Часть 4. Глава 3

Часть 4.
Глава 3. Миллион на лучшую жизнь.

 В небе живёт душ.
 
 Где-то осень: в каком-то городе, на какой-то улице… Медленно летит толпа листьев-бумажек. Заеденные дождём ботинки осторожно опускаются в мутную, неспокойную от капель дождя лужу. Асфальт забыл про сухость, шероховатые подметания; на серую воду больно смотреть, вспоминая про лето. Заморосил вечный дождь - его не было минут двадцать. По дорогам ручьи пресной воды прокладывают путь к канализационным решёткам. Постоянный гул несёт с собой надоевшую свежесть и лёгкую пригибистость местных деревьев.
 
 Идёт прохожий, хлюпающий носом и то и дело смахивающий со лба воду. Блестящая от влаги куртка его откинулась назад вопреки усмиряющим её рукам.
 
 Где-то рыдает город со своими отпрысками, со своими помойками, неизвестно сколькими этажами, кошками; город рыдает тысячами запотевших очков, растворёнными в темноте окнами. Дождь напугал пса брызгами из-под неизвестных колёс. Капли убили крыши уличных лотков своей кропотью, парализовали у птиц крылья, забрызгали брови, запаршивели стены и железные лестницы. Дома изгоняют налёгший на них туман через водосток. Взрываются гейзерами капли о помосты, о подоконники, о руки. Дождя не видно - в него нужно верить. Влажность режет глаза, заплакивает улицы. Каскадом с мостов прыгают ручьи…
 
 В асфальтовые сети напросились сумерки, и водители врубили свет на железных авто - они тут же обнаружили сырость, царящую на дорогах. На какой-то улице проснулся кашель. Луна размножилась и появилась во всех мокрых поверхностях, бросилась во все глаза. Фонари разрывают в клочья темноту треугольным светом. На лице капли, в кармане влажность, как и в мыслях. Ветер оседлал головы пешеходов и заморосил их головные уборы невидимой водой. Тела их затянуты в ремни, волосы под кепами прилизаны и беспорядочны. Товары, смеясь над людьми, мутнеют в витринах-щитах, грея друг друга разнообразными боками. Кому-то попала соринка в глаз и он, остановившись, стал отчаянно тереть его, забыв о налезающих на морщины лба очки. Люди забиваются в остановки, вталкиваются в транспорт и возвращаются в свои сухие углы.
 
 Хочется съесть лимон…
 
 На чьей-то улице возникло хмыканье и хлюпанье, перешедшее во что-то похожее на незаводящуюся машину. Сиплые голоса тут же подхватили чужие глотки, вызывая всё большую жалость у дождя и мокрых, прибитых к основанию города бумаг, грязью, пустой водой и наглыми подошвами. Людям раздирает щёки от чихания, они беспомощны от этого. Луна же вечно бесстрастна и командует домами и лужами. В этих ровных пластинах отражается вся суть дождя и рябого города.
 
 Шмыганье не прекращалось нигде, а особенно в этом дворике, одном из тысяч, где темнеет намного раньше.
 Кто-то бухает дождём…
 Кто-то живёт сумерками.
 Кто-то живёт стандартом, кто-то уже не живёт, не вглядывается в эти красивейшие свежие струи дождя небесной температуры, с безжалостностью колотящие дороги и разнообразные плечи.
 
 Двор - а окна рычат и дрожат от промозглости холода; окна черны и темны, хранят в себе пустоту и неизвестно какие рожи, неизвестно во что закутанные…
 
 Томас, бродяга, существует здесь долго, сколько ещё пробудет - как жизнь скажет, сколько отпустит ещё раз увидеть эти не предвещающие ничего капли, сколько отведёт времени на вечную простуду, на мысли, на память, на вечный пассивный сон.
 
 Двор - а лужи целы, густота темна и белки глаз унылы до тяжести. Они смотрят на совершающуюся каждую секунду жизнь: на спотыкания о скользкий асфальт ног, на подражание светофорам, на полуночное сопение квартирной тишины, на тёмные и разнообразно-странные балконы, на высоту и страхи, на отряхивающих лапы кошкастиков, промокающие в рейсах автобусы, на себя…
 
 Томас высунулся в дырку окна - засёк тишину и, подышав остатками отсыревшего дня, вышел на самодельный балкон-плиту без перил. Через минуту ничего не изменилось - только закрылись глаза, вмиг забрызганные объёмными каплями. За стеной в квадратном помещении с квадратами света на стенах кто-то убийственно чихнул и, будто почувствовав себя крайне бесполезным, заснул с убывающим к тишине сапом, закутав полбашки в тёплую толстую, не держащую форму куртку-китель. Томас, моргнув, положил руки на остывшие за сейчас перила из выщербленного вонючего сплава. Он посмотрел наверх и по лбу потекла, раздражая, капля местной влажности - частичка города.
 
 В это время одетая в пиджак, мокрая спина спустилась по лестнице в пропахшую чем-то особенным подземку и пропала там, переплетаясь с рельсами и суровыми плечами других. Ветер танцует с листьями ночной вальс, кружа их, мокрых, над головами взбалмошных прохожих, над каркасами антенн, над тёмными балконами, стремя их к полутёмной луне и платиновым облакам.
 
