и Сын...

С Рождеством Христовым!.. 25.12.2006

...И СЫН...

Рождение
Сладкий безмятежный сон плавно угас под давлением нового неведомого ощущения. Оно вызвало беспокойство, как всё неизвестное, беспокойство медленно перерастало в смутную тревогу. Ещё не до конца пробудившееся сознание не находило ничего похожего среди уже известных, освоенных и привычных чувств, состояний и ощущений, да и было их всего несколько основных, и чуть побольше второстепенных и комбинированных.
Слов ещё не было в чистом домладенческом умишке, были только понятия, и это новое ощущение укладывалось в короткое, но совершенно ясное и определённое: «ПОРА!».
Точные биологические часы сбросили какой-то рычажок, блокировавший некую шестерёнку в тонком биомеханизме, шестерёнка закрутилась, приводя в движение главный, завершающий механизм и запуская сложный набор функций и подпрограмм великой и важнейшей суперпрограммы – «Рождение», наконец дождавшейся своего часа.
Тревога нарастала. Цепочка непонятных и неприятных изменений нарушила безмятежное и счастливое существование, предвещала ещё более неприятные ощущения. Возникло чувство неудобства, желание изменить положение, он завертелся, перевернулся. Такая тёпленькая и родная окружающая водичка стала вдруг куда-то утекать, пока вся не исчезла, всё тело охватила и сдавила жёсткая оболочка, она сжималась, выталкивала прочь. Голова упёрлась во что-то, её сжало, и продолжало сдавливать всё сильней и сильней, больней и больней.
Его куда-то понесло с нарастающей скоростью – прочь из тёпленького и удобного, такого милого и родного обиталища. «Выбрасывание» - в такое понятие укладывалось происходящее, сопровождалось толчками, ударами, волнами боли. Они шли одна за одной, всё больней и больней, отягчённые прочими новыми жуткими ощущениями.
В глаза ударил невыносимо яркий свет, нахлынула лавина совершенно новых ощущений, преобладающим среди них был жуткий холод, охвативший всё тельце, проникающий вглубь, до мельчайших клеток, стало мало воздуха. «Всё! Конец!» - эти новые понятия захватили всё сознание.
Умирать не хотелось. Как хорошо и сладко было там, в прежней жизни! Хочу назад! Мамочка, не бросай меня, возьми меня назад!
Новая острая боль заглушила всё остальное. Стало совсем нечем дышать. Прервалась последняя ниточка связи со всем прежним миром, со всем, что поддерживало жизнь. Что вы делаете!? Я не хочу умирать!
Отчаянный крик сам собой вырвался наружу, и в нём был весь ужас перед этим жутким, чужим адом, в котором некуда деться от ослепляющего, режущего глаза, света, от холода, от удушья, от наполняющей всё его пространство боли.
За криком пришёл вдох, воздух проник через все органы, горлышко, голосовые связки, гортань, трахею, прочистил их и расправил лёгкие. Живительный кислород потёк с кровью ко всем органам, восстанавливая жизнь. Вместе с плачем заработали новые, спящие до сих пор, мышцы, включились рефлексы и функциональные системы.
Жизнь продолжается. И вместе с ней продолжаются боль и отчаяние.
Не хочу такой жизни! Господи, возьми меня обратно! Я не хочу здесь! Прости меня за всё, я никогда не буду нарушать твои законы, я не хочу в этот ад!
- Потерпи, милый, ты должен через это пройти, мы же договорились. Только так ты можешь вернуться ко Мне, выполнив своё предназначение. Это единственный путь. Люди приходят в эту жизнь в страдании, и уходят из неё в страдании. Только испытав великое страдание можно понять жизнь смертных людей, взять их грехи на себя. Только так ты можешь стать совершенным, ибо страдание - единственный путь к совершенству Скоро будет полегче. Все люди проходят через эту боль, а ты всё-таки лучший из них. Ты – Мой. Иди к людям, Я благословляю тебя.
В последний раз он обратился к Нему. Сейчас он надолго останется один во всём необъятном мире людей.
Так началась его Голгофа.

Сильные незнакомые руки подхватили, бережно понесли, передали в другие, которые он сразу узнал. Это были мамины руки. Он их хорошо чувствовал по знакомому теплу, по нежности, они касались его в той, прежней жизни через несколько оболочек, но он всё-равно узнал их. Она прижала его к груди, это тоже было новое ощущение, но оно не вызывало боли, наоборот, он чувствовал биение её сердца, тепло, нежность и любовь, исходящие от неё.
