2-anna-2

   Итак, читатель, плывем к смысловому содержанию  представленного ниже текста, отчаливая от распылившего семантический потенциал связанной пары слов «графоман-писатель». Возникает вопрос, подкупающий своею апелляцией к сакральности темы, а именно: какую-такую гуманитарную миссию несет  в массы автор, параноидальное честолюбие которого  концентрирует затухающее либидо псеводоинтеллектуального постсоветского маргинального элемента?  Если ты вводишь посредством клавиатуры в память компьютера друг за другом разные буквы, о которых, возможно, ты узнал в первом классе начальной школы – значит претендуешь на признание, значит полагаешь, что можешь что-то донести своим творчеством, по крайней мере, до слезоточивых домохозяек, на которых держится весь интернет-бизнес нашей всепрощающей страны. И, как показывает статистика, именно они  – эти бывшие романтичные буфетчицей с позабытого богом полустанка, на который завезли подшивку журнала «Космополитен» за 1924 год,  и создают массовость, способствуя тем самым непринужденности общения и стимуляции развития самооценки у личностей, подобных автору.
  И последнее. Складывается ощущение, что довольный собой автор чрезвычайно торопился раскрыть свою нехитрую задумку отчасти и для того, чтобы "чисто поугарать пацанам", восхваляющим его псевдотворчество.
 
      «Fare the well and if for ever
       Still for ever fare the well». (Jordge Gordon Byron),  или,  что то же  самое, но исключительно  по-русски:
       «Прощай, и если навсегда,
       то – навсегда прощай». (Джордж Ноэль Гордон Байрон. 22.12.1788-19.04.1824)
                *     *      *
       В годовалом возрасте отправили меня с ныне покойной моей мамой в Коломяги за Комендантский Аэродром, в питерские окрестности, что ближе к Мартыновке,  именно туда, где сейчас уже мой второй внук от старшей дочери по-хозяйски отнимает иглы у посаженной во дворе сине-зеленой ели. Именно там после первых своих шажков, я уверенно распахнул объятья пыльному подорожнику вперемежку с утоптанным клевером. А по прошествии 3-х лет, под свой день рождения, я возжелал устремиться в культпоход к побережью Финского Залива, будучи в поселке Келломяги недалеко от казенной дачи дяди Бори. Который Пастернак и который создавал дореволюционные, и не только, похождения Юрия Андреевича Живаго. Может быть поэтому дяхон в синей форме и выудил из кобуры свой наган, чтобы меня чем-то заинтересовать, а заодно и выяснить, где я проживать изволил, чтобы покинув пост охраняемой дачи  совслужащего, безотлагательно отвести меня к домашним.
       Вот только тяга к прогулкам в следующий день снова привела меня на место прежней дислокации. Спрятаться было некуда от безотчетного влечения теперь уже к железнодорожной станции и,  достигнув ее малыми перебежками,  я по-инерции познакомился с рослыми ребятами, лет 7–8-ми, которые сразу предложили мне подойти к взрослым тетям и произнести 3(три) интригующих слова. Конечно,  по виду эти пацаны не походили на дворовых сявок, играющих в «Преф», поэтому вместо уже известных мне «Трефы. Дамы. Пулька», я с литургическим распевом, проглатывая контрапункты, дискантировал: «Тетеньки!..Давайте!..Подъебнемся!..» Мигом возникла ассоциация между словом «Дамы» трефовой масти и собакой по кличке «Пулька», а также чем-то, напоминающим подкидывание, которое выражалось неизвестным дотоле глаголом совершающего вида собачачьего наклонения, причем та самая смысловая связь, верите ли, сохранилась для меня как Столп на Сенной Площади по сию пору.
       Те самые тети почему-то пожали плечами, перемигнулись, а одна из них продефилировала неспешным шагом к казенной даче дяди Бори. Минут через 10-15 возникла моя улыбающаяся родительница с пучком веток из крыжовника и при всех мальцах и оставшихся двух разнобровых тетках меня этим веником несколькими взмахами руки размашисто огуляла по моей еще слабо сформировавшейся хребтине, переходящей в тощую задницу. Я с покорностью астеника разглядывал ее глаза своими широко распахнутыми гляделками, чтобы в них ненароком не скапливались бы позорные слезы. Нежданно возникшее покалывание в срединном отделе моего дистрофичного тела заставило позадуматься о причинах возникновения такого феномена как «изумление» от моей божественно певучей речи, поскольку я неистово пытался предположить, за что был представлен к  бичеванию. Мысли из моей головенки выскакивали друг за недругом как мыло из мокрых рук, наполняя 6-ю координату моего пространственного воображения этой самой пеной. Поэтому еще долгое время после такой опереточной порки я осуществлял изыскания в себе самом психологических механизмов мотивации пожимания плечами и перемигивания, параллельно оценивая стоимость собственной жизни сквