Часть 4. Глава 2

Часть 4.
Глава 2. Над сердцем “Мустанга”.

 За те три дня, что я не видел Грэйс, я успел безнадёжно простудиться, по-настоящему полюбить ночь во всех её проявлениях и ещё глубже погрузиться в раздумья об этой женщине. Она просто не давала покоя мне после нашей встречи в парке, начиная с того момента, как она исчезла в темноте полуголых деревьев, а я направился в свою сторону в поисках оставленной где-то рядом машины. Мы больше не произнесли не слова. Я успокоился тогда, но лишь на ночь. Следующий день дал мне понять, что я уже готов пожертвовать работой и временем ради того, чтобы окончательно понять её. Поэтому я заболел и взял кратковременный отпуск, даже если мне это стоило выдержать отличный мозговой и психологический штурм со стороны Уинсли. Я не представлял, как я буду дальше поступать с этим делом о заказном убийстве, если я в который раз встречаюсь уже с исполнителем и хочу этого всё больше и больше. Я безоглядно следую за моим разумом, который ломает всё на своём пути, а потом только, оглянувшись, осмотрит и осознает все свои ошибки и поломки. Но будет уже поздно. Можно, конечно, просто сидеть и долго думать над тем, какие варианты горьких неудач и последствий постигнут меня в тот или иной момент развития следующей истории. Но это не для меня. Нужно видеть всё с минимальной окраской, всё в первозданном виде, а потом уже справляться с последствиями, какими бы они горькими не были. Я поступаю так, как поступаю. Мне хочется докопаться до истины любым путём, а затем я разберусь с остальным. Непременно разберусь. Жизнь бросает мне вызов и я принимаю его. Какая моя движущая сила? Любовь? Желание? Упорство? Всё вместе.
 
 Фредерик Моррис. Кто он? Его имя она произнесла на крыше в ту ночь, это же имя она произнесла в парке, но только теперь в качестве своего отца. Похоже, что Грэйс разорвала с ним все отношения и уже давно не знает о его делах так, как должна бы знать его родная дочь. Пэстрикс. Какую роль он сыграл в её жизни - она сказала только о том, что она встретила его в клубе в тот тяжёлый период противостояния в её жизни. Одно только присутствие его в этой истории не ставит её в разряд обыкновенных и чистых, и хотя конкретного подтверждения его тёмной натуры я пока не встретил, мнение складывается зачастую независимо оттого, что видишь, а из других источников и много, много ранее.
 
 Когда она позвонила мне вновь и сказала о месте и времени встречи - три часа ночи, на одной из тихих улиц в Гринпоинте, что на другом берегу Восточной реки, - я не удивился теперь, но был немного конфужен, нисколько не показав этого, а лишь сухо подтвердив своё согласие. Разговор вышел короткий. Вообще я стал удивляться тому, что многие вещи стали в большей степени не волновать меня, по поводу которых можно было раньше вполне устроить небольшую панику. Я не знал, каким образом она вычислила номер моего мобильного, хотя, если подумать, что за ней стоят такие люди как Пэстрикс… Если так, то стоит ли доверять ей? Любить - да, доверять - не знаю. Но хочется. Я не знал, как выглядит моё откровенное жульничество на работе - я показываю, будто дело идёт, расследованием занимаются многие люди и специалисты, в то время как я, проще говоря, препятствую его раскрытию, всеми силами стараясь замедлить его продвижение и увести следы. Не знаю, как это у меня получается, но подозрений это пока не вызвало. Но кто знает, что творится в голове у Роберта Уинсли - он сотрёт в порошок, если узнает то, о чём я сам только что себе наговорил. Ведь всё, что я уже сделал при хорошем упорстве и желании может потянуть на… АРЕСТ! За пособничество. Это так, но мне лучше об этом не думать. Иначе это вкупе с ангиной просто взорвёт меня.
 