Маленькая щёчка коснулась её кожи, и это сразу включило чётко усвоенный комплекс рефлексов - он повернул голову и стал искать, найдя, схватил губами сосок, заработал язычком, ротиком, стал глотать тёплую живительную жидкость. Всё это он делал впервые, все ощущения были новыми, неизведанными, и приятными. Вместе с молоком приходило успокоение, всё стало казаться не таким ужасным, а главное – вот она, рядом – мама, весь его мир и вся его Вселенная в прежней жизни. Она спасёт, не даст умереть, согреет и успокоит, оградит от всех бед.
Вместе с успокоением приходили и ощущения в этом новом мире – знакомые голоса, хоть и звучали немного не так, как раньше, но он их узнавал. Прежде всего, конечно, мамин, самый родной и ласковый, а с ним и другие, которые он слышал реже, но тоже запомнил и сейчас узнал.
Вдоволь насосавшись, смертельно устав от всей колоссальной проделанной работы, от стресса и переживаний, от нового способа приёма пищи, он уже не мог противостоять навалившемуся сну. Последним ощущением-понятием было: «Ну что ж, так ещё можно жить».
Но это был всего лишь первый шаг.
Младенчество
Как много всего вокруг в этом их мире! Сколько новых понятий – образов, звуков, ощущений. Неужели во всём этом можно разобраться!? Как всё это различить, отделить одно от другого?
Пока он узнавал только маму, её милое девичье лицо, руки, голос, мысли и чувства. Её можно потрогать. Она мягкая и тёплая. Можно схватить её за палец – это так интересно! А как много видят глаза. Раньше он тоже многое видел, но только глазами мамы, то было совсем не так, как сейчас. И звуки! Их тоже так много, и они совсем не такие, как были раньше!
В этом огромном мире, гораздо большем прежнего, из которого он попал сюда, надо всему учиться заново - смотреть и видеть, слушать и слышать, отличать одно от другого, выделять самое важное, самое необходимое для следующего шага. Понять, что есть большое и маленькое, близкое и далёкое, нужное и ненужное.
Есть движение, оно совсем не такое, как было раньше, оно намного шире, свободней и разнообразней, и когда-то придётся передвигаться самому. Вначале будет хаотичное сокращение мышц, постепенно приводящее к ползанию. Потом, через бесконечные попытки, редкие удачи и многочисленные падения, ножки научатся ходить. Ох, как это трудно и сложно, неужели этому можно научиться?
Есть общение, это ещё намного сложней. Слова, зачем их придумали так много? Чем больше слов, тем труднее жизнь, тем больше лжи и фальши. Как хорошо было, когда они с мамой общались мысленно. Он знал все её мысли, ему не нужны были её слова.
Лавина новых ощущений, нахлынувшая на чистое, как белый лист, сознание, поражала, удивляла и пугала. Где-то очень глубоко уже зрело понимание, что всё это не случайно, для чего-то нужно, и со всем придётся разбираться, отделять одно от другого, различать, ставить с головы на ноги. А где голова, где ноги, пока всё перевёрнуто, а, может быть, так и надо?
Зачем всё это нужно? Всё нужное у меня уже есть, и было раньше. Со мной была моя мама, она и сейчас со мной, а зачем всё другое? Что со всем этим делать?
Господи, как всё сложно! И противно! Ничего этого мне не надо! Только бы мама была рядом.
Пока она всегда была рядом, почти не выпускала его из рук. Покормив, усыпляла на руках, он уже привык к постоянному движению, и лишь иногда, проснувшись, чувствовал полную неподвижность вокруг, но, стоило ему завертеться, закряхтеть, как она тут же возникала перед глазами, начинала с ним говорить и играть. Часто пела песенки, специально для него, и ему было очень приятно их слушать. Её самый милый на свете голос помогал забывать все невзгоды, облегчал эту новую, такую сложную и непривычную жизнь. Песенки были знакомые, он слышал их в той, прежней жизни.
Он начал различать всё больше и больше голосов, некоторые другие тоже стал узнавать. Наверно и они были нужны в его жизни, что-то для него значили.
Некоторые слова тоже стали различаться, связываться с кем-то или чем-то. Маму называли словом Мирьям. Иногда незнакомые люди называли её и другими словами, но чаще всего этим, которое он быстро запомнил.
