Часть 4. Глава 5

Часть 4.
Глава 5. Бегом от подоплёки жизни.

 Я долго не видел её. Опять молчание и тянущиеся долго дни, постоянный их отсчёт, эта необыкновенная тянучка будней. Я даже думать не мог, что это окажется настолько тяжко. Хорошо тогда, когда ожидаешь чего-то известно хорошего, ярко светящего на горизонте и ведущего даже с закрытыми глазами. Она пропала и неделю с лишним не давала о себе знать, будто выдерживая меня как хорошее вино, неслышно наблюдая со стороны. Я пытался искать глазами её среди людей, так быстро текущих по улицам в час пик, мне постоянно казался запах её единственных на свете духов - я чувствовал их и только их, хотя понимал, что это нечто другое, совсем не то. Она стала присутствовать во всём - в подземных переходах, в метро, на дороге - смотря на меня глазами светофоров; среди пёстрых витрин магазинов с замершими в импозантных положениях манекенами. Я постоянно сжимал в кармане мобильный телефон, постоянно надеялся на то, что он, наконец, оживёт и затрепыхается в руках, проснувшись от спокойного - таящегося где-то в недрах - молчания. К тому же ещё эта простуда мешала своим “утончённым состоянием”, делая меня всего словно сотканным из тонкого шёлка, воспринимающего все, что меня окружает, более резко и болезненно - будь то лёгкий ветерок, от которого тут же начинало ломить в голове, как будто там застрял острый осколок, или же любой неприятный взгляд, или случайный толчок прохожего, сразу же делающий меня неустойчивым и готовым рухнуть на землю. Эта простуда - точно увеличительное стекло из детства, - пропускала через себя весь мир и накладывала на меня эмоции, гораздо более преувеличенные и острые, нежели обычно.

 Я думал о ней и часто, останавливаясь, ловил себя на мысли о том, что сказала бы Грэйс на то, что происходило со мной и вокруг меня с течением этих часов и дней. Я не знал до сих пор её тёмного прошлого и причин, ставших главными факторами в формировании её личности - безжалостной, но критически справедливой, знающей свою и только свою правду.

 Уже завтра должен был заканчиваться больничный отпуск, но болезнь моя, поддерживаемая октябрьской погодой, набирала силу и я часто бесцельно выходил побродить на улицу, чувствуя в голове тяжесть и жар, путаные мысли и нежелание о чём-либо думать - кроме неё. Потом я просто падал на кровать и засыпал больным сном, постоянно ворочаясь и видя перед глазами образы то резко удаляющихся, то приближающихся образов из обычной жизни, беспорядочно и хаотично возникающих из глубины моего мозга. Хотелось резко встать, сделать пробежку и сделать что-нибудь решительное, что отвлечёт меня от этого сопливого состояния - но просто не хватало сил, и слабость в итоге брала своё. Удивительно, Грэйс будто понимала, что в данный момент мне лучше побыть одному и просто-напросто отлежаться, не забивая себе голову громоздкими проблемами. Я сам приписывал ей это, надеялся на это, хотя, конечно же, это было не так - она просто занималась своими делами. И начинался жар в голове от представления того, что может делать она в данный момент.

 Больше всего этого я хотел узнать о её отце. Это желание стало каким-то наваждением. И не желание вовсе - почти долг, без которого я просто не смогу понять до конца проблему этой семьи. Получается, у неё два отца. Один из них - тот самый Фредерик Моррис, которого она даже провозгласила убийцей того, что смирно сидел в кресле в своей квартире с зимним садом. Второй - Тобиас. Этот лукавый, дерзкий, но наверняка знающий то, что делает и чего хочет от себя и других. Какое воспитание, какие взгляды навязал он ей во время её духовного смятения, во время отсутствия разума и иммунитета. Я уверен, она даже бы близко не подошла к такому типу, будь в её семье всё нормально. Хотя, я не знаю, каким был он тогда, что говорил, кем являлся, чем он зацепил эту девчонку. Вероятно тем, чего ей больше всего не хватало. Неясно было до сих пор - каковы отношения между ними в данное время. Может быть, я доверяю темноте, которая лишает меня зрения, я доверяю красивой, почти натуральной маске, хозяин которой затеял против меня игру. Пусть так, но сломить меня будет непросто. Как писал Хемингуэй: “Человек не для того создан, чтобы терпеть поражения… Человека можно уничтожить, но его нельзя победить”. Я буду готов ко всему.

 Звонок в кармане раздался на следующий день, с утра, когда я уже собирался на работу. Моя болезнь ослабевала так же резко, как и началась и с каждой минутой - начиная с той, когда я просто был не в силах встать сегодня, и заканчивая часом позже, - я чувствовал, как отравляющая жидкость словно вытекала из меня, и я заполнялся всё новыми силами. Но по-прежнему, чувство полного выздоровления ещё не пришло ко мне и что-то инородное и неприятное всё ещё сидело внутри, готовясь подвести в любой удачный момент.

