Авторство

Двум хозяйкам тесно на одной кухне? Тогда двум литераторам там и вовсе делать нечего.


Я не был литератором. Пробуя слова на вкус – их сладость текла из моего рта, усыпляя бдительность слушателей… их горечь проливалась слезами из глаз внимавших мне. Я оттачивал холодное мастерство, чтобы однажды, пользуясь острым словом проникнуть, преодолевая сопротивление войти… может быть повернуть? Слово, как нож – можно повернуть в любой ране как угодно. Я не делал этого, потому что не был литератором.

Мне нужно было учиться и я полюбил тебя – литератора. Беспринципной оголтелой любовью. Упиваясь силой твоих слов, повисая на твоих оголенных нервах. Ты хрипел от боли под аплодисменты… не мои. Сбитый с толку твоей увесистой харизмой я молчал.

Я любил не тебя – Автора, слишком поздно поняв разницу. Было бы милосердней оставить все как есть, используя миф по назначению. Я решил, что использовать человека приятней, чем миф. Тебе пришло в голову то же. Мы назначили встречу.

У нас была общая возлюбленная – литература. Отличный повод устроить дуэль, разбор полетов, заключить союз – все что угодно. Щаз…

Утро твоего приезда вылилось мне за шиворот ведром холодного разочарования. Вокзал еще только проснулся – ворочался, посвистывал, пыхтел поездами. Мне навстречу, пошатываясь, шла моя мечта, пьяная, с фонарем под заплывшим глазом – «Особых примет нет, не заметить невозможно». Занавес.

В анонсах были обещаны литературные посиделки? Не выходя из шока, не приходя в сознание – я решил продолжить общение у себя на кухне. (К вопросу о том, чего не сделаешь ради красного словца?)

У меня был любимый – вечно в курсе, в форме, совместное проживание месяц, бонус – удивительно красив. Не прошло и часа, как «у меня» стало «у нас». Литература отвергнутой дамой курила за нашими спинами, краснела от матов, зная, что мы все равно вернемся к ней. Напрасный труд – авторы дошли до маразма и обратно не собираются.

Я начал эту историю, я ее и закончу – думал я, соображая на троих. Наливая водки любимому Автору, я не видел человека. Предо мной сидел никнейм. Хорошо продуманный, не выходящий из образа, наглый и бесцеремонный. Явившийся по первому зову, чтобы развалить мою жизнь, пользуясь вовсе не литературными приемами. К ночи я допился до того, что выставил за дверь всех – Автора, любимого, харизму, литературу, и десяток зеленых чертей. Уходя, Автор смеялся мне в лицо.

Я учился у него. У врага, разбившего мои иллюзии. Я пил водку с привкусом восхищения. Он причинил мне боль? Что же чувствуют те, кому он причиняет любовь? Обещал себе – никогда больше не верить ничьим рассказам, повестям тем более – никогда... не говори никогда.

Его куртку я нашел утром следующего дня. Под столом. Хотел выбросить, и не смог. Убрал с глаз долой. Десять раз доставал, смотрел, трогал, убирал обратно. Я любил Автора, ненавидел человека. Не понимая его, не желал оставить все как есть. Мне казалось, что я устал любить. Цепляясь за обломки логики хотел освободиться от чувства, все же прислушиваясь к тишине за дверью.

Как меня угораздило написать ему снова? Я больше не мог его любить. Меня съедало это чувство, не имеющее ничего общего с нежностью – я падал в черный колодец зависти. Однажды заполночь меня озарило – надо снова увидеть моего Автора «в живую», чтобы освободиться от лишних чувств. Я же не люблю на самом деле… этого?.. человека. Мне казалось, он поймет меня, если я напишу ему правду о том, почему я снова хочу его видеть.

Ответ не заставил себя долго ждать: «приеду, а почему бы и нет, собственно?». Равно как и встреча. Лучше бы ее не было – он измывался надо мной как мог. Всю дорогу развлекался от души, задавая неудобные, скользкие вопросы. Дома изучал молча, в самую душу заглядывал, понимая без спроса, но не приближаясь... Меня сковывал холод наших разговоров, он не желал меня греть. Самое тяжелое – я, читая его рассказы, знал, каким он может быть. Нет слов, как я жалел о невозможности стать ему ближе.

Автор был великолепен? Человек невыносим. Невзирая на это, иллюзия моей любви крепла день ото дня. Очень хорошо, что у меня дома два компьютера, не то мы убили бы друг друга – писать на бумаге отвыкли оба. Через пару дней я понял – моему гостю решительно все равно где жить – был бы хлеб, сахар и кофе. В результате он отлично устроился на кухне. Каждый раз, когда мы встречались за завтраком, он спрашивал – не стало ли мне легче? «Что там у нас с сильными чувствами к любимым авторам?». Я терпел – без него я жить уже пробовал. С ним было спокойнее, предмет чувств был у меня под рукой.

Не знаю, где он брал деньги на водку. А когда я спрашивал, он отшучивался: «откровенничать, это твоя привилегия».

Я продолжил читать его рассказы – писал он много, долго и часто. Все время когда не спал, не курил или не ел. Пьянствовал вечерами. По черному. Зверел и говорил гадости. Но и это не самое плохое… то, что я писал в те дни, даже настойчиво предлагаемое, он не читал.