Другой знакомый голос был не такой красивый, мелодичный и ласковый, как мамин, но он чувствовал, что человек с этим грубым голосом тоже добрый и хороший. Его называли словом Йосэп, и говорили его с другими чувствами, не такими, как мамино. Его уважали и слушались. Он был самый большой из всех, кто окружал их с мамой. Все другие были маленькими, и мама тоже. Большое от маленького он уже научился отличать.
Однажды, когда он уже начал совсем успокаиваться и привыкать к этой жизни, ему опять сделали больно. Вокруг было много людей, они говорили, говорили, его взяли от мамы, но она стояла рядом и не сводила с него глаз. Когда его пронзила острая боль, напомнившая ему всё, что случилось, когда он переходил в этот мир, он уже хотел закричать. Но, увидев умоляющие глаза мамы, полные его боли, которую она всей душой хотела взять на себя, он сдержал крик. И Йосэп стоял рядом, значит, всё это делалось с их согласия.
«Наверно так надо – ощущал он. – Это тоже часть страдания, которое надо перенести».
Среди множества слов, которые они говорили, часто повторялось «Иошуа». Это его стали называть этим словом. Только мама потом переделала его в Йешеньку. Когда кто-то говорил его слово, он прислушивался, это значило, что думали о нём и говорили о нём. Если мог, поворачивался на своё слово, смотрел на того, кто о нём думает, читал его мысли, хорошие они или плохие.
Он пока только ел и спал, потом опять ел и спал. Но в это время в нём совершалась колоссальная работа, главная работа, определяющая всю дальнейшую жизнь и судьбу. То, что происходило с ним в первые дни новой жизни, в короткие минуты бодрствования и долгие часы сна, было очень важно и определяло всё последующее, что он ещё сделает за всю эту жизнь руками, речами, мыслями.
Но пока он ещё очень мало осознавал происходящее вокруг. Слов ещё не знал, из разговоров воспринимал только чувства, намерения и эмоции, скрытые за ними. Всё это складывалось у него в понятия, но и они были ещё отрывочными, простыми и немногочисленными.
Пока он осознавал только ощущения и движение. А движения было много. Он уже привык к тому, что засыпать и просыпаться ему часто приходилось на ходу, в дороге. Обычно, особенно в самые первые дни, это происходило на руках у мамы, позже ей помогал Йосэп, он всегда сопровождал её.
Посвящение
- Ты опять воду переводишь!? – кричала одна женщина другой. – Не напасёшься на вас воды, только принесла, и опять надо идти. А у нас здесь воды мало, не то, что у вас там, в Галиле, возле моря. И откуда только вас берётся так много, идут и идут, весь постоялый двор забили, всё позаняли.
- А что мне, сына своего в грязные тряпки обматывать? – ещё громче кричала другая. – Уже пелёночки сполоснуть нельзя!
- Ты только и делаешь, что споласкиваешь. И откуда только в твоём малыше столько дерьма? Он пачкает больше, чем съедает. Вон, у Марии, тоже младенец, а совсем ничего не пачкает. А она ведь тоже его кормит, ещё побольше, чем ты. Как проснулся – сразу покормила, поспал, проснулся - опять покормила.
- Так у неё молоко жидкое, не молоко, а вода. Она сама ещё ребёнок, откуда у неё хорошему молоку взяться. Да и мальчонка у неё больной, наверно, весь белый какой-то.
- Ха, больной, да он здоровей твоего. Вон какой хорошенький, красавчик, весь светится, будто в облаке, как ангелочек. Чистенький, румяненький, кучерявенький, и всё время радуется, с мамочкой играет.
Мирьям только улыбалась, ласково глядя на Йешеньку. Не будет же она им объяснять, что оба они – и она, и сыночек её ненаглядный, без греха. Нет в них грязи, нечем им пачкать окружающий мир. Вся их пища – от Бога - чистая и святая, и нет в ней плохого и ненужного.
И светится её маленький потому, что от чистоты и света родился, а не от греха, только видят этот свет люди чистые, у которых глаза открыты.
А он слышал все эти слова и чувствовал, что говорят о нём, и кто говорит хорошее, а кто – плохое. И все мысли мамочки он знал, хоть она и не говорила их.
Та, нехорошая, очень хотела обидеть маму, к чему-нибудь прицепиться:
- Ну, ты и мужа себе отхватила. Он тебе в прадеды годится.
- А он и относится ко мне, как к правнучке – безропотно, с улыбкой, отвечала Мирьям. - Он заботится обо мне.
Но у той грешной женщины в её земном уме и мысли были земные. Хорошо, ей хватало ума держать их при себе. Он чувствовал и эти мысли, они были чёрные, скользкие и липкие, как грязь, и как та боль, которую ему причинили недавно, он ещё помнил её.