 Она позвонила, сказав тихим голосом, почти прошептав в трубку, что нам нужно встретиться. В этот раз я назначил место - людное кафе “Vincent”, находящееся в одном из деловых центров Манхэттена. Через два часа. Она сказала, что сама узнает меня, не стоит описывать то, как я буду выглядеть. Я отключился. Не понимаю, зачем ей так настойчиво нужны эти свидания. Что она думала по поводу того поцелуя ночью? Мне надоело строить догадки - я увижу её сегодня и выясню всё. Идти на работу это, конечно же, не подразумевало - я повернул на развилке в другую сторону. Я отключил сотовый, оборвав ту ниточку, что привязывала меня к сети всего этого мира. Никто не должен знать о встрече, никто не должен нас беспокоить. Я знал, но не хотел думать о том, как среагирует на это моё начальство и что предпримет.

 Я поехал на метро, решив не зацеплять себя на крючок из-за машины, которую можно вычислить в два счёта. Просто растворюсь в Нью-Йорке. Ненадолго я смогу себе это позволить. Людская толпа поглотит меня, сделав ненадолго своей частью, направляя меня с общим потоком по известным течениям, которые так заметны, когда находишься в их центре.

 Жизнь делового центра кипела - время одиннадцать часов утра и толпы людей приходили сюда за всем тем, что здесь предоставлялось - от многочисленных романтических и деловых ресторанчиков и ледовых катков до залов для презентаций, офисных отделений множества фирм, а также элитных номеров отеля. Слоёная структура общества и разнообразие целей чувствовалась здесь как нигде. Кто-то приходил сюда на работу клерком, обслуживающим персоналом, кто-то приходил пользоваться всеми удовольствиями, предоставленными здесь (в основном в уик-энды); многие назначали встречи, таящие в своей конфиденциальности многие секреты и те ещё тёмные делишки, на которых, впрочем, держится многое в нашем мире и движет всё в направлении развития. Я присел за столик в кафе, в котором должна была произойти встреча. Ко мне сразу же подбежала худенькая миниатюрная девушка - совсем молодая - сунула меню и убежала, пожелав доброго утра. Этот мир так приветлив, что слова Грэйс вспоминаются так, словно посмотрел фильм про инопланетян - в это не хочется и не получается верить, хотя каждый видит всё это каждый день, не желая заострять своё внимание на этом. Этот мир пожелает тебе доброго утра и вытрет платочком каплю сливок со щеки образом этой симпатичной официантки, но раздавит тебя при желании и конфронтации как лицом не скрывающей эмоций толпы, так и отдельным человеком, задавшимся лишь целью.

 Панорамные лифты плавно и неслышно скользили на невидимых рельсах вверх и вниз, набиваясь всегда до отказа людьми с не выражавшими ничего восковыми лицами. Кто-то посмотрит на часы, чтобы скоротать секунду в тишине, кто-то одёргивает галстук, кто-то смиренно смотрит себе в ноги, чуть шевеля начищенными туфлями. Все они выйдут на нужном этаже и растекутся по капиллярам коридоров и кабинетов, следуя своей цели, обязанности или желанию.

 Кафе располагалось на одном из многочисленных балконов с перилами и пола из стекла, свисающих на разных уровнях над текущими внизу эскалаторами, переходами, над чёткой структурой магазинов и лавочек. Внизу врывающиеся в двери (вернее было бы их назвать порталом - они тоже являлись целой системой) массы людей разделялись по сторонам и отделениям, создавая сверху вид самой настоящей транспортной развязки. Само здание - главный холл его - из которого в недра и глубины уходили его корни, представляло из себя натуральный высоченный цилиндр преимущественно из стекла и металла, увенчанный сверху таким же впечатляющим куполом, сквозь который открывалась панорама на небо. Оно выглядело сквозь него как-то по-иному. Кто знает, может быть, это только потому, что обычно мы не обращаем внимания на него в спешащей всегда жизни. Весь этот цилиндр и был заполнен в большинстве своём чуть ли не пересекающимися эскалаторами, лифтами, стекающими искусственными водопадами и фонтанами и теми свисающими сверху - наподобие ульям - кафе, в одном из которых сидел я и смотрел вниз на действительно впечатляющее зрелище, называемое жизнью в полном суетливом смысле этого слова. За фасадной стеклянной стеной открывался вид на обычный участок города, в котором беспорядочный поток такси и разноцветных машин неуверенно продвигался в обе стороны.
 
 Я заказал кофе, сливки и тосты с беконом. До сих пор ещё не проснулся до конца - то ли послеболезненное состояние давало о себе знать, то ли убаюкивающее покачивание метро расслабляющее подействовало. Не важно. Попросил оставить меню, объяснив, что жду человека и мой собеседник что-нибудь закажет. Девушка-официант опять безмолвно улыбнулась в ответ и удалилась.