 Они засыпают в душе и пьют безкофеиновый…
 
 Томас видел как идут люди, как они болтают, как они смотрят в его сторону, в его двор, в его глаза и не видят его, не желают видеть его; видел он тяжёлые капли слёз домов, их верхушки, которые не дано увидеть никому; Томас видел там, где не видят огни: видел себя внизу - в луже - отражающегося взлохмаченного бродягу, давно думающего только о еде и о том, как бы познакомиться с дождём, с тем необычно живым миром тормозов, выхлопа, невидимости, рук и сырости, этих многообещающих лун и шероховатых дорог, скрытых пешеходов и вагонов. Да… ему всегда хотелось познакомиться с таким же собой, гуляющим по всему этому.
 
 Томас был один из тех редких бродяг, познавших абсолютно все лишения и несправедливости жизни. В прошлом обычный человек, успешно сливающийся с обществом и толпой, получивший образование, встающий с утра с мягкой постели и завтракающий соком и горячими тостами, он вмиг потерял всё в сорок с лишним лет, когда жизнь разрушила его сущность так, как волны смывают великолепные замки из песка, по неосторожности выстроенные на самом берегу. Он потерял себя там, где обычно всё происходит так, как должно быть. Он потерял всё в секунды, в то время как кто-то просто купил себе хот-дог и пошёл дальше, в то время как кто-то чихнул в метро, моментально забыв про это.
 
 Он потерял всё на вокзале, когда отправлялся в городок навстречу счастливой жизни, навстречу благополучию и спокойствию. Только сердце начало глухо биться, когда из рук выхватили сумку и убежали прочь какие-то воришки. Именно там и была его жизнь. Именно там и были деньги, которые он так тщательно откладывал на лучшую жизнь - всё, что было от проданной квартиры и имущества, полугодовой зарплаты; документы, которыми только мог обжиться обычный человек в нашем мире. Даже фотографии родных и пара бутербродов на обед. Ещё там были компакт-диски с музыкой, которая всегда вселяла в него уверенность и хорошее настроение. Сколько раз он думал об одном - была ли это его вина или же наказание, которое свершилось бы в любом случае и в любое другое время. Если да - то за какой грех можно расплатиться этим. За прошлую жизнь? Какая она была, где она протекала? Он тысячи раз задавал себе этот вопрос и вспоминал то, за что судьба может так обойтись с ним. Как хотелось, чтобы он проснулся, и всё это оказалось серым ужасным сном, чтобы прошли вмиг вечная простуда, голод и отчуждённость.
 
 Томас оказался на краю этого большого города, существуя в центре его. Он потерял облик, он потерял душу, он потерял возвышенное, живущее в каждом из нас чем-то большим и светлым.
 
 Казалось, что всё обернулось против него. Сначала одолевало желание найти, догнать, одёрнуть справедливость и сказать ей: “Что ты творишь!” После возникло желание умереть и начать всё заново. Потом пришёл голод и безденежье, холодное небо над головой много суток подряд почти дотрагивалось до его головы, грозясь в любую минуту поглотить в забвение. Желание умереть исчезло, уступив место надежде и непреодолимой мечте - выжить и вытерпеть. С ними он пришёл в ту общину, ставшую ему самым тёплым домом на земле - общину бродяг. Жёсткие законы и безразличие постоянно оборачивались для него побоями, унижениями, лишениями и постоянным осушением духа.
 
 Следом пришла пустота, присутствие которой человек не замечает. Она забрала последнее, что было у Томаса - человечность. Он боролся, он следовал людским принципам и правилам. Он был порядочен в этом новом мире и страдал от этого, старался не сдаться тем низменным желаниям, которые царили среди бродяг, окружавших его и наконец он сдался. Он сдался как сдаются незрячие, безнадёжно мечтающие увидеть и вспомнить свет, как сдаются могучие воины перед огромной армией, как сдаются безвольные люди, всегда мечтающие жить по-другому. И тогда остался только дождь, холод, одиночество и город, ставший в разы огромнее от этой безысходности, нежели был совсем недавно.
 
 Сейчас у него есть развалина в одном из заброшенных дворов в отдалённом районе, есть огонь и тепло, есть глаза, которые с болью смотрят сквозь занавес времени на то, что продолжает жить и развиваться без него. Огромная бесформенная тёплая одежда и свет луны на стене каждую ночь при всём желании не давали покончить с этой жизнью, заставляя течь по одному из грязных и пересыхающих её притоков.

 Всё произошло той единственной ночью, когда он как всегда дрожал от пронизывающего изнутри холода, лёжа под одеялом, не в силах заснуть. Тогда, сквозь потоки дождя ему послышался плач девочки где-то близко, совсем рядом. Казалось, что он видел её заплаканные глазки и разноцветные ленточки в косичках, видел размазанные по рукам слюни от страха. Было тихо и плач, словно наваждение гулом стал нарастать в одиноком дворе.
 