Опять вокруг были чужие люди, незнакомые голоса. Людей было очень много. И всё вокруг было не такое, к чему он уже начал привыкать. Здесь всё было большим, а там, где всё стало уже знакомым и узнаваемым, всё было маленьким.
И опять он чувствовал, что говорят о нём. Совсем незнакомые люди смотрели на него, трогали его, брали на руки. И никто не причинял ему боли, наоборот, он чувствовал удивление и радость некоторых из них. И новое слово – Иммануэль, много раз повторялось ими. Мама и Йосэп тоже удивлялись и радовались, и ему было хорошо от этого, он тоже сиял личиком и радовался вместе со всеми.
Потом опять было движение, долгая дорога. Чужих людей уже не было, только изредка появлялись новые незнакомые лица и голоса, но вскоре опять пропадали.
Движение кончилось, когда всё вокруг опять стало знакомым и привычным, он уже узнавал это место. Но это опять продолжалось недолго. Однажды он ощутил сильную тревогу и страх, охватившие маму. И Йосэп тоже был обеспокоен. Кончилось это новой очень дальней дорогой.
Бегство
- Они за нами гонятся? – тревожный голос мамы.
- Не знаю, но лучше бы нам укрыться – Йосэп тоже чего-то боялся. – А где тут укроешься, всё ровно, ни бугорочка – Он вертел головой, оглядывая голую пустынную местность.
- Вон там кусты.
- Где? – он прищурился, всматриваясь. – Какие-то маленькие. Они нас не укроют.
- Пойдём, пойдём – она свернула с дороги. – Всё равно больше негде.
Его затрясло, мама бежала, крепко прижав его к себе, словно хотела укрыть от чего-то страшного.
- Давай его сюда, тебе тяжело с ним – Йосэп бережно принял его в свои большие сильные руки. - Он уже не маленький… Как он быстро растёт – заметил к слову, будто огорчаясь этому.
Они бежали, пригибаясь, чтобы их не видели издалека.
- Сейчас, сейчас, ещё немного, потерпи, сладенький – мама обращалась к нему.
Тряска прекратилась.
- О, да тут овражек – в голосе Йосэпа была радость. – Хотя он такой маленький!.. Ну ничего, мы притаимся, я вас укрою, а сверху накидку набросим.
Мирьям согнулась, прижалась к земле, укрыв Йешеньку, Йосэп заслонил их своей широкой спиной, вжал ещё сильнее в прохладную влажную землю.
- Потерпи, миленький, потерпи, дорогой – она прижалась к его личику, в глазах её таился страх. – Господи, спаси нас, сохрани от погибели – прошептала она.
Ощущение её страха передалось ему. Она боялась за него, спасала его. А он стал бояться за неё.
«Господи, спаси её, избавь от зла и несчастий» - его глубокое и пламенное желание, если бы он мог выразить его словами, звучало бы так. Короткое, но наполненное любовью к ней, самой дорогой в этом мире, и младенческой верой, исключающей любые сомнения, желание-просьба взлетело и унеслось в свои миры, по назначенному адресу.
Топот копыт становился всё громче, приближаясь. В какой-то момент он стал реже, послышались громкие переговоры, ругательства. Он ощущал их как боль, проносящуюся где-то над головой. Топот возобновился и унёсся вдаль. Где-то там, вдали, топот опять прекратился, стал опять приближаться, но потом, после беспорядочного топтания на месте, продолжился и затих вдали.
Они ещё долго лежали неподвижно, наконец, зашевелились. Йосеп поднял голову, осмотрелся:
- Ускакали. Благодарю тебя, Господи… - вдруг он замолчал, изумлённый. – Мирьям, смотри, что с кустом нашим стало. Все листья распустил, будто укрыл нас – Йосеп истово продолжил свои благодарения. – Превознесу Тебя, Господи, что ты спас нас и не дал нашим врагам восторжествовать над нами… - его страстное бормотание то затихало, то усиливалось. - …Да славит Тебя душа моя и да не умолкает. Господи, Боже мой! буду славить тебя вечно.
Мирьям тоже пошептала благодарения Богу, потом бесконечно любящим взором взглянула в глазёнки своего сокровища, прижалась к его личику, зашептала в ушко:
- Спаситель наш, я знаю, это ты нас спас, ты их отвратил. Благодарю тебя.
Она всё сохраняла в своём сердце. Она верила пророчеству и не говорила о нём никому, даже Йосэпу сказала только раз, когда это было необходимо, и больше уже не повторяла.