 Я приехал немногим ранее договорённого времени и остановился в темноте, заглушив клокотание своего старого мускулистого “Мустанга” 1970 года, от этого никак не ставшего развалюхой: заботливое и любвеобильное обращение к нему в детстве сказались в современной старости безотказной работой и ещё привлекающими взгляды блестящими красными боками.
 
 Город утоп в темноте и лишь светофоры чётко переключались с красного света на зелёный и обратно, отражаясь длинными размытыми полосами в мокром асфальте. Жёлтые листья, прилетевшие сюда с ближайших деревьев, прилипли к дорогам и тротуарам и пестрели жёлто-красными огнями в темноте. Где-то наверху завывал ветер, врываясь в окна и обволакивая крыши домов холодным дыханием, предвещающим зиму. В конце улицы был виден участок набережной, открывающей вид на противоположный светящийся берег. Где-то здесь, совсем рядом - может, под моей машиной, - притаилась тишина. Беззвучно сопящие тёмные квартиры смотрели на меня со всех сторон. Сзади, в глубине района прошумела машина мусорщиков и утихла. По небу плыли серые облака, таящие в себе какую-то тяжесть, то и дело проседающую над городом и оттого становившуюся более чёрной. Глаза закрывались. Но я знаю, что это от безделья, от спокойствия. Я не должен спать сейчас, да мне и не хочется, на самом деле. Хочется выпить кофе, хочется выйти и вдохнуть пьянящего ночного воздуха, хочется громко включить музыку, хочется невозможное и запретное. И так всегда. Меня почему-то не оставляла сумасшедшая мысль о том, что возможное участие отца Грэйс в этом убийстве способно внести трудности и непонятные развилки. Меня даже не волновала её связь с Пэстриксом - она всё же была, но на какой стадии и в каком виде - я не знал. Мне было абсолютно безразлично то, как я выйду из этой ситуации образовавшейся незаметно вокруг меня двойственности. Меня всё это не интересовало так, как она, как то секретное в ней, одновременно отвергающее всё и в то же время молящее о помощи, неизвестно откуда и когда возникшее. Неизвестно, куда нас это приведёт. Я привык во всём видеть примерный результат, возможные варианты успеха и окончания работы, но тут… Вероятно, всё надо пустить на самотёк.
 
 Она пришла так, как приходят живые видения из снов. Как приходят гениальные мысли в голову - незаметно и тихо, неслышной поступью. Она пришла так, как врывается ветер в открытую дверь - невидимкой, обретшей вдруг силу, как навещают духи умалишённого.
 
 Грэйс шла по полуосвещённой улице, еле заметная, то появляясь под огнями тусклых фонарей, то опять ныряя во тьму и сливаясь с ней. Руки в кармане куртки, волосы забраны в пучок, как всегда. Я посмотрел на часы - она явилась вовремя. Как я и предполагал.
 - Привет.
 - Привет. Я скучал эти дни.
 - Ты врёшь сам себе, Дэйв.
 - Я хочу тебе помочь. И не говори, что тебе это не нужно.
 - Ты не знаешь, в чём именно.
 - У нас много времени. Люди на улицах будут появляться ещё нескоро. Мы одни в огромном городе, всем наплевать на меня и тебя.
 - Да, мне нужна помощь. Мне нужен тот, кто меня выслушает и освободит…
 - От чего.
 - От кого. От Пэстрикса, от моего отца, от мыслей и действий, которые загоняют меня всё дальше, ближе к краю пропасти, готовой с радостью поглотить меня. Она встала около машины, прислонилась спиной к тёмному металлу и посмотрела себе под ноги. - От моего дела, наконец. Пусть оно будет без меня, пусть люди убивают друг друга без меня - это мужская работа.
 - Но ты убивала и продолжаешь убивать. Я встал напротив и уставился прямо в её глаза. Она тоже.
 - Да, я убивала и сделаю это ещё и ещё раз безо всяких чувств. И это не значит, что я балдею от этого! Просто я делаю то, что в данный момент заставляет делать меня моё положение. И вообще, мы живём в те времена, когда наёмные убийцы становятся кумирами миллионов людей13.
 - Нет. Ты, и только ты являешься тем самым толкающим фактором в этом деле. Ты просто себя сейчас оправдываешь! Мои слова прокатились по пустой улице и мне показалось от этого, что они были сказаны громче, нежели я хотел бы слышать.
 - Может быть, я уже не знаю, - тихим голосом сказала она и опустила взгляд, рассматривая шероховатый мокрый асфальт.
 