 Я почувствовал её. Как бы зловеще это не звучало, но это было так. Со мной случалось такое тогда, когда я часто просыпался после спокойного глубокого сна ровно за секунды и минуты до резкого трезвона будильника. Что это, не иначе как чувство? Грэйс мягко обошла сзади и, как ни в чём не бывало, уселась за столик напротив меня.
 - Ты долго ждёшь? Здравствуй.
 - Честно сказать, не знаю. Я наблюдал за людьми. В её выражении лица мне показалась какая-то тревога, тщательно скрываемая завесой беззаботности и отвлечённости.
 - Не самое лучшее место для нашей встречи. Потом мы уйдём отсюда всё равно.
 - Тебе не нравятся людные места?
 - Человек создан не для того, чтобы постоянно находиться среди посторонних, тем более во время отдыха.
 - Заказываю что-нибудь тебе?
 - Да. Виски со льдом.
 - Виски со льдом? Хм… С утра?
 - А что, я не могу заказать себе то, что не входит в рамки понятия общества, но что успешно входит в мои личные?
 - Пожалуйста, как хочешь. Виски со льдом, - сообщил я тут же подбежавшей официантке. А её выражение лица я не стал смотреть, да и действительно - не всё ли равно? - Где ты была всё это время. Наши встречи начинают приобретать спонтанный характер, отсутствует структура. Извини, но я никак этого не пойму.
 - Работала. Была в Мадриде.
 - Как там.
 - Бесконечная жара утомляет. Не понимаю туристов. Они будто все приехали из Лондона и вовек не видели солнца.
 
 Наш разговор никак не мог начаться о том, о чём думали мы оба. Ни у кого не хватало смелости его начать так и о том, чём нужно было. Ради чего мы смотрели друг на друга, ради чего жертвовали и рисковали. Я решился.
 - Мы пришли сюда совсем не для того, чтобы обсуждать погоду в Испании, ведь так, - тихо сказал я.
 - Верно, но не получается у меня говорить о чём-то серьёзном здесь. Я неловко себя чувствую. Дело даже не в том, что мне не нравятся такие места. Просто для всего должна быть своя обстановка. Это так же, как в одежде - ты же не поедешь на барбекю во фраке и при удушающем галстуке. Это слишком серьёзно и лично для меня.
 - Скажи, в данный момент тебе ничего не угрожает, ничего не держит?
 - В том-то и дело, что я в этом не могу быть уверена. Скорее всего, меня ищут.
 - Ищут!? Полиция? Грэйс, ты ступаешь по огню, прикрытому обманчивым пеплом.
 - Полиция сидит напротив меня, - улыбнувшись уголком рта, сказала она. - Нет, меня, скорее всего, ищут свои же.
 - Для чего?
 - Не знаю. Потому что это нормальная реакция на то, что человек скрылся из виду, наделав проблем. Уж точно не для того, чтобы пожелать спокойной ночи. Если честно, то мне стало только сейчас как-то не по себе - я никогда с этим не сталкивалась и не знаю ровным счётом ничего об их решительности и мерах действия. Я должна перестать существовать для многих. Но прежде я должна рассказать тебе всё. Ты, верно не до конца доверяешь мне. Это правильно.
 - Я понял только, что люблю тебя.
 - Не говори чушь. Ты увидишь, между нами всё легче и сложнее одновременно - мы попадём, в итоге, в одну и ту же ситуацию. И я могу винить себя за то, что втащила тебя. Но…
 - Но не будешь. Я знаю. Потому что я мог остановиться и повернуть назад, но не стал. Кстати, меня тоже ищут. С работы. Сегодня я должен был выйти с больничного отпуска, но похоже, что я задержусь.
 - Просто замечательно. Зато не будет недоговорок и разногласий. Пойдём.
 
 Она живо встала, и одним глотком прикончила остатки виски - лёд даже не успел сильно подтаять.
 - Куда мы направляемся. Пожалуйста, не делай необдуманных поступков, о которых потом будешь жалеть не только ты, но и я.
 - Я никогда не жалею о своих поступках. Единственное, о чём я пожалела за всю жизнь - то, что купила как-то не ту игрушку, какую хотела очень долгое время, вместо неё взяв ту, на которой настаивала мама.

 Мы не торопясь спустились на ближайшем лифте вниз, так же угрюмо помолчав несколько секунд, и направились к выходу.
 - Куда мы идём?
 - В порт. Который идёт вдоль двенадцатой авеню.
 - Туда далеко.
 - Мы доедем на метро.

 Когда мы вышли из делового центра, на небе почти не было ни облачка. Когда же вышли из метро, всё небо оказалось затянуто вновь тучами. На улице сразу немного потемнело и, казалось, будто краски всего мира немного обесцветились.