Да и не нужны были тут никакие слова. Люди, чистые духом, имеющие Бога в душе, и так всё видели, не только глазами, но и сердцем.

Дорога была нескончаема. Яркие солнечные дни сменялись тёмными прохладными ночами. Он уже привык спать в движении, укачиваемый размеренными ритмичными шагами. Всё чаще его нёс Йосеп, для маленькой мамочки он становился тяжёлым. Изредка появлялись ещё какие-то люди, но они проходили мимо и шли дальше, и только очень редко заходили куда-то.
Мама часто разговаривала с ним или пела. Многие её слова он уже связывал с определёнными понятиями, слушал её, гулькал, махал ручками. Земля, Солнце, небо, море, вода – какие простые и ясные понятия. Когда есть Солнце, то тепло и светло, а когда его нет, становится темно и холодно. Тепло и холод – одни из первых ощущений, их он знает уже давно. Водичку он тоже знает с первых дней жизни, она протекает сквозь пальцы, её невозможно взять. А тут много воды, очень много. Это море. Когда они заходят в море, мама чуть-чуть окунает его в воду, сначала она кажется холодной, а потом становится тёплой.
Море идёт далеко-далеко, а там начинается небо. Оно наверху. А море внизу. И земля внизу. Вверху и внизу – тоже простые и ясные понятия. Если что-то бросить, оно падает вниз. Мама бросает его вверх, а потом он падает вниз, и она его ловит. В первый раз ему было страшно, зато сейчас это его любимое ощущение. Он летит, свободный от всего, один во всём небе.
Иногда он тоже что-нибудь бросает, и оно падает вниз. Ему интересно, мама поднимает, даёт ему, и он опять бросает, и смеётся. Йосэп раньше ворчал, недовольный, а потом понял, что он так изучает мир, и теперь специально собирает камешки, выбирая покруглей и покрасивей, и даёт ему по одному, пока он все не сбросит на землю.
В этих простеньких незамысловатых играх его сознание стремительно пробуждалось, делая первые шаги на долгом пути от простейших форм до божественных высот, предопределённых ему судьбой и высоким предназначением.

Через много дней и ночей дорога закончилась. Место, куда они пришли, было совсем незнакомым. Люди и голоса были новыми, чужими, он их не узнавал.
Жили они здесь очень долго. За это время он совсем освоился с движением и координацией, с ручками, ножками, уже не сучил ими беспорядочно и беспомощно, научился хватать, подтягиваться, напрягая мышцы. Ему уже скучно было лежать, он старался сесть, так было легче осматриваться, наблюдать, что происходит вокруг, изучать обстановку. Ещё позже он перевернулся на животик, научился задирать голову, а потом, усиленно работая ручками и ножками, освоившись с их совместным слаженным взаимодействием, пополз. Это был значительный шаг вперёд.
А когда он встал на четвереньки, мир стал для него ещё ближе – теперь он мог перемещаться, сам добираться туда, где надо было что-то посмотреть, сделать, схватить или произвести ещё какое-то действие–преобразование в окружающем мире.
Мирьям очень радовалась его успехам в развитии. Весь её мир сейчас был в нём, она всегда была занята им, и этого ей хватало для полноценной, насыщенной жизни. Всем, чем могла, она помогала ему, интуитивно понимая, что не успеет оглянуться, как он сам встанет на ноги в этом сложном мире, в прямом и переносном смысле, и тогда она уже не сможет ничем ему помочь, он сам будет помогать и ей, и всем, всему роду человеческому.

Время летело незаметно. Все, занятые своими делами с рассвета до заката, не замечали его. Самым занятым был Иошуа, он делал первые шаги. Сначала, вцепившись обеими ручками в мамины пальцы, с трудом отрывая ножки от земли, шагал вслед за ней, пятящейся и увлекающей его за собой, потом – рядом с ней, иногда теряя равновесие и повиснув на её руке, крепко удерживающей его от падения.
Она всегда была с ним, каждый его шажок был для неё победой и радостью, большей, чем для него самого. Укладывая его вечерами, она тихо разговаривала с ним, убаюкивая его, пела ему колыбельные, сидя в сумерках у его постельки, и светлячки прилетали к ним и плясали над его головой зелеными огоньками. Он очень радовался им и внимательно следил за их хороводами, будто понимал, что они хотят сказать ему.
Йосэп плотничал, но вместе с тем мог сделать и любую другую работу по хозяйству, он за свою долгую жизнь освоил премудрости многих ремёсел и был незаменим в любом деле.
