-то очень ценного люди - сухо, мрачно, лишь изредка создавая иллюзию счастья и смеха в нашем доме. Отец нанял нескольких преподавателей, которые кроме школы занимались со мной интересующими меня вещами. Я относилась к ним настолько равнодушно, что даже удивлялась себе в этом умении. Но они просто выполняли свою работу. Отец стал изредка приходить пьяным. Немного, но я уже к тому времени научилась определять это состояние и чувствовала его на расстоянии.
 
 Месяцы шли как один, года тоже и однажды я услышала то, что обычно называют секретом или даже более - страшной тайной.
 
 Однажды отец по обыкновению закрылся в кабинете, но я решила от безделья послушать, о чём он говорит по телефону - запретное притягивает всех - это не отговорка, а факт сущности человека, и тогда я тоже об этом знала. “…Я никогда не прощу себе этого”, - услышала я сквозь немного приоткрытую дверь конец фразы, с которой он тихо повесил трубку, вздохнул, посидел недвижимо и вышел из кабинета. Около двери меня уже не было.
 
 Я начала постоянно думать, о чём он мог говорить - эта фраза могла относиться ко многому, произошедшему за последние два года, но из моей головы всё это время не уходила только смерть мамы. Она просто иногда затихала, прижималась памятью, но непременно обострялась вновь. Отцу я ничего не сказала и даже виду не подала, но во мне стали проявляться зачатки некой слежки за ним и его действиями - абсолютно подсознательно и неуправляемо. Я лазила по всем его вещам, которые были доступны мне и находились в открытом доступе - паспорт, портфель, карманы пиджака и пальто. Потихоньку это становилось моим развлечением и навязчивой идеей. Я искала что-то тайное, желая думать, что оно есть и непременно будет мне доступно. Так было всегда и со всем.
 
 И оно нашлось. И оказалось таким же прямолинейным и направленным прямо в сердце, колоссальной силы ударом, способным нанести раны психике и вере вмиг. Это было простое сообщение на автоответчике, который стоял в кабинете отца и о существовании которого я даже не знала - мне это было за ненадобностью - когда в нашей семье было всё меня не интересовало ровным счётом ничего из того, что было связано с делами папы.
 
 Безделье - предатель и двигатель. Оно движет к действию оттого, что невыносимо. Оно способно разжечь интерес ко всему. С ним всегда много времени и поэтому цель достигается качественно, размеренно и тактично. Именно от безделья я нашла ключ от кабинета и проникла в святая святых - оказавшуюся простым кабинетом с кучей бумаг, компьютером и однообразными папками и полками. На столе стояли подставки с многочисленными канцелярскими принадлежностями и тот самый телефон с ярко мигающей вызывающе лампочкой, так и манящей только к себе. Я нажала кнопку. “У вас одно входящее сообщение”, - произнёс динамик, и после длинного сигнала послышалось шуршание и незнакомый голос какой-то женщины.
 
 “Я не прощу тебе того, что ты сделал со мной. Слышишь? Ты, верно, сейчас всё слышишь. Назад уже ничего не вернёшь, да я и не стану больше от тебя ничего принимать - ни слов, ни исправления ошибок. Ты ещё пожалеешь об этом. Вспомни, что ты сделал со своей женой. Только ты и я об этом знаем. И в этом твоё слабое место. Со мной так поступить не получится. Ты ещё пожалеешь”. И опять длинный мерзкий гудок, заставивший содрогнуться меня тогда и очнуться от накатившего шока.
 
 С этого момента я возненавидела отца, я продолжала играть с ним в его игры по иллюзиям спокойного мира, беседовать о чём-то. И, похоже, он даже не подозревал, насколько далёк и чужд он мне стал за несколько секунд в его кабинете. Не только чужд - но врагом. Я всё поняла тогда, всё решила для себя, и мне не надо было вдаваться в подробности, чтобы составить мнение, как всегда жёсткое и неприступное - он был замешан в УБИЙСТВЕ мамы! Он с каждым днём тонул, уходил от меня в ту непроглядную пропасть, отделяющую наши отношения. Но пропасть, прикрытую прозрачной солнечной водой. Пропасть, существующую только для меня. Он же только радовался, видев меня часто весёлой и вернувшейся к своим интересам. Тайны имеют обыкновение раскрываться - либо самостоятельно, либо принуждённо. Ясно лишь одно: либо тайна существует какое-то время, либо она существует в скрытой форме - о ней знают все, но свою осведомлённость не разглашают. Это вдвойне сложно, тяжело и жестоко. Люди продолжают играть в театре, надевая по необходимости нужные маски. Но она всегда будет раскрыта, сколько бы лет не прошло со времени её рождения и сколько бы событий не произошло за это время - она всегда буде раскрыта и чем позже, тем тяжелее будут последствия, потому что люди, замешанные в этом, взрослеют и обзаводятся какими-то своими устойчивыми принципами, обидами, правдами и неправдами.
 
 Война началась с того момента, когда во мне проснулось желание к чему-то жёсткому, страшному и неоднозначному. Я начала ходить в секцию по стрельбе, где старый офицер Нортон занялся моим обучением, став в каком-то смысле ближе отца. В конце концов я добилась своей цели и к шестнадцати годам великолепно стреляла из довольно серьёзных видов оружия, включая и снайперские винтовки разных калибров, к которым Нортон допустил меня в самом конце обучения.
 
 Я начала слушать депрессивную и тяжёлую музыку, всем своим существованием направленную на отрицание чего-то неизвестного в обычной жизни. Я часто напивалась с друзьями - не сильно - и придя домой начинала пороть всякую глупость по поводу того, какой я видела современную жизнь, пугая отца до смерти своими убеждениями. Но вскоре мне эта жизнь надоела - я поняла, что увлечение ею было не более чем обычным протестом, желанием показать свою полярность и отвязанность, независимость. Я была создана для более высоких людей, целей и жизни. К тому моменту я поняла, что отцу места в ней не отведено.
 
 Но в это время - время внутреннего переворота - я уже успела познакомиться с Пэстриксом в одном из рок-клубов. Мне, кажется, было около восемнадцати.
 
 Она замолчала и глубоко вздохнула, выпустив пар с дымом изо рта.
 - Как зовут твоего отца?
 - Фредерик Моррис.
 Над городом незаметно опустилась ночь, парк замер в ожидании её голоса, под ногами валялась куча окурков - её и моих. В руках - ещё по одному. Мы сидели очень близко друг к другу, и я обнял её, чувствуя её хрупкое плечо. Она немного дрожала, я тоже - ведь ночи осенью в этом городе коварны. Она закрыла глаза и прислонилась плечом ко мне. Луна обдала всё вокруг тусклым светом. Мы молчали. Каждый думал о своём.

24/08/06