 Мы все убиваем друг друга ежедневно и всеми возможными способами. Ты думаешь, что чувствуют люди, когда вдруг их самолёт срывается и летит вниз, безотказно теряя высоту и вдавливая их в кресла, когда пилоты начинают суматошно орать и крики пассажиров сводят с ума, когда все знают, что обязательно погибнут; когда вся жизнь встаёт перед глазами и слёзы безысходности вырываются из обречённых глаз? Что они умирают? Нет - что их убивают. Убивают не менее жестоко, чем во времена фашизма со всеми их изощрёнными способами. Да что там - более жестоко! Ведь они умирают в свободном и богатом мире, в котором, казалось бы, возможно всё и существует столько благ, что не задумываешься о настоящей несправедливости жизни. Они погибают от рук тех, чьего лица не видно, от рук тех, кто будет строить сожалеющие гримасы и закатывать эпатажные трауры. Они умирают от случая, от коллективного сознания и ошибок совершенно незнакомых им людей. Они погибают без орудия убийства, без пресловутых ножей, пистолетов и ракет. А как, может быть, они хотели бы выбрать именно эти способы! Они бы хотели умереть потом. Кто-то из них хотел встретить любимого ребёнка в ближайшем аэропорту, кто-то хотел купить квартиру своей мечты буквально завтра… Это ли не напрасная смерть? Не о таком ли способе ухода из жизни нам стоит думать. Да, жизнь несправедлива и полна досад и поражений, но всем нам хочется в ней присутствовать. Мы цокаем языками, со страхом наблюдая за такими событиями по телевизору, но не знаем ровным счётом ничего насчёт того, сколько людей выпустило дух на дорогах за нашим окном в эту минуту. Почему наши представления о смерти так прямолинейны, так надиктованно ограниченны. Мы видим то, что интересно. Интересно через страх и отвращение. Эти низменные желания в людях были ещё во времена Древнего Рима. Да что там - раньше!
 
 Мы живём во времена, когда человечество со скоростью падает вниз. Причём сами себе мы удлиняем падение, дабы больнее упасть и растянуть удовольствие. Люди готовы убить человека за то, что он не дал им прикурить или сказал пару грубых слов, проходя мимо. А потом с виноватой рожей они сидят за решёткой и бормочут себе под нос, что они больше так не будут, что они не отдавали отчёта своим действиям. Но они будут говорить, будут есть и пить, будут смотреть на хмурые, но всё же тучи и чего-то ждать, жить дальше. ОНИВСЁЖЕБУДУТЖИТЬ, чёрт побери!!!
 
 Она внезапно замолчала, еле заметно, но тяжело дыша, стоя посередине дороги и смотря на меня недоумевающими глазами. Только сейчас, когда тишина безлюдного квартала опять заняла место, я понял, насколько горяч и громогласен был порыв её мысли. Она махала руками и выкрикивала жёстко фразы как заправский оратор коммунистического государства, как разъярённая раненная тигрица защищает своё жилище, не обращая внимание на кровоточащие раны. Она выпускала на свободу ту рыжую девчонку, уснувшую и смирившуюся со всем давным-давно, отдав свои догмы и мнения тем, кто мог распорядиться ими по своей воле. Она вырывалась на свободу с желанием того, чтобы её услышали, во что бы то ни стало, выслушали её резонансное и жёсткое мнение. Я стал понимать, кем она была и кто она на самом деле. Мне показалось даже в какой-то момент, что сейчас зажжётся свет в окнах и на нас посыплется ругань по поводу нашего бредового шума. Я слушал как заворожённый, как одёрнутый чем-то неожиданным и разоблачающим.
 