Однажды они вдруг засобирались. Уложив с вечера нехитрый скарб, поднялись до рассвета и вместе с Солнцем вышли в путь. Шли той же дорогой. Иошуа был уже большой, Мирьям не могла долго нести его на руках. Она сажала его на шею, это ему очень нравилось, и ей так было намного легче. Ещё больше ему нравилось, когда Йосэп сажал его на плечо. С этой огромной высоты ему казалось, что он плывёт в небе, земля была далеко внизу.
Иногда, в минуты отдыха, он ходил сам, придерживаясь за палец мамы. Это получалось всё лучше и лучше. Так за долгую дорогу он научился ходить. Когда они, наконец, пришли, Иошуа уже пытался бегать, переваливаясь, как утёнок.
Детство
- Мама – однажды сказал он.
Это вырвалось само, он просто, как обычно, думал о мамочке. Когда Мирьям, обрадовавшись, стала его тискать и прижимать, он не сразу понял её мысли, чему она так рада. Он уже давно думал это слово, и ему казалось, что уже давно зовёт её так.
Но факт был знаменательный – он начал говорить. Вскоре слова из него полетели одно за другим, всё больше и больше, как пчёлы из летка. В своём сознании он уже давно говорил их, пришло время органов речи, они развились, сформировались и приобрели способность чётко и ясно производить звуки.
Заговорив, он начал по-новому относиться к словам, взвешивать и оценивать их. Чем больше их становилось, тем тщательней приходилось их подбирать, чтобы его поняли правильно. Сам он видел, что ему хотят сказать, ещё до того, как слышал слова, особенно если мысль была чёткая и ясная, примерно так же, как и с мамой – её он всегда понимал без слов. Его поначалу удивляло, почему его не понимают до того, как он что-то скажет, и даже, если он сказал, ему надо полностью растолковать, что он думал и что хотел, иначе его до конца не поймут.
И ещё он столкнулся с тем, что иногда люди пользуются словами для того, чтобы скрыть свои мысли - думают одно, а говорят другое. Это тоже было совсем непонятно простодушному и неискушённому детскому уму. Пройдёт ещё очень много времени, пока он ясно осознает, что люди, за редким исключением, не видят и не воспринимают чужих мыслей. И тогда он до конца поймёт истину: слово изречённое есть ложь, и только всякое слово Бога чисто.

Он приобретал всё больше самостоятельности. Мирьям не могла уже постоянно быть при нём, семья требовала забот. Йосэп со старшими сыновьями много времени уделял работе, да и сама Мирьям всё свободное время пряла пряжу из козьей шерсти, которую ей приносили. На хозяйство тоже уходило немало времени, надо было всех кормить, убирать в доме и вокруг него, ухаживать за скотом и участком.
Иошуа гулял вблизи дома, понемногу, с возрастом, отходя всё дальше и дальше, исследуя прилегающие пространства. Нцэрет, состоящий из убогих белых домиков-лачуг, рассыпанных вразброс в долине и по склону холма и утопающих в оливковых рощах и виноградниках, был крошечным городком, заблудиться в нём было невозможно. Через него проходила дорога, и их домик стоял рядом с ней.
Дважды в день, с глиняным кувшином на голове, покрытой платком из козьей шерсти, Мирьям спускалась по улочке-лесенке к источнику за водой. Иошуа обычно сопровождал её, осторожно ступая по неровным и скользким ступеням. Сверху висело пёстрое бельё на верёвках, перекинутых через улочку, а над ними в небе кружились ласточки.
Иногда, когда выдавалась минутка, они с мамой заглядывали в крошечную мастерскую Йосэпа. Маленький Иошуа, не отрываясь, смотрел, как ловко орудует инструментами Йосэп. Это казалось ему божественным творением, хотелось самому что-то сотворить. Йосэп выбирал что-нибудь поменьше и полегче, и давал ему в ручки. Все смотрели, как самозабвенно колотит малыш деревянным молотком по дощечке, и смеялись – ещё один помощник растёт.
Вскоре и ему нашлось ответственное дело – он следил за гусями и другой домашней птицей, чтобы она не забредала, куда не следует. Он отнёсся к этому делу со всей ответственностью. По утрам выгонял их на пруд, подстёгивая хворостиной отстающих, потом возвращался и в течение дня поглядывал за ними со двора.