 Огромные колоссы металлических судовых кранов стремительно возвышались над нами, внушая нам нашу ничтожность и бессилие. Коридоры и площади, ограниченные огромными металлическими контейнерами разных цветов и наполнений, образовывали мифический лабиринт, в котором не знаешь, что будет за следующим поворотом - тупик или продолжение этой впечатляющей сети. Повсюду бетонный пол был исполосован рельсами, чёткая структура которых впечатляла. Они то расходились, то пересекались, то ответвлялись, исчезая в конечном счёте в отдельных складах и ангарах. Где-то совсем близко булькала смиренная вода - мы увидели её только тогда, когда вышли из заключения контейнерных и затянутых стальной сеткой джунглей.

 - Здесь мы одни, я думаю, - сказала она, повернувшись ко мне, когда мы дошли до подножья очередного здорового крана на одной из площадок, надёжно закрытой со всех сторон длинными ангарами.

 Суровые бока туч наливались чернотой, и я с неохотой думал о дожде, потому как хотя и было здесь столько всего большого, скрыться было негде, а пока добежишь до выхода из порта, напрочь промокнешь. Грэйс подошла вплотную ко мне и произнесла так, чтобы её слова не вышли за пределы нашего взгляда, не растворились в воздухе. Её губы разомкнулись, выпуская тайное и необъяснимое, бросив сенсацию прямо мне в лицо.
 - Я работаю на Пэстрикса. До данного момента. А теперь ты должен выслушать меня.
 - Пойдём, присядем, - я показал на стопку сложенных рельсов.

* * *

 - Как бы я хотела верить в чистоту тех отношений, которые завязались у нас с Тобиасом. Он появился внезапно, он появился красиво и как раз в тот момент, когда мне нужно было то, куда бы я смогла сложить часть своих переживаний, получив в замен лишь понимание, пусть даже наигранное. Он заметил меня и подошёл - молодой человек с живым играющим взглядом и удивительной искренней улыбкой. Он был свободно одет - так, каким бы я хотела видеть мужчину тогда. Строгий костюм с цветной рубашкой под пиджаком вызывал контраст и пренебрежение офисным стилем, специально созданная безалаберность в манере одеваться и говорить сыграла свою впечатляющую роль. Его полупьяный романтический взгляд позволил полностью раствориться мне в нём, слушая каждое его слово как пророчество. Его знакомые, которые пришли с ним в клуб, на весь дальнейший вечер остались в стороне - он посвятил его целиком и полностью мне. Я была польщена этим лучиком режущего света в моём царстве со сгущающемся в нём постепенно мраком. Я поняла, что с этим человеком я с удовольствием связала бы свою юность, а дальше - время покажет.

 Я наслаждалась его обществом, я удивлялась многообразию его интересов и уникальному их сочетанию с моими собственными. Мы могли болтать часами, и время было мимолётным и, часто встречаясь, утопая в беседах, мы замечали краснеющий закат, который зачастую заставлял нас молчать, уходя глубоко в свои недра. Мы расставались и встречались вновь. И никогда не скучали вместе. Я забывала все проблемы рядом с ним, будь то плохое настроение с утра или же более объёмные, накапливающиеся у нас в голове годами.

 Позже он узнал о моём увлечении и одобрил моё нестандартное и нужное увлечение, не свойственное “слабым девчонкам”, как он тогда выразился. Он часто посещал стрельбища вместе со мной, стоя в сторонке и вовсю довольствуясь моими результатами. Его искренность поражала, его открытость и гламурная эксцентричность восхищали. Так шли дни и месяцы счастья, в момент которого не задумываешься ни о чём другом кроме того, как тебе хорошо в этом мире. Мне было чуть больше восемнадцати, значит ему - двадцать семь. Он стал первым моим мужчиной и наши отношения становились всё крепче с каждым днём. Он занимался тогда какими-то своими делами, приносящими неплохую прибыль. Я в это не лезла и отнюдь меня это не интересовало - настолько важен мне был он сам, мой Тоби. Он даже рассказывал, что имеет отношение к полиции - очень нужный им человек. Я гордилась своим мужчиной, мне нравилось выглядеть на его фоне иногда слабой тонкой девушкой, защищённой его мужеством, возрастом, знакомыми со всех сторон. В его компании я была в центре внимания. Он ревновал меня, но здраво, давая много свобод, высказывая по этому поводу довольно умные мысли.
 
 Он начал отдельно заниматься со мной стрельбой, купив винтовку и выезжая часто на заброшенные полигоны на целый день. Там никто не мешал нам - только мы, солнце, бесконечный горизонт и ветер.

