Два часа

Это всегда происходит в одно и то же время, в одном и том же месте.
Первого удара часов я обычно не слышу. Удивительно, как я вообще их слышу: Ратуша ведь довольно далеко отсюда.
Я всегда подозревал, что эти часы не просто так. И Ратуша не просто Ратуша.
Она находится в самом сердце Города, на Площади Свободы. С одной стороны, через дорогу, Костел Святой Марии, с другой— собор Святого Духа.
Сердце города маленькое. Как и все лучшее в этом городе, оно на полулегальном положении. Прячется от лишних глаз за помпезными площадями, советским рококо проспектов. Я нашел ее только на третий год жизни в Минске.
 Площадь Свободы больше похожа на скверик: зеленоватые фонари в листве. Летом на ней тесно вольным художникам, торгующим своими картинами, керамикой и расписными камушками.
Ратуша тоже небольшая, я помню. Белое здание с колоннами, башенкой и часами.
Поднимешься к нему по ступенькам, постоишь в особой какой-то звенящей разреженной тишине, как будто тебя накрыли колпаком и отделили от остального города. Очень странное чувство, если долго стоять, становится даже тревожно.
Спускаешься обратно, и размеренный гул большого города накрывает тебя с головой.
Удивительно. Её никогда не слышно на стороне проспекта Скорины. В жизни не слышал. Но в сторону улицы Богдановича, Немиги и дальше ее слышно очень хорошо.
Где бы ты ни был—идешь ли по узенькой старинной Революционной, с домами, в которых остановилось и загустело время, бродишь ли по кукольному Троицкому предместью, стараясь заглянуть за декорации и понять, есть ли у них душа…
Или стоишь на набережной Свислочи и читаешь написанные мелом на асфальте стихи Ахматовой, или разгребаешь ногами палые листья в темном парке вокруг гигантского барабана Оперного театра…
Или карабкаешься на этот серый, огромный, ребристый купол по пожарной лестнице, чтобы глянуть оттуда на сияющие реки ночных улиц..
 Даже у стелы близ Комсомольского озера—а это нереально далеко.
Везде и всегда.
Тебя находит живая ниточка Ариадны. Ровно в восемь, девять, десять или одиннадцать.
Тонкий, нежный, протяжный перезвон плывет над городом. Мне всегда казалось, что он слышен не всем. Простая и странная мелодия, которую я нигде больше не встречал.
Девять нот, девять хрустальных ступенек. Вверх-вниз-вверх-вве-ерх. Пауза. На месте-вниз вверх-вниз-вни-из.
А потом колокол в часах отбивает время. Верно, ровно, одинаково и безошибочно—вчера, сегодня, завтра.
И через год, и через два…
И через двенадцать, и через двадцать.
 Перезвона я не слышу. Иногда мне кажется, что слышу еле заметный отзвук первого удара.
Это заранее известно, но все-таки ослепляюще, как вспышка, всеохватно неожиданно, как земля, ждущая в конце долгого падения с закрытыми глазами.
Я делаю глубокий вдох и открываю глаза.
 Ночь.
Туман.
Сегодня густой туман, едва-едва не переходящий в морось. Я чувствую сотни его тяжелых холодных капелек на лице, на губах, на руках. Пальцы начинают мерзнуть.
Я не одеваю перчаток.
Земля давит в подошвы своим неизменно надежным притяжением. Сквозь толстющие подошвы фирменных немецких ботинок (150 баксов, очень комфортные и тяжелые, идеальные для того, чтобы хоть сейчас дать кому-нибудь закурить) я не чувствую камушков и неровностей.
Это жаль.
Густой ночной воздух можно пить, как темное вино.
Он вливается мне в грудь. От кончиков пальцев до сердца я чувствую, как бежит, гудит, трудится в каждой клеточке восхитительно теплая кровь.
От крупной аорты (при повреждении смерть за две минуты) до самого маленького капилляра.
Все как обычно. Я на пустынной набережной Свислочи. Позади—Комсомольское озеро, с его черным парком. Слева, через реку, спорткомплекс, а за ним гостиница «Беларусь». Впереди мост с трамвайными путями.
Я оглядываюсь через правое плечо: там огромная стела, подсвеченная прожекторами.
За стелой на облаках я вижу её расплывчатую тень, исполинский Брокенский призрак.
Ночное небо над городом розовато-золотистое. Да, свет играет на низких облаках. Это очень красиво.
Когда едешь автостопом весь день, голодный и уставший, и встречаешь сумерки в кабине мощного грузовика «Вольво», перебрасываясь скупыми фразами с водителем, летишь над дорогой на крейсерской скорости 100 километров в час …
Очень здорово видеть, подъезжая к городу, такое зарево. Еще издалека, километров за 30, когда сам Минск не виден. В облачную ночь оно разливается на полнеба. И ты знаешь, что дом уже близко.