Так Иошуа всё глубже погружался в мир людей, в мир земных вещей, забот и работ. Здесь всё делалось руками, и для всякого дела существовали специальные инструменты и приспособления. Где-то глубоко в сознании ещё оставалось ощущение, что всё можно создать без применения ручной работы, если очень захотеть и ясно представить то, что хочешь получить. Но так было неинтересно. Это было слишком просто. Намного интереснее, когда видишь и ощущаешь, как оно выходит из твоих рук, живое, одухотворённое, сделанное тобой и несущее в себе частицу твоего сознания, души и труда.
Но для этого надо всему учиться: приучать пальцы к точным и тонким движениям, представлять в мыслях точный образ того, что творишь, чёткую последовательность действий и операций. Это была непростая задача, на всю жизнь. Он чувствовал, что нет предела этому учению, совершенствование в любом рукодельном деле не имеет границ.
Примером ему был Йосэп. За свою очень долгую жизнь он освоил своё столярное дело в совершенстве, мог несколькими искусными ударами вытесать, например, ручку для топора, или даже какого-нибудь конька для игры.
Иногда выпадали дни отдыха. В эти дни все откладывали работу, собирались в самом большом доме, кто-то говорил, все слушали. Бывало, говорил Йосэп. Поначалу Иошуа не понимал, о чём говорят, не понимал действий собравшихся, время от времени повторявших хором некоторые фразы, но, когда уже знал достаточно много слов и стал вникать в смысл и содержание сказанного, ему вдруг открылось, что это очень интересно. Ему стало нравиться ходить на эти собрания и слушать увлекательные истории о жизни, о людях, о древних мудрецах и пророках. Он их впитывал, а некоторые, производящие на него наибольшее впечатление, хорошо запоминал.

Шли годы.
Иошуа уже уверенно ходил по улицам городка, но больше по его окрестностям. Мирьям не боялась за него, верила, что с ним ничего не случится, к тому же он был послушным, и если она что-то наказывала, он охотно и с удовольствием исполнял. Ему нравилось делать ей приятное, видеть любовь и благодарность в её глазах и сердце.
Он видел, как светятся её глаза, когда он приносит ей цветочки. Весной все склоны галильских холмов укрыты сплошным ковром несказанно красивых цветов. Ему и самому они очень нравились. Он выбирал самые яркие и необычные, долго разглядывал их, удивляясь чуду творения.
Ещё больше поражали его божьи твари. Он мог очень долго гнаться за яркой бабочкой, улучить момент, когда она сядет на цветок, подкрасться и разглядывать невыразимую словами по красоте и гармонии картинку природы. Или ползти по густой траве за каким-нибудь жуком, бегущим по своим жизненно важным делам.
Однажды, отогнав гусей к пруду, он обнаружил в ручье маленькую речную черепашку с кроткими блестящими глазками. Глядя, как она перебирает лапками, подплывая к берегу, выползает на сушу, принюхивается, высунув маленькую головку, он замер от восхищения и восторга. Не сумев пересилить жгучее желание, он пальчиками попытался погладить её по головке, непуганая тварь задрала голову навстречу его пальцам, может быть почуяв его добрые намерения или распознав в его душе полное единение с природой. В этот момент между ними установилось совершенное взаимопонимание. Они были больше, чем друзья.
А чуть позже у него появился ещё друг, точней, подружка – маленькая козочка, которую ему доверили выводить на луг и приматывать к колышку. Несколько раз они проделали это вместе с мамой, привязав верёвочку, она уходила, а Иошуа оставался присматривать, чтобы козочка не запуталась, и вообще, чтобы с ней ничего не случилось. Потом он стал всё делать сам.
Козочка была миниатюрная, вся беленькая, чистенькая, так тоненько мекала, что он не мог удержаться, обнимал её за шейку и прижимался щекой к её мягкой, гладенькой шёрстке. Она покорно принимала его ласки, стояла, замерев, чуть подрагивая ушками и хвостиком.
Потом он её отпускал щипать травку, отходил в сторону, садился, а иногда и ложился, когда было совсем тепло, на густую мягкую траву, смотрел в небо и слушал заливистое птичье свиристенье на разные голоса. Легкие и быстрые горлицы, хохлатые жаворонки, черные дрозды, невесомые до такой степени, что даже луговая трава под ними почти не сгибалась, проносились над ним стремительно, словно молнии. Он следил за их полётом, закрывал глаза и уносился душой туда, к ним, рассекал вместе с ними необъятные небесные просторы, полной грудью вдыхал воздух свободы, любовался раскинувшимися внизу холмами, усыпанными цветами. А если подняться выше, над горами, обрамляющими галильскую долину, можно было видеть с той стороны, где восходит солнце, большое синее море, а с противоположной стороны всё пространство до самого горизонта было во власти другого огромного бескрайнего моря. Там был край земли.