 Ты спросишь, откуда во мне это. Не знаю, откуда, да и не суждено нам знать. Точно знаю, что это было во мне всегда и в последние годы так тщательно душилось всеми, чахло. Я думала и действовала отлично от всех и никогда не жалела о своих, пусть даже резких и выходящих за рамки суждениях. И вообще, кто делает эти рамки, кто диктует нам наши мысли и принципы? Ты спросишь, жалко ли мне людей. Жалеть? Низкое и эгоистичное чувство. Мы не имеем право жалеть, мы должны препятствовать тому, чтобы дорогих и вообще имеющих к нам отношение людей кто-то смел жалеть. Испытывать жалость - унижение. У меня сердце сжимается и закипает, когда я вижу мелочные случайности, играющие злую шутку. У меня горит грудь и прошибает озноб от вида людей, лишённых наслаждаться жизнью и следовать с горящими глазами своей цели, пусть даже не такой благой, какой нам всем хотелось бы. Я сожалею о том, что вижу потерявших дорогое людей и не в силах им помочь, я вижу томные тусклые глаза и не могу растормошить их, я вижу потерянных и сбившихся с пути детей и не собираюсь помогать им. Почему? Потому что жизнь - экскурсия. И мы все в ней - лишь посетители. Не давай что-то, пока не попросят и бери то, что предлагают - вот основное правило, благодаря которому в нашей жизни не должно возникать никаких перевесов в ту или иную сторону. Я не понимаю нашей гуманности, повсеместно развитой в нашем мире. Она меня бесит, потому что напоминает не более чем роль в театре с маской, которую так легко сорвать, но в то же время - в которую веришь безоговорочно. Я не сторонник гуманности, тем более мнимой. Если человеку суждено умереть, даже посредством другого. Лишь бы только это не была глупая и бессмысленная смерть. Пусть она будет наказанием, заслуженным наказанием, но не беспричинная, не пустая.
 
 Зачем мы жалеем детей, которые с раннего возраста начинают воровать и даже убивать? Я знаю такие случаи. Я, наверно, слишком много повидала ужасного в этой жизни. Наше общество старается их исправить, подарить им недостающую, казалось бы любовь, внедрить их в наше общество, а потом мы с ужасом смотрим на сводки об очередном маньяке, истребившем половину населявших упавший самолёт людей медленно, но ещё более безрассуднее и необъяснимее. Не это ли ужасно - смерть от того, кто рос на твоих глазах, выращенного заботливым обществом волчонка, в глазах которого с самого рождения чувствовался холодок и ненависть, потому как родители его не отдавали себе отчёта в пьяном бреду, передавая будущему отпрыску свою гнилую кровь. Мы надеемся, что из таких детей вырастет что-то нужное обществу, что-то полезное, но в итоге оказывается не так.
 
 Ты часто видел глаза душевнобольных? Ты часто видел выражение лица тех, кто является инвалидом на голову с рождения! Их страшные гримасы режут сердце заживо, их неестественные позы и скрюченные конечности ужасают, их необъяснимо искажённая улыбка выражает только лишь ужасное внутренне состояние и неспособность адекватно воспринимать мир. Да, их “жалко”, хочется им посочувствовать, хочется представить нашу жизнь без таких людей, хочется того, чтобы они вдруг вылечились и стали нормальными. Но кто мне сможет ответить на простой вопрос: “Зачем они существуют в нашей жизни и доживают до старости?” зачем им нужна наша ничтожная милость и добродетель, наша жалость и гуманность. Они сами хотят умереть, только не быть для всех нас посмешищем, объектом для косых взглядов и разговоров. Мы жестоки и под жалостью скрывается интерес. Интерес, с которым мы смотрим на них и удивляемся отличию этих людей от нас. Никто ведь не залез в их голову и не рассмотрел те ужасы, что в них творятся, никто не знает, какие им снятся сны и что они видят перед собой своими отражающими боль глазами. Они не смогут сказать нам - “убей меня, уничтожь, избавь меня от этого вечного, тянущегося всю жизнь проклятия”. Мы не можем избавить их от этого - наша гуманность переходит все рамки и становится неотличимой от издевательства. Мы будем осуждать военного офицера, убившего мирного жителя в Ираке - будущего террориста. Мы лучше засудим его до конца жизни, но по-прежнему будем терпеть “ненужных людей” в нашем мире, ссылаясь на невозможность совершить грех. Почему? Потому что первый случай на всю страну покажет какие мы хорошие, и отнявший жизнь офицер получит по заслугам, а во втором случае… Во втором случае эти инвалиды просто живут в своих тихих закоулках своего тесного мира, постепенно сгнивая изнутри, бессознательно умоляя о конце. Поэтому пусть не говорят мне, что человек не имеет право отнимать жизни - имеет, только не все подряд и не во всех случаях. Имеет, потому что плевать я хотела на церковь и их слюнявые предубеждения!
 