 Но проходило время, и я стала замечать его в несвойственном ему - такому, каким я его знала, - расположении характера. То он окажется замкнутым, излишне нервным, то позволяющим себе психануть на кого-то из друзей или даже на меня. Однако он тут же просил у меня прощения, а с друзьями они и так вскоре всё забывали и по-прежнему общались открыто, словно братья. Он многим был им обязан и практически не мог существовать без них, как сложилось моё мнение в связи с наблюдениями за их компанией. Это была не просто компания гуляк и выпивох, а так называемых “яппи”16. Они наслаждались жизнью, они не скулили по поводу отсутствия денег и всегда в меру развязано вели себя в любых заведениях. Как говорится, “много себе позволяй, но держи себя в руках”. Можно сказать, что такой принцип главенствовал в их дружеской “семье”. У всех у них были отличные тачки, все они были отлично и стильно одеты. Там постоянно появлялись новые лица и зачастую меня раздражали постоянные знакомства с абсолютно разными людьми - разных характеров, разных взглядов на жизнь и проблемы, разных конституций и даже комплекций. Именно за то время, наверное, я узнала большинство из “штата Пэстрикса”. Все они представляли из себя общество заданных одной целью людей, всеми силами достигающих её и получающих от этого кайф. Но тут же увлекались другой, ещё более возвышенной и переключались на неё, причём возникала даже уже какая-то структура, в которой каждый из друзей выполнял свои обязанности. Сфера их деятельности была, видимо, разносторонняя, потому что они часто обсуждали вопросы разного характера. У них всегда всё получалось, потому что действовали они всегда направленно, уверенно и необычайно складно, слаженно. Единственное, что меня смущало всегда, так это то, что я не знала характер и род этих дел, которыми они занимались. Они всегда при мне старались обсуждать общие невинные вопросы, находясь в благом расположении духа, сводя часто всё на шутку и в итоге переключаясь на развлечения.

 Все вопросы поважнее и глубже они обсуждали на специальных собраниях, проходящих у кого-то на квартире или же в каком-нибудь тихом ресторанчике. Он никогда не посвящал меня в эти дела, не понимая даже того, что сам провоцировал ту ситуацию, когда желание может привести далеко. Настораживало даже немного то, что они слишком были зависимы друг от друга, они представляли необычайную ценность друг для друга, будто можно было подумать то, что они защищали и огораживали друг друга от какой-то неведомой мне опасности. В их лексиконе часто проскальзывали фразы типа: “не стоит”, “не рискуй”, “не нужно этого делать”, “пока рано” и такие, в том же духе. Много раз его друзья приходили с разбитыми носами, губами, с синяками под глазами и порезами. Они так трепетно относились друг к другу - всегда уделяли максимум внимания и заботы пострадавшему, что нельзя было без умиления смотреть на их суету насчёт этого. Потом они объясняли мне, что тот или иной заработал свои побои в очередной драке с зарвавшимися подростками, слишком радикально высказывающихся о них или их семье. Или же это были стычки в барах и ночных клубах, куда ходит разный народ. Наши же не терпели разногласия и доводили дело до потасовки и от этого часто получали. В итоге я подшучивала над тем или иным бедолагой, со смехом смотря на его неказистую физиономию.

 Но это было поначалу, потому что потом они стали появляться с совсем не безобидными увечьями, а куда более страшными и серьёзными, и ужасу и холодному поту друзей не было предела, когда они начинали бегать и делать всё, только бы с человеком не произошло что-то действительно страшное. Тогда-то меня и начал обуревать молчаливый страх, когда я тихо сидела в сторонке и с отчаяньем наблюдала за их криками и мольбами, за стонами раненого и изо всех сил желала, чтобы всё это быстрее прошло - слишком дороги стали мне все эти молодые перспективные люди. Настораживало также то, что они ни в какую не хотели обращаться в больницу, оправдываясь резкими высказываниями к неспособности медиков оказать достойную помощь, в действиях которых они видели лишь только неумение, занудство и способность отнимать много времени. Я спрашивала причины - они непременно придумывали оправдание, неуклонно стоя друг за друга стеной. Я терроризировала Тоби и просила быть ему и его друзьям осторожнее и менее заносчивыми.

 Надлом произошёл тогда, когда сам Тоби стал появляться в “раненом виде”. И лишь однажды я была столь близка к настоящему срыву за те годы с момента смерти матери - когда он пришёл с пулевым ранением в ногу. Было много крови и стонов, но всё прошло гладко и под героические возгласы его окружения. Все благополучно проглотили его достоверную историю о том, как он, работая вместе с полицейскими, обеспечивал им прикрытие в лице гражданского, и ненароком попав под пулю. Все проглотили, но не я. Конечно, не верить ему оснований у меня не было. Кто знает, я не уверена даже была, что все они были не в курсе настоящего события. Всё это стало походить уже на какую-то семью Корлеоне, со своими секретами, теми же чёткими обязанностями, союзностью и своими нерушимыми принципами, перерастающими зачастую в жёсткую дисциплину во времена каких-то проблем. Я всё больше проводила аналогий насчёт этого, ведь это всё-таки было не просто валянием дурака мальчишек и не игрушки в войну - были замешаны деньги, большое количество взрослых уже людей, как-то крутящихся во всём этом - хотя и прикрытом душистой травой, но, по-моему, являющееся не более чем каким-то дерьмом.