Когда солнце доходило до зенита и начинало палить, он, отвязав козочку, уводил её домой, заводил под крышу, наливал ей воду в поилочку. Иногда выходил на улицу к соседской детворе.
Детей на его улице было немного, он был, пожалуй, самым маленьким. Других, равных ему по возрасту, ещё не выпускали, да и мало кто из них мог ходить, а говорить – ещё меньше. Он смотрел на старших ребят, во что, как и чем они играют, и ему не очень нравились их занятия, а мысли и слова – ещё меньше. На лугу, среди цветов, птиц и животных ему нравилось больше.
Но детвора освоила всё ближнее пространство, бывали они и на склоне холма, на лугу, где чаще всего проводил время Иошуа. Они приходили туда со своими играми, непонятными и чуждыми.
Однажды в тишину, нарушаемую лишь птичьими трелями да шумом листвы под ветерком, ворвался резкий непривычный шум. Иошуа поднялся и увидел лихого, взлохмаченного и раскрасневшегося мальчонку в высокой густой траве. Он самозабвенно размахивал гибкой ореховой лозиной – это была его сабля, и срубал головы одуванчикам и другим полевым цветочкам. Иошуа с удивлением смотрел на него, ему невозможно было понять, как такая игра может приносить удовольствие, а он видел в мыслях этого «воина», с каким восторгом и упоением тот сражается с беззащитными растениями.
Потревоженная этой битвой, или, точнее, избиением, откуда-то взлетела бабочка. Она порхала над поверженной травой, ища укрытия. Непобедимый герой весь свой азарт и пыл переключил на неё, отчаянно махал своей саблей, пытаясь её достать. Иошуа с ужасом смотрел на неравную битву. У бабочки не было ни оружия, ни средств защиты, наоборот, она была большая и яркая, и исход побоища был предрешён. Вскоре она уже лежала, поверженная, на земле, а победитель, с торжествующим кличем, хлестал траву своим оружием.
Иошуа подбежал и беспомощно, бессильный что-либо предпринять, смотрел на поверженную, измочаленную красоту.
- Плохой, плохой! – закричал он беспечному и глупому мальчишке.
В его глазах, полных слёз, металась ненависть. Невидимой смертельной молнией вылетела она в направлении взгляда и поразила горе-воина наповал. Тот упал, как подкошенный.
На шум сбежались игравшие неподалёку ребятишки. Окружив место побоища, они молча смотрели на бездыханное тело в примятой траве. Мальчишка лежал, раскинув руки, голова его, неестественно повёрнутая на сторону, немигающие глаза, вызывали испуг и ужас.
- Ты что с ним сделал? – спросил старший из ребят. – Ты как его убил? Ты зачем его убил?
Иошуа молчал, слёзы жалости текли по его щекам.
- Ну сейчас тебе будет! – закричал тот же мальчик и, развернувшись, побежал рассказывать о случившемся. Вся ватага помчалась за ним вдогонку.
 Иошуа, глотая слёзы, склонился над бабочкой, убрал с неё травинки, осторожно переложил на ладошку, расправил крылышки. Потускневшая пыльца оставляла на ладони и на пальцах следы. Он подул на неподвижное тельце, страстное желание снова увидеть её порхание овладело им. Он ещё выдохнул на неё. Крылышки зашевелились от его дыхания, и вдруг затрепетали сами собой, всё шире и чаще. Бабочка вспорхнула и, как ни в чём не бывало, унеслась прочь. Иошуа, вмиг посветлевший, проводил её глазами.
Взгляд его упал на лежащее тело бедняги. Его беспомощная поза, полная неподвижность, устремлённый в пространство застывший взгляд на бескровном лице вызывали жалость. Вся ненависть куда-то улетучилась, на смену ей пришло сочувствие, ощущение вины перед этим, таким слабым и беспомощным ребёнком. Страстно захотелось вернуть всё, как было.
- Вставай – позвал Иошуа, и повторил уже громче. – Эй, вставай!
Лицо лежащего медленно порозовело, взгляд стал осмысленным, он зашевелил головой, повернул её, поднялся на локтях. Медленно возвращалось к нему соображение и способность двигаться. Придя в себя, он стремительно вскочил и, как ужаленный, умчался прочь, ни слова не сказав.

Продолжение следует...