Город мой дом.
Сквозь туман огни ближайших многоэтажек подмигивают уютно и нежно. На высокой гостинице «Беларусь» наверху зажжены два красных «габаритных».
Для низко летящих самолетов.
Свислочь поблескивает болезненно остро, как глаза туберкулёзника или безнадежно влюбленного. В отдалении гремит вода в шлюзе, там, где она сливается из Комсомольского озера вниз, в реку.
Не сегодня. Сегодня я туда не хочу. Слишком много воспоминаний живет под этими черными ветвями. Счастливых воспоминаний, окутанных тонким запахом палой листвы.
Я прохожу под широченным мостом. Мои шаги в этом закрытом просторе отдаются ломким и отчетливым эхом. Это приятно.
Я как раз на середине, когда наверху проезжает трамвай. Гулкие толчки колесного грохота в грудь и в плечи. Звук обнимает меня со всех сторон.
Я опускаю воротник черного длинного пальто.
Сегодня я пойду в Троицкое предместье. Есть там один хороший кабачок.
Денег у меня с собой столько же, сколько и всегда. Значит, хватит. И на том спасибо.
За мостом на парапете сидит бродячая кошка. Серая пушистенькая трущобница, с мордочкой хитрой и недоверчивой.
Я протягиваю руку, чтобы ее погладить, но она громко шипит, выгибается дугой и бочком-бочком, на очень прямых ногах -- от меня…
Это досадно.
Замечаю на костяшках ссадины. И тут же начинает ныть скула. Да, в последний раз замечательно подрался. Это я хорошо помню. Пустынные эти места как раз созданы для того, чтобы попросить закурить у очкарика.
Кого-то пьяного я, кажется, уронил в Свислочь. Потом шел и смеялся.
Это и вправду смешно.
Я останавливаюсь под большим деревом. В свете фонаря оно искрится: черный ажурный рисунок ветвей, а на них туман и морось повесили крохотные водяные бусинки. Тысячи и тысячи холодных искр, игрушек для новорожденных елочек.
Долго смотрю и не могу оторваться.
Когда-то давным-давно я подарил тебе большую елочную игрушку.
А в первый раз я искал тебя, да…
Я обнаружил тогда в кармане мобильник и обрадовался ему больше, чем всему остальному. Это была первая мысль после первого вдоха. Ты.
Я позвонил, но «абонент выключен или находится вне действия сети». Я вспомнил, все вспомнил. В том числе и твой домашний номер.
Позвонил, и мне дали твой московский телефон. Ну конечно! Ты уехала туда, как и планировала. Ты всегда делала все как запланировано, как положено. Не было такой силы, которая могла бы повлиять на твои решения.
Даже в лучшие времена это меня немного пугало.
А в худшие мне хотелось сбросить на этот город атомную бомбу.
Как будто чувствовал, чем все это кончится.
А в самые худшие я не мог дышать, когда думал о том, как жить без тебя.
 Я позвонил тебе в Москву. Сердце колотилось, я задыхался, сквозь стиснутые зубы воздух проходил с трудом. Один-два-три-четыре.
На пятом гудке ты взяла трубку.
Кора у дерева мокрая, холодная, бархатистая. Я ощупываю ее, закрыв глаза.
Пора идти дальше.
Я сжимаю мобильник в кармане. Бесполезно.
Даже сейчас я не могу спокойно вспоминать об этом. Я слышал голос, Твой родной голос. Мягкий, немного усталый, произносящий «Алло», с этими ласковыми нотками, с чуть заметным вопросительным повышением тона на второй гласной.
Как наяву видел твое лицо. Правда, я и сейчас его помню, до мельчайшей черточки. И как ты улыбаешься, и как ты хмуришься, и какими немножко удивленными становятся твои зеленые глаза, когда ты снимаешь очки в модной черной тоненькой оправе.
Я ускоряю шаг, и облачко серебристого пара вылетает изо рта.
Я хотел тогда что-то сказать тебе. Сам не знаю что. Наверное, напугал бы тебя до полусмерти. Но ты меня не слышала. Связь работала только в одну сторону.
--Я вас слушаю, говорите, --сказала ты с нотками легкого раздражения, такими знакомыми.
Я что-то шептал, плакал, потом кричал в трубку, но ты меня не слышала.
--Говорите же, алло!
ЗАКОН знает дело, но тогда я проклинал его.
Ты положила трубку. Я попытался успокоиться, я тогда еще не знал, что такое ЗАКОН.
Я скорчился тогда у парапета, сжимая в руках мобильник, как ленинградский блокадник—кусок хлеба. Дрожащими пальцами набирая номер, я шептал, повторял, репетировал:
--Я люблю…
Но связь опять не сработала.