 К тому времени, как мы были знакомы уже чуть более двух лет, я стала замечать его отношение ко всем этим делам намного трепетнее, чем ко мне. Я не спорю, человек должен посвящать себя всего любимому делу, приносящему доход, но то было иное. Он стал буквально жить той семьёй друзей и коллег, что со мной доходило общение до того, что мы обменивались парой стандартных фраз с утра, и он уходил по делам, возясь с бумагами и постоянно разговаривая по телефону.

 Мои отношения с отцом к тому времени были не в самой лучшей форме - сказать по правде, их просто не было и я нисколько не знала и не желала знать ни о нём, ни о его жизни, ни о том, что он думает по поводу меня. Меня даже теплила надежда на то, что он страдает. Это должно было быть худшим наказанием ему не столько за то, что он убил вообще, сколько это было потому, что он убил мать - к тому же по до сих пор неизвестным мне причинам. Меня тошнило от того, что я когда-нибудь узнаю эти мерзкие мотивы, я словно боялась всегда безнадёжно испачкаться от этого. Но временами желание узнать просыпалось, вместе с ним просыпалось желание наказать отца и отомстить ему. Показать, насколько властной, жёсткой и независимой стала его дочь, о которой он теперь ровным счётом не знает ничего. Хотелось явиться мессией, дьявольским взглядом посмотрев в его стареющие глаза и отвернуться навсегда, заставив мучаться от одиночества и невозможности высказаться. Так нарастала моя ненависть к тому, что было в моей жизни главной причиной многих изменений, всё равно так или иначе устраивающих меня, так как я всегда умела извлекать из всего положительные черты, даже если они скудными каплями выжимались и тут же высыхали.

 В один из дней, когда он пришёл в скверном настроении (надо сказать, они были нечасто и не носили характер постоянства), я затеяла разговор, почти насильно уведя его от компании в тёмную тихую комнату. Именно там моя жизнь опять столкнулась с какой-то невидимой преградой и от этого пошла в другом направлении. Позже я поняла, что именно на таких моментах, ситуациях и днях держится наша жизнь - как на каркасе.

 Я начала говорить с ним о том, что я не в силах больше терпеть эти страшные моменты, когда я вынуждена беспричинно наблюдать ужасные моменты явления то одного, то другого члена “семейства” в падшем состоянии. Но ещё более сильно раздражало и создавало во мне резонанс - так это то, что меня абсолютно все держали за дурочку, вынужденную терпеть и молчать. Такого не было никогда и нигде. Я и только я диктовала всегда то, во что нужно верить и то, чему надо следовать. И люди шли за мной. Потому что многое из того, что я говорила, было жёстко, но действительно справедливо. Они просто не знали меня. И Тоби тоже, видимо, не знал. Не знал, что своим поведением разжёг во мне огонь и пробудил неистовство, опять желающее сопротивляться ошибочному мнению обо мне.

 В ту долгую ночь в той тёмной тихой комнате, за стенами которой гулко доносились шум и смех сподручных Тобиаса, он сделал главную ошибку и в своей, и в моей жизни - он предложил мне стать наёмным убийцей. А также поведал обо всех делах, которые связывали наше общество - в основном это было связано с распространением по клубам и школам кокаина и - для прикрытия - владение небольшими магазинами по продаже сигарет и спиртного. Наши отношения как любящих друг друга людей растворились в туже минуту, превратившись в отношения сотрудников с некой пеленой недоверия и отдалённости. Каждый приобрёл свою тайну, свои мысли и с этого момента не имел доступа к ним. Всё очень просто - близкие люди стали чужими, не обмолвившись насчёт этого ни единым словом, но поняв это единовременно. Почему он совершил ошибку - потому что я знаю и чувствую, что её отголоски найдут плоть очень скоро, и это будет очень горькая плоть, это будет решительный надлом в чьих-то жизнях, она будет в этом городе, она будет среди нас, торжествуя. Такое не уходит бесследно - оно аккумулируется годами и взрывается, раскидывая в разные стороны участников этого дела.

