Война и ожидание

В моём городе идёт война, и я испытываю голод. Холодный сырой дождь застучал по лицу, спине и пока ещё сухой земле. Я шёл к длинному пятиэтажному зданию; его давно не ремонтировали, но при ярком солнце и стучащей в больной голове надежде этот дом казался мне не таким удручённым и побитым. Персиковые облезлые стены, чуть сырые и тёплые одновременно, стали для меня в последнее время настоящим спасением. Как это и свойственно военному времени, денег у меня часто не доставало, и я голодал неделями, а здесь мне давали немного продуктов старые ростовщики, ещё не убитые в моей голове справедливостью.

Вот и теперь я не просто мелким лёгким шагом направлялся к старой пятиэтажке – я нёсся туда отчаянно, как не умеющий плавать карабкался вверх, вдруг оказавшись за бортом прекрасного лайнера в открытом море. Желудок мой настойчиво выл и мелкий сыпучий голодок подбирался к горлу. Я не испытывал ничего хорошего по отношению к окружающим, глаза мои иногда закрывали чёрные пятна, и я не мог ни о чём думать, постоянно представляя разные яства мирного времени. Глядя на весёлые и сытые живые тела, я переставал вообще что бы то ни было понимать: чужие шутки сразу становились тупыми и пошлыми, а голод настойчиво ползал по всему телу.

Мне стало тяжело дышать носом и я перешёл на горло. Глаза отказывались верить и понимать, что небо голубое, а не серое, а воздух не тёплый и летний, а знойный и душный; солнце тоже не выглядело таким уж прекрасным и ярким, с тысячами заводных зайчиков и лучиков, которые заставляют щуриться и улыбаться, а настырным раскалённым пятном, которое жжёт спину и ноги, вызывая приливы пота и, как следствие, липкость на сгибах рук, ног и шеи.

Я зашёл в душное здание и сел за столом, дожидаясь очереди, когда можно получить продукты. Кроме глаз лгали руки. Они были вялые и не очень хотели отрабатывать хлеб, потом заставляли меня ошибаться и переделывать всё ещё раз. Пальцы стали спокойного белого цвета и колыхались, будто листья водорослей в шторм – произвольно, но вместе с течением. Кожа у ногтей так болела, что я подумал, не отрывал ли её кто-то ночью, пока я спал и не мог чувствовать. Мои мышцы перестали быть таковыми: в плече и предплечье я хотел заставить их работать, но мышечная масса лишь иногда вяло напрягалась, пытаясь хоть как-то угодить хозяину.

Спина. Да, это моё больное место, но она крепилась дольше всех и невыносимо заныла только к вечеру четвёртого дня. Поскольку руки стали тяжёлыми, они вместе с обезумевшей головой кренились вперёд. И без того больной позвоночник нагружался сильнее. Тупая боль не оставляла всё тело. Всё тело. Казалось, что по мне ударили как по медной тарелке и звон до сих пор отзывается по всему организму.

В ушах у меня тоже было совсем не привычно. В них стоял шум, я чувствовал себя стоящим на оживлённой трассе в самой гуще автомобильного потока не первый день. Но из всего потока звуков я слышу отдельные рёвы: омлет… чай… конфеты… хлеб… молоко… рыба… суп… Вот и теперь, когда я жду очевидной прибыли, перед глазами темно и в голове гудит, гудит, гудит бесконечно, гудит целый гастроном. Но я всё же расслабляюсь, вяло двигаю в воздухе руками и говорю сам себе: ещё немножко, пара часов, и река снова потечёт по сухому руслу, снова размочит свой старый ил. Вдруг БА-А-АХ!!! За окном с неба упадала бомба, и где-то за метро (видимо, прямо на проезжей части) взорывалась пыльным серым облаком. Через стекло я вижу, как горожане разбегаются прочь. Они кричат и хватают своих и чужих детей на руки, а водители оставляют свои машины. Несмотря на то, что здание метро примерно в семь метров высотой и около пятнадцати в ширину, осколки бомбы и части тел и автомобилей валятся к нашей пятиэтажке. Шум. Гам. Сирены. Мы отбежали от окна и бросились в подвал, где убежище. Второй взрыв прогремел чуть правее первого. Потом снова взрыв. Ещё и ещё. Когда дверь убежища закрывалась, я насчитал больше десятка.