 Томас вышел на покосившийся балкон, грозивший вот уже второй год обвалиться. Осмотрелся и увидел внизу маленький комочек из той, прошлой светлой жизни. Она сидела, со страхом обхватив колени, не обращая внимание на промокающее вмиг ярко-красное платье. Томас быстро спустился вниз и подошёл к ней, боясь дотронуться своими грязными руками до этого беззащитного существа. Он в очередной раз почувствовал великое омерзение к самому себе.
 - Что с тобой, откуда ты?
 - Я не знаю, где я. Мне страшно и холодно.
 - Пойдём со мной - у нас там есть огонь. Ты согреешься, и мы поможем тебе уйти отсюда. Тебе здесь не место.
 - Нет.
 - Нет?
 - Я думаю, что я здесь нарочно, я ищу именно тебя.
 - Меня? С чего бы это. Как тебя зовут?
 - Меня зовут Сожаление. Ты будешь отныне вспоминать меня и думать только обо мне. И не о чём больше. Пока не придёт кто-то другой.
 - Кто другой? - Томас от неожиданности громко спросил её, но она встала и резво побежала прочь - прямо туда, где светилась обычная жизнь.
 - Кто другой?! - прокричал Томас.
 
 Но ответа не последовало. Его услышал только этот пустой двор. Весь месяц после этого он прожил в бесконечных терзаниях и вопросах, в попытках тщетно что-то исправить, заключая себя всё больше в жёсткие цепи раскаяния.
 
 А через месяц произошло то же самое. В этот раз во двор зашла прекрасная женщина лет тридцати пяти. Томас в это время спал, а развалившийся двор освещался синим светом огромной луны, бросая от длинных ног женщины тонкую тянущуюся тень. Она прошла в самый центр двора и громко выкрикнула чьё-то имя. Томас моментально открыл глаза, увидев перед собой всё ту же каморку с разводами от сырости на потолке и тлеющей бочкой, набитой мусором в обугленном углу. Тут же вскочив и скрючив пальцы на ногах от холодного грязного пола, он вновь вышел на балкон.
 - В чём дело? - прохрипел он давно потерявшим обаяние и мягкость голосом.
 - Я должна передать послание.
 - Кому.
 - Тебе. Томас покрылся потом. Эта странная встреча вновь воскресила воспоминания о той странной девочке.
 - Зачем?
 - Чтобы ты понял, что имя мне - Отчаяние. Она растворилась точно так же, отвернувшись от него и уверенно зашагав в темноту, оставив стоявшего в недоумении Томаса мёрзнуть на бетонной плите балкона. Следующий месяц он прожил в полнейшем опустошении желаний, стремлений и мыслей. Его покинули бесконечные анализы прошлого, будоражащие кровь вопросы о несправедливости и пламенем горящее желание вернуться в прошлое и всё исправить. Остались только те низменные потребности, которых он так старался избегать вначале, сопротивляясь всему подряд. В нём, то возвышаясь, то угасая, постоянно прыгала идея покончить с собой самым рядовым образом, цинично избавить от страданий единственное, что у нег осталось - ужасное, уродливое тело, ничтожную оболочку - пустую скорлупу.
 - Я ищу тебя, - услышал он опять ровно через месяц, хотя было трудно сказать - через месяц ли - все дни смешались в бездумную кашу, которую никак невозможно было проглотить. В тёмной низине двора теперь никого не было видно, но старый женский голос, необычайно жёсткий и пронизывающий, доносился именно оттуда.
 - Чего тебе нужно? - вызывающе крикнул Томас в пустоту, суматошно бегая глазами в поисках какого-либо движения.
 - К тебе приходило Сожаление, ты хотел приютить его и безропотно прожил его так, как тебе было сказано. К тебе приходило Отчаяние - ты встретил смело его лицом к лицу, не заметив даже, насколько оно невыносимо. И наконец пришла я. Имя мне - смерть, ибо ничто не нужно в этой жизни тебе больше, чем моя поступь. Ты сдался, и самая главная твоя мука состоит в том, что этого бесконечного времени тебе не хватило для того, чтобы найти ответ на вопрос: “Почему”. Ты познал всё, что отведено познать человеку за его жизнь и ты, верно, хотел бы узнать, что творится сейчас в том, твоём благополучном обычном мире, что был у тебя до этого.
 - Да.
 - Тогда иди и смотри.
 
 Голос исчез, и Томас пошёл спать, безумно шмыгая и бухая от простуды. На следующее утро он не проснулся. Его настигло то, чего, единственного, он ждал. И теперь он видел. Видел то, что творится в его прошлом мире. То, что он не смог видеть сквозь этот разрушенный двор, сквозь вечный дождь и кашель, сквозь опустевшее от стремлений сознание.
 
 Он видел, что где-то в застланном солнцем городишке в постели лежал его умирающий дядя, завещавший свой особняк и всё своё состояние своему племяннику Томасу, которого он так давно не видел - целый миллион. Миллион на лучшую жизнь.
 Но её больше нет. Он не знал этого.

28/08/06