Зато я снова услышал твой голос. Твой голос. Я слушал его с закрытыми глазами, бережно, как скряга, пытаясь не упустить ни единой нотки, ни одного полутона.
После второго раза я кое-что начал понимать. Но все равно звонил и звонил тебе. Бессмысленно и тупо. Даже когда ты перестала поднимать. Просто чтобы послушать гудки Твоего телефона.
Даже когда ты его отключила.
Жал клавишу, слушал равнодушный голос оператора и тихонько выл.
И так все два часа.
 Ух ты, вот и не заметил, как дошел до моста перед Кафедральным собором. Быстро.
Улицы ярко освещены. Как всегда. Полно шумной, красиво одетой молодежи. Тоже как всегда. Только мода меняется.
Собор как всегда—белый, невесомый, струной рвущийся в небеса. Он окутан в туман, и опирается на подножие из тумана.
Вот тут, на лестнице с густыми липами и круглыми фонарями, мы стояли с тобой однажды вечером. Обнявшись. А на круглых матовых шарах фонарей кто-то нарисовал забавные глазики, и это было необыкновенно смешно и правильно. От запаха липы кружилась голова. Я засмеялся и сказал:
--За один такой вечер я продал бы этому городу душу!
Ты кивнула. И начала звонить ратуша.
Сейчас мне надо подняться с набережной на улицу Богдановича, повернуть налево, через мост и в Троицкое предместье.
Хотя оно почти все и отстроено заново после войны, и эта старина—показушная старина стилизации—а все-таки я любил его. И мечтал разбогатеть и купить здесь мансарду. И гулять по здешним черепичным крышам.
Я открываю дверь и захожу в «Страўню».
Народу довольно много, и мне достаётся не очень удачное место. Прямо надо мной--яркая лампа. Она меня слепит, и потому все вокруг кажется каким-то нереальным.
За столиком слева компания молодых людей бурно обсуждает, видимо, свою общую знакомую. Прыщавый мелированный паренек с серьгой размахивает руками:
--Да она неадекватная. Я всю дорогу сидел и думал, господи, какая дура!
Парочка справа нравится мне гораздо больше. Девушка худая, высокая, в черном драповом пальто, с крашеными черными волосами, тяжелым металлическим браслетом на руке. Движения немного резковаты, но взгляд очень умный и пожалуй, немного тяжеловатый. Ее парень аккуратно кладет на стол шлем мотоциклиста и пару перчаток. Он высокий, у него тонкие черты лица, густые ресницы и длинные каштановые волосы. Он снимает потрепанную кожаную куртку, вешает на стул. Черная рубашка, кожаная жилетка со шнуровкой. И я замечаю у него сбоку прицепленную к кожаным же штанам ковбойскую кобуру с газовым пистолетом.
Листая меню, я искоса наблюдаю за ними. Официант начинает нервничать. Пора определяться.
Моим заказом он утешен. Я заказываю кофе с дорогим коньяком и после долгих колебаний— кусок шоколадного торта.
--А это вам.
Чаевые исчезают в его кармане. Как просто сделать человеку приятное...
Кофе у них и правда хорош, он стоит таких денег.
А-ах-х… Я вдыхаю этот изумительный запах. Хороший кофе и коньяк «Метакса». Говорят, «Метакса»--женский коньяк. Не спорю. Но мне нравится его богатый, медовый букет. И призрачная легкость, с которой он пьется.
Ем свежий шоколадный торт маленькими кусочками. Сейчас сделают вторую порцию кофе. А пока можно наблюдать, наблюдать за симпатичной мне парочкой. Которая, похоже, не видит ничего, кроме друг друга.
Та-ак. А это что такое?
Я морщусь. Добро пожаловать. Быдлу вход разрешён.
С самого начала было ясно, что эти бритозатылочные товарищи прицепятся именно к НИМ.
Ну почему-у-у!? Почему все неординарное привлекает таких, как кровь—акул.
Говорят что-то девушке, судя по ее лицу, явно оскорбительное. Вот уже кто-то толкнул парня в плечо.
--Ты чё тут—самый крутой?
Так. А это что такое?
У того низенького, который обходит его слева, в руке что-то блеснуло. Нож.
Ах ты, дрянь этакая!
Сердце у меня толкается горячо и коротко.
Ну, что сейчас скажет ЗАКОН?
Об этом лучше не думать
Стулья тут увесистые. Но мне по руке.
 В хороших руках качественный дубовый стул—отличное оружие.
Этот с ножом едва успел повернуться, чтобы получить удар в грудь. Его сносит с ног и отлично впечатывает в стену. Еще и затылком приложился, яй-яй, как нам бо-бо… Вот ведь как неожиданно вышло, милый.