От комнаты, где сидели я и остальные граждане, до подвала пять шагов и два этажа вниз по лестнице. Но я, казалось, пробежал несколько часов, устанавливая новый мировой рекорд времени, а потом для пущего пафоса взобрался на колокольню. Ноги были ватные, онемели и зудели. Я тяжело дышал. В углу стояло зеркало, и в нём уныло висело моё отражение: красное худое лицо со впалыми щеками и бледным ртом, худая шея и вялые руки. Я отошёл в сторону и лёг на холодный бетон убежища. Открыв рот и вдохнув, я почувствовал, как болит передний зуб и сохнет горло. Пахло сыростью, но мне казалось, что пахнет старым хлебом. Теперь я лежал без сил, думал даже, как будто оставил своё тело умирать, но… силы откуда-то всё же взялись и куском тока отдались в центре организма, в желудке, странным рокотом «ррррр». Да, я помню о тебе, мой мучитель, помню. Люди не шумели, больше шуршали; они были напуганы взрывами, но скорее по инерции, не искренни. У языка скопилась слюна, и я вспомнил, как прекрасно моя мать готовила отбивные, а я, в ожидании, истекал такой же точно слюной. Последняя была сладкой, будто кто-то сознательно добавил в неё сахара, что бы за одно я вспомнил о заварном пирожном, которое не ел, наверное, с самого начала войны.

С потолка посыпалась штукатурка. Желудок снова зарычал, на этот раз двойным эхом. Меня стало мутить. Слюни подступали откуда-то из низа организма, как из чрева унитаза иногда поднимается вода, чтобы затопить пол нечистотами. Я увидел толстые лица. Они были потными, а рты – с редкими зубами. Стон непроизвольно вырывался у меня из горла: «Ы-ын», - сказал я. Этот «ын» привлёк внимание всего подвала. Приказали принести мне воды; принесли. Я вертел головой, не обращая внимания на высохшее горло: при самом слове «вода» фантазия нарисовала мне блюда, которые готовятся на её основе, если нет другой. В глазах снова потемнело, голова стала тяжёлой. Я понял: если выпью этой самой воды, то, скорее всего, для меня она станет мёртвой.

Окружающие сообразили – бесполезно пихать мне стакан – и стали, набирая в рот, плевать воду в лицо. Я ожил. Широко открыл глаза и также широко раскинул руки в стороны. Передо мной было ночное небо, а на нём яркие голубые звёзды; правда, не все были холодного цвета – самые большие переливались так, словно подражали радуге. Луна лезла из-за редких облаков, а от одного края горизонта до другого бегали белые спутники. Чувствовал я себя хорошо, только голод всё же не отпускал. «Голод. Какое костлявое слово. Слово из белого и тёмно-серого цветов. Голод. Громкое и с вертикально-овальным ртом. Го-о-о-оло-о-од. А слово «еда» - это улыбка. Она больше походит на политкорректную ужимку, но всё же не овал. Голод».

Над левым глазом зазвенел комар. Неожиданно по лицу потекли слёзы – сами собой, от нечего делать. Они текли медленно и были горячими. Я плакал может потому, что жалко было самого себя: какой же я одинокий и несчастный, и мне надо так мало, так мало для того, чтобы улыбаться, а я не могу получить заслуженное счастье, не могу, и всё потому, что у меня нет грязной мятой бумажки или полу гнилой монетки. Потому что война во мне. Я лежал на земле под действием притяжения, и слёзы тоже стали падать на мягкую траву, видимо, в знак солидарности.

Я приподнял голову, хотя та была крайне тяжёлой. Мне хотелось в последний раз посмотреть на голодное брюхо, которое так долго не давало мне покоя. Одновременно с шеей я собирался пошевелить и руками, мне это удалось: левой я опёрся о землю, а правую стал неуверенно направлять в область пупа. И тут, сквозь темноту и влажность воздуха, я увидел тучу насекомых; они копошились у меня в кишках и тазу, некоторые были с крылышками, лёгкими и еле белыми. Всё это зверьё мельтешило в моём теле, а я даже не чувствовал боли и не чувствую сейчас, я очень устал от голода. Понимаю, нужно их разогнать, но не могу; нужно позвать на помощь – горло молчит. Между тем, твари отрывали мою плоть, а точнее – зудевший кусок организма. Теперь мне будет легче, намного легче. Голод? Его больше нет. Я успокоился и с улыбкой лёг обратно на землю. Перед глазами плыли облака и спутники, а луна всё также кокетливо высовывалась из-за туч. Как хорошо, как спокойно. Свинина? Что это? Я не понимаю этого слова. Мне больше никогда не придётся есть – просто потому, что нечем. Я – чист. Я – бог. Я – неуязвим. Я расхохотался. Точнее, заржал, словно мерин, от того, что мне стало легко, светло, несмотря на ночь, и спокойно.