 Я стала убивать. Убивать продуманно, тщательно и решительно, замечая за собой какой-то талант к этому. Тобиас приводил сначала клиентов ко мне, организовывал тайные встречи, в которых мы обсуждали всесторонне цель и оплату. Далее это дело переросло просто в мою связь с Пэстриксом по телефону или Интернету, в которой он мне объяснял все детали дела и ту сумму, которую я получу на руки. Таким образом, я не видела ни заказчика, ни его мотивы, ни реальную сумму денег, которую он мог заплатить. Пэстрикс встал между заказчиком и исполнителем. Он снабжал меня нужным оружием, нужным оборудованием и билетами, если убийство должно было произойти в другой стране - как было позже, когда я стала истинным профессионалом. Также он заботился о более важном - о конфиденциальности и абсолютной секретности выполненного задания. Так что, я думаю, вы бы так ни к чему не пришли в расследовании того убийства, в квартире с роскошным зимним садом. Тоби выбирал клиентов тщательно - тех, кто предоставлял лучшие условия скрытности и простоты. Я становилась зависимой от него. Мы практически не общались, я стала для всех них тёмной лошадкой, и когда я появлялась в его компании ненадолго, все замолкали и смиренно глядели на меня. Да, они боялись. И Тобиас тоже, потому что не знали, о чём может думать и что может сделать в следующую минуту девушка, которая явилась миру в лице такой талантливой убийцы. Они поняли, что я изменилась и изменились наши отношения с Тоби, потому не знали, как со мной общаться и как реагировать. Пэстрикс стал настолько отдалённым от меня, что нисколько не хотел становиться ближе - он всё уже давно понял для себя - он потерял меня безвозвратно. Иногда даже он пресмыкался предо мной, но в отличие от не ведавших ничего друзей у него это было просто игрой, нежели настоящим чувством смирения. Он никогда ни перед кем не смирялся и шёл против, даже зная, что этот кто-то - сильнее его самого.

 Я стала обрастать новыми принципами, стала наслаждаться одиночеством и своей независимостью, значимостью. Стала жить так, как хотела в тот или иной день. Но чувствовала иногда, что эта значимость не более чем зависимость. Зависимость от того, что при желании я не смогу взять и оторваться от этого общества богатых “городских профессионалов” и от возглавлявшего его Пэстрикса. Я не смогу раствориться из него и моё занятие этим делом может продлиться намного дольше.

 Я думаю об этом последнее время - и мне только сейчас становится страшно перед тем, что может натворить то предложение вкупе с тем, что я его приняла тогда. Я не помню того, что почувствовала в ту минуту, когда он сказал это противоречащее и абсолютно неожиданное заявление, выглядящее вызовом. Потому что я чувствовала настолько скомкано и неопределённо, что ничего не запомнила из мыслей, посетивших меня в те моменты. Знаю только, что их было много, они были очень разносторонни и вступали в постоянные конфронтации.

 Дело не в этом, дело в том, что всё моё состояние тогда, которое мне до сих пор неизвестно, привело меня к тому, кем я сейчас являюсь и что чувствую. В этом причина моих настоящих страхов, привычек, принципов и переживаний. Именно так и изменил мою жизнь Пэстрикс, который, сам того наверняка не подозревая, убил во мне независимость. Он словно знает, в какой момент сунуть палку в колесо так, чтобы это принесло наибольшие разрушения. Это только выглядит так - наёмная убийца - она сильная бессердечная женщина, способная на многое ради своих грешных целей. Да это так, но никто не знает, что эта сильная женщина высыхает изнутри, всё её богатое и сильное содержимое уступает место смирению, страху и обязательству. Что она погибнет без чего-то стороннего, растормошащего её и вонзившего в неё укол с живительной инъекцией, взявшего её за плечи сильными руками и прокричавшего: “Что ты делаешь! Остановись! Проснись!”.

 Она тяжело вдохнула свежего воздуха так, будто кто-то насильно долго не давал ей дышать. Он освежил её голову, и она стала остывать, замолчав и погрузившись в мрачное состояние. Дождь моросил несколько раз и останавливался, но сейчас я не мог сказать, как и когда это было. Я сконцентрировано был в том прошлом, которое она мне нарисовала, стараясь жадно постичь тайны её характера и ситуации, в котором этот характер был так нещадно сломлен. Я ведь так стремился это испытать и понять всё последнее время, это стало наваждением, и я всецело сейчас испытывал данный мне шанс.

 - Дело в том, Дэйв, что я почувствовала в один момент, что это стороннее, эта оживляющая сила - это ты. Ты нужен мне и как счастлива я, что вновь кому-то говорю эти слова. Ты должен помочь мне. Надеюсь, что это ещё не поздно. Я - твоя сейчас, хоть и считала всегда, что принадлежать кому-то - величайшая в мире слабость. Я провалила последнее дело в Испании и не объявилась после - я отрубила все каналы связи со мной. Я не выполнила заказ и они ищут меня и найдут, потому что захотят спросить и выяснить - в чём дело. Пэстрикс мне говорил о тебе и он боялся, что моя связь с полицейским так или иначе приведёт к предательству. Он боялся течи в могучем и непотопляемом судне.
 - Так почему же он послал тебя на встречу со мной.
 - Это я уговорила его встретиться с тобой.
 - Ты!? Но зачем?
 - Это был мой шанс сбить полицию с пути и направить на тот, который был нужен мне. Этот путь назывался “Фредерик Моррис - заказчик”. Я хотела, чтобы за это преступление нёс наказание отец. И вы бы вышли на него и докопались до несуществующей сути, потому что это было в наших силах, в силах компании Тоби. Всё бы было против него, как показывают в детективах.
 - Это способ твоего отмщения?
 - Да, но как видишь, всё сорвалось, - сказала Грэйс.
 - И что ты намерена делать…

 Жжение…

 Я почувствовал жжение, которое пронзает тело насквозь, выходя наружу. Я знал, что это такое. Я встречался с этим. Выстрел в спину. Он вдвойне жалок, он вдвойне страшен. Его не ждёшь.