Мы прожили вместе три месяца. К завершению последнего, я понял – он собирается оставить меня. Мы почти перестали разговаривать, несколько раз он кому-то звонил, обещая скоро увидеться… Я не был писателем... Я не стал им. Старательно учился у него... потерял все. Ничего не обрел, не понял самого главного. Я видел любимого… Автора в интернете, читал его рассказы – он же парень моей мечты! Сильный и мудрый искуситель, шагающий над литературой, как канатоходец по канату, удерживая на волнующей грани доверившихся ему, жонглируя словами, не просыпав мимо ни одного… Кто знает людей, так как он? И если так, то почему Автор не принял меня? Почему не открылся? Я чувствовал, он не ответит искренне... Ни на один мой вопрос.
 
Я отлично помню тот день – пошел утром за сигаретами, вернулся… и еще открывая дверь понял – он ушел. Не сказав – куда, на сколько, вернется ли? Обежав комнаты, не найдя его нигде, выскочил во двор, хотел позвать его… Но как? Дело в том, что я так и не узнал его настоящего имени – он не сподобился сказать даже этого – а орать на весь двор «Дед Мазай»… Я заорал. И услышал знакомый голос, откуда-то сверху – «чего надо-то?». Дело в том, что на балкон никто не выходил уже несколько лет, потому как хламу на нем было не меряно – дверь не открыть, не говоря о том, чтобы туда выйти...

Когда я вернулся домой, и подошел к балконной двери, то увидел там чистоту, посреди которой стояла моя любовь, попыхивая «Примой».
- Ну невозможно в такую жару дома курить. Не вкусно.
- А кто тут прибирал все?
- Дед Мазай, зайчик мой.
Вечером произошел разговор.
- Послушай, я люблю тебя, ты ведь не оставишь меня, не уйдешь, мне страшно.
- Милый мальчик, ты точная копия предыдущего. Я устал от вашей любви – все любят Автора, никому не нужен человек, и давай больше не будем возвращаться к этой глупой теме.
- Люблю тебя.
- Хочешь, я тебя трахну?

Я не стал отказываться. Подумал – вдруг это упрочит мое положение в его жизни. В процессе стало понятно, что ему безразлично – кто я, почему отдаюсь ему. Он утолял жажду. Словно пил из одноразового стакана – выпил одним глотком, смял и выпустил из рук ненужный мусор. Час спустя, находясь между сном и явью я услышал – «Бросай ты эту литературу к черту, пока тебя не начали любить. Может тогда ты никогда не поймешь меня, тебе не станут безразличны смазливые мальчики, не станет безразлична жизнь, и в ней будет место тебе, не-автору». Утром, глядя в его пустые глаза, я думал, что мне приснилась его искренность. В обмен на нежное чувство я получил жесткий секс. Товар обмену и возврату не подлежит, берегите билеты до конца поездки. Впору было писать отчет о проделанной работе, с особым цинизмом выдавая его за рассказ. Мой любимый Автор – а я больше не мечтал любить его как человека – часто это делал, или я вообще ничего не понимаю в его милых рассказиках.

Я отдавался механически, просто потому, что нечего было больше отдать, спалив все, что казалось мне искренним, чувственным – я исчерпал себя. Опустошил настолько, что не осталось даже сожаления о своей участи. И вот тогда в моей опустошенности созрела долгожданная свобода.

Мне хотелось выйти к публике, раздеться… снять с себя все – начать с рубашки, майку, трусы, затем кожу, добраться до души, оголить и ее. С новыми чувствами я смотрел на клавиатуру. Не трогал. Пока не закрылась дверь за моим любимым Автором. Я не кинулся догонять, не кричал ему из окна. Уходит не человек – никнейм. Он когда-то был человеком, но вот его-то точно не вернуть. А если и вернуть… то что мне с ним делать? Я не знаю его, не хочу знать, я люблю Автора, а то, что иногда проглядывало из-под его литературных одежд… боюсь и не хочу.

Больше мы никогда не виделись. Не обнаруживая своего присутствия, я читал решительно все, что вылетало из-под его пальцев, будь то рассказы, ледяные благодарности обожателям, то же критикам… подбирал по соринке слова, предназначенные мне, мусорил в ответ. Все безымянно. В никуда летели письма без адреса. Но я знал, что литература отличный почтальон, что мои письма прочтет тот, кому они предназначены, он даже ответ напишет – тоже никому. Я скучал до зверости. Мои рассказы множились. Как снег на голову сыпались рецензии. Я брал в плен критиков, любовно пытал романтиков, выкручивал душу равнодушным. Иногда предлагая себя в награду за терпение. Никнейм себе выбрал…

Шесть лет как один день. Меня любят слишком назойливо и много, чтоб я не устал от любви. И не могу представить себе жизни без этого. С каждым днем все отчетливей проступают твои черты на моем лице. Заглядывая в написанное мной, я вижу твое отражение. Уже не важно, люблю ли я тебя во мне, или наоборот. Я устал от этой любви. Ты всегда рядом, но не близок – мы обречены понимать друг друга издалека. Мы не станем любимы в настоящей, не литературной жизни. Никем. Друг другом тем более – мы любим авторов и себя.


*