 Каково моё решение? Уничтожать. Пусть это жестоко, но это жестокость чистая, обоснованная и открытая, без сладкой завесы и слюней. Уничтожать, как уничтожают дикие звери неудачных отпрысков, не давая им портить жизнь остальному потомству. Уничтожать, узнав только о корнях. Ненужные люди вдвойне усложняют нашу загаженную жизнь теми проблемами, века назад на которых особо никто не заострял внимание - всё решалось нещадно и жёстко. Поэтому не говори мне, насколько страшна и бессердечна моя работа. Она съела меня почти заживо, но я не считаю её ужаснее того, что временами творится в нашей жизни. Это - капля в море. Что-то произойдёт во мне, я уверена, что я расстанусь с этим делом - у меня вся жизнь впереди, - хотя бы потому, чтобы создать противоречие самой себе и тем, кому это всё нужно. Мне неприятно это делать, Дэйв, я не настолько страшна изнутри, как тебе могло показаться, но я никогда не покаюсь в том, что я сделала. Они всё равно были не жильцы в этом мире. Если брать это относительно их существования, то в данное время их всё равно не было бы в живых. Даже если я сейчас с тремя детьми жила бы в солнечной Калифорнии и каждый день ждала дома своего мужа, накрывая уютный вечерний стол.
 - И ты не сожалеешь о том, как прожила последние года?
 
 Тишина смешалась с мягким светом фонарей вокруг нас. Она устала говорить - ей стоило это многого. Сейчас она резко вынула из пачки сигарету и поспешно закурила, изо всех сил стараясь успокоиться после того урагана, который только что бушевал внутри неё. Она присела на капот притихшей машины и стала вглядываться сквозь длинную улицу и перекрёстки на мутные огни вдали, контрастирующие живостью на фоне шокирующего спокойствия, находившегося вокруг нас сейчас. В плотных чёрных переулках кричали кошки, и гремело изредка что-то металлическое. С крыш, с силой ударяясь о тротуар, стекали остатки небесной воды, превращаясь в бесконечный архипелаг отражающих свет лужиц.
 - Да, я прожила бы жизнь по-другому, если был бы хоть кто-то, кто помог в то время, когда маленькая девочка с чистым ещё сознанием осталась одна в этом полном достатка, но пресном от потери мире. Да, я прожила бы жизнь по-другому, сумев вернуть маму. Но что есть по-твоему сожаление?
 
 Когда ты опаздываешь на работу и часами стоишь в пробке - это не сожаление. Это мелкая неудача. Когда ты теряешь бумажник с деньгами - это не сожаление. Это досада, над которой потом посмеются вместе с тобой твои друзья. Даже когда тебя выгоняют с работы - это несправедливость и война внутри тебя или ещё чёрт знает что, но только не сожаление. Потому что у тебя есть всё, что было до этой секунды и ты продолжишь жить и крутиться дальше. Поверь, это понятие гораздо более горькое, чем о нём думают люди. Оно ломает жизнь тогда, когда причины на это нет. И сестра сожалению - отчаяние. Только приходит оно чуть позже.
 