 Тёплые потоки по груди. Рубашка прилипла к телу и… что это. Это кровь, такая густая и алая. Я слышу слабый вскрик Грэйс и её тёплое дыхание около моего уха. Она что-то шепчет мне - я ничего не слышу. Я ухожу от неё далеко-далеко. Может быть туда, где тепло и тихо, где нет этого жжения и боли.

 Пелена застила глаза будто слёзы. Я рухнул на мокрый асфальт, не в силах удержаться сидя. Хотел приподняться - не получилось. Я видел её очертания - она упала рядом со мной, оглядываясь по сторонам и говоря мне что-то. Она, верно успокаивала меня. Она трясла меня за плечи, откинула куртку и порвала рубашку на груди. “Беги! Беги отсюда” - успел прокричать, прохрипеть я ей, слыша собственный голос глухим хрипом. “Беги, я справлюсь, Грэйс, пожалуйста!” Она смотрела мне в лицо и её губы дрожали. Я терял её. Она была прекрасна. Наверное, ей было страшно. В первый раз. Она должна бежать. Я не умру.

 Боль проснулась внезапно, заставив вскрикнуть и осмотреть всё перед собой. Грэйс ушла - её не было рядом. Вот и хорошо. Я как-нибудь обойдусь. Мне холодно. Постоянно холодно от мокрого асфальта. Каждое движение взывало к боли. Какой подлый выстрел - он пришёл сзади. Я не планировал умирать так, здесь. Вокруг тихо. Никто не услышит и не увидит меня. Очень хочется пить - надо терпеть. Силы оставляют меня. Это боль забирает их. Силы вытекают с кровью, растекаясь по холодной земле.

 Темно…

 Вокруг темно и пусто. Я слышу своё беспорядочное дыхание. Сквозь него стучит сердце, стараясь изо всех сил выжить. Я не должен уйти сейчас - я должен спасти Грэйс. Они найдут её! Стараюсь ползти - руки не слушаются меня, не могу пошевелить даже пальцем. Надо спасти себя, надо кричать…

 Я плыву в темноте, падаю вниз, не чувствуя под собой земли. Мои глаза открыты - я вижу перед собой лишь густую тьму. Я опускаюсь на дно, чувствуя жёсткие тиски, сжимающие мою грудь. Из неё струится моя кровь. Жар сковывает меня, не давая возможности двигаться. Тяжело дышать. Я должен выплыть… я один в этом мире, и сделаю всё сам, я спасу тебя, Грэйс. Жизнь покинула меня - все они отвернулись разом, оставляя умирать на жёстком асфальте. Я спасу тебя, Грэйс. Я спасу тебя…
 Я сдался.

* * *

 Нет! Ещё не всё. Дождь поливает меня сверху. Я чувствую стуки капель о моё тело - я всё ещё живу. Где-то далеко гудят сирены. Они за мной. Они придут за мной и всё будет хорошо. Кто-то тормошит меня - я не могу посмотреть в его глаза. Во рту пересохло, и я не могу ничего говорить. “Дэйв! Как ты? Сейчас, всё обойдётся, ты будешь жить, слышишь!”

 Да, они нашли меня. Они пришли за мной и теперь я буду жить. Как больно. Я не в силах терпеть больше эту боль. Хочу утонуть во сне и проснуться, когда всё случится. Какой всё-таки подлый выстрел. Это были голоса Уинсли и Лизы. Она опять была рядом. Голоса лились из будущего, словно красивый прозрачный ручей, проникая всё дальше в темноту, в которой я так долго опускался ко дну. “Ничего не говори, Дэйв. Всё будет хорошо. Ты должен сопротивляться, ты должен крепиться”. Что-то сильное перевернуло меня, но это было не моё тело - я не чувствовал его. Я чувствовал только холодную лужу, моросящий дождь и собственную тёплую кровь, бесцельно остывающую на ветру. Сквозь открытые глаза на меня смотрело тёмное сердитое небо, под которым легко умещалось благополучие, несправедливость, жизнь, утопающий в роскоши Пэстрикс, Грэйс, бегущая отсюда со всех ног и я… медленно умирающий под взглядом этого густого неба среди исполинских кранов и контейнеров, среди безлюдного, разбуженного сиренами порта. Я увидел жену - она улыбалась и протягивала мне руки. Она окутана светом и детским смехом. Ей, верно, хорошо. Я рад за неё.

 Как страшно одиночество, как страшна боль, как страшен этот город тяжёлых снов.

 “Пульс..? Нитевидный… Срочно, везите его скорее. Он не реагирует на свет, он не может дышать! Подключайте быстрее, мы теряем его..!”



2/09/2006