 Женский визг, крики, ругань официантов. Уроды молча смотрят на меня. Парень тихонько оттесняет девушку плечом. Очень хорошо. Молодец. Сейчас явятся охранники.
Демонстративно не спеша выхожу. Ну?
 Вслед за мной никто не выскакивает. Тот же случай, что и с кошкой. Вот и славненько. Дальше разберутся сами.
А времени-то уже не ага…
Двадцать минут первого.
«Опоздала на бал, сижу в тыкве». Ваша Золушка.
Я быстрым шагом иду к остановке троллейбуса. Стараюсь не думать, чем заплачу, сколько раз я пропущу за ЭТО?
За первый раз я пропустил три. ТРИ!!! Это шесть лет.
Потом, конечно снова позвонил. Но все телефоны уже сменились. Мобильный не отвечал. Твои родители куда-то переехали, и новые владельцы квартиры не знали, куда.
Вот и все. Осталась только безумная мечта. Однажды в двенадцать ночи, гуляя по Троицкому предместью, столкнуться с Тобой.
Хотя, наверное, я тебя сейчас и не узнаю. Ты изменилась, сильно изменилась. Тебе сейчас уже… сколько?
Сорок три. У тебя, наверное, уже большие дети
Но я верю, что ты по-прежнему не забываешь Троицкое и Немигу. Даже там, в Москве.
Троллейбус идет в Зеленый Луг почти пустой. Мимо проплывает Оперный театр—хе-хе, воплощенный курьез, единственное здание на улице Элоизы Ожешко…
У меня осталось одно маленькое дельце.
Вот он, перекрёсток, где справа белое, огромное, похожее на Колизей здание. Казино «Белая вежа».
Я выхожу, спускаюсь в подземный переход. Там уличные музыканты. В последнее время их стало больше. А в наше время гоняли…
Парень поет Цоя. Хорошо поет.

Я знаю: мое дерево
Не проживет и недели.
Я знаю: мое дерево
В этом городе обречено.
Но я все свое время провожу рядом с ним,
Мне все другие дела надоели.
Мне кажется, это мой дом,
Мне кажется, это мой сад…

Непрошенная острая игла пробивает сердце. Я останавливаюсь, выгребаю из кошелька оставшиеся деньги, кидаю в чехол от гитары.
Поднимаясь по ступенькам, я гляжу вверх.
Эти две двадцатиэтажки, «башни-близнецы», в свое время были одними из самых высоких домов в Минске.
Сейчас, конечно, есть и выше…
К подъезду идет женщина, и каблучки остро цокают по этой плитке.
По твердой, твердой, твердой, холодной плитке.
Я иду дальше, разглядывая плитку, да, новая. Скорее всего, недавно замостили.
И останавливаюсь, как вкопанный.
ЧТО ЭТО?!
На белой плитке красным мелком грубо обрисован контур тела. Руки разбросаны, а ноги поджаты под себя, как в прыжке через скакалочку.
Я смотрю и не могу понять: это была детская игра? Или?
Или.
Такие были, есть и будут в этом городе. Ничего не изменишь. Наша история древняя, как сама жизнь.
Я наклоняюсь, подымаю откатившийся мелок и медленно, очень старательно дорисовываю на мокром асфальте большие крылья.
Мне истово хочется верить, что тогда, 18 лет назад, кто-то сделал это и для меня.
Пусть не Ты.
А теперь мне нужно спешить. Время утекает, как кровь из глубокой раны—зажимай не зажимай—без толку.
Два часа, с одиннадцати до часу ночи.
В ночь с 23 на 24 ноября. Только раз в два года. Всего два часа.
 Каждую секунду ОЩУЩАТЬ и вспоминать тысячи разных вещей с небывалой остротой. И одновременно чувствовать, как через тебя неумолимо струится время.
Я не старею. И всегда возвращаюсь в одной и той же одежде, с тем же кошельком в кармане. С теми же ссадинами на костяшках. Это-- ЗАКОН.
Тогда, 18 лет назад я даже не успел особо испугаться. Фонари мерцали сквозь туман в голове, как ласковые посадочные огни. Мягко качнулась навстречу земля, тело стало легким-легким, дальше…дальше нельзя.
Зато сейчас я переживаю приближение этого момента снова и снова.
Награда это или проклятие, я не смогу сказать. Чувствую, что мог бы отказаться,—и больше никогда не услышать требовательный звон Ратуши. Не возникать раз за разом из пустоты на тихой набережной Свислочи.
Но не откажусь.
Ни один из нас, тех, кого зовет Ратуша, не откажется.
Никогда.
 Вот по коже пробежали знакомые зябкие мурашки. Сейчас.
Перезвон я еще успеваю услышать. И даже первый удар.
Плывущий над городом куда дальше, чем это кажется любому из вас.
Живых.