 Когда молодой человек, идущий ввысь по жизни, попадает вдруг в аварию и на всю дальнейшую жизнь становится инвалидом, причём не физическим - с этим можно успешно жить, - а духовным или моральным - это сожаление. Сожаление - это когда ощущаешь чисто физическую боль, кажущуюся вечностью, неизвестно откуда возникшую и куда приводящую. Ясно одно - с ней жизнь тянется в разы дольше, но не лучше. Тогда и приходит отчаяние. Причём очень резко и отчётливо, как приходят дети со школы и врываются в двери дома. Сожаление - отказ печени у непьющего человека, в то время как бродяги-пьянчуги загибаются только лишь от холода. Когда кто-то усилием воли, усилием мысли и всеми своими поступками всю жизнь твёрдо идёт к своей светлой мечте и в момент, когда доходит до неё и она протягивает ему руку - ломается и остывает. От чего? От боязни, от предостережений и прочих духов противоречий, которые заполняют наши головы. - Она выдохнула, и густой дым на секунды отбросил причудливую плывущую тень на её лицо. - Мы задаём себе вопросы: “Смогу ли я? Должен ли я? Достоин ли я?” и тут же чувствуем, как что-то проваливается внутри нас в бездну
 - Весом в двадцать один грамм?
 - Наверное. Что-то обесцвечивается. Видимо, натура человека такая - зачастую бояться собственных достижений.
 - Да, Грэйс, будь уверена - я знаю, что такое сожаление. Я потерял семью восемь лет назад - жену и маленькую дочь.
 - Как это случилось? Восемь лет назад?- Грэйс внимательно посмотрела на меня, нахмурив брови, молча ища что-то в моём выражении лица.
 - Кто-то ворвался в мой дом и беспричинно для меня перевернул всё в нём, безжалостно расправившись с семьёй. Я так и не узнал истины и, самое главное, причины.
 - Где ты жил тогда?
 - Нью-Рочелл14. Я переехал оттуда сразу же - сюда, в Нью-Йорк. Дом долго был оцеплен полицией, искавшей что-либо, потом также долго продавался, пустуя.
 - Может, расскажешь, как это произошло?
 - Это было в апреле, кажется… Нет, я не хочу об этом говорить. Пока. Это тяжело. Извини.
 
 Мы молчали. Ветер тянул мне в правый висок, беспорядочно неприятно колыхая волосы. Ночь выдалась тёплой, но от этого ветерка не самой приятной, к тому же заполненной такими тяжёлыми разговорами, почти кричащей от переполняющих эмоций Грэйс и теми правдами, что я выслушал. Ей было наплевать на то, как нелепо и вызывающе она выглядела - стоящая или расхаживающая туда-сюда по пустой улице, выкрикивающая безумные на первый взгляд суждения слушающему её спокойно человеку, стоявшему возле “Мустанга”. Она высказывалась. Она давно хотела сказать всё. Теперь мы молчали. Предрассветное время начало оборачиваться пронизывающим холодом, но нам он был безразличен. Мы не замечали его в темноте этой длинной узкой улицы, где были только глубинные шорохи, жавшиеся к обочине оставленные тёмные авто и летящие обрывки газет и тонких безжизненных листьев.
 
 Я поцеловал её. Как целует теплый ветер поверхность раскалённого песка где-то далеко отсюда, как целует яркий свет кромешную тьму в момент озарения, как целует луна серые облака, уныло текущие под ней. И только её каштановые волосы застили мне глаза, только металлический капот обжигал нам руки затаившейся прохладой, а свет от мигающих вдали светофоров всё также поблёскивал в мокром асфальте под нами. Я чувствовал её лёгкое дыхание, не остывшее ещё от тех мыслей, что вышли сегодня на свободу. Я слышал стук её сердца и жадно вздымающуюся грудь, я слышал скрип моей кожаной куртки от беспорядочно сжимающих её рук.
 Я почти понял её.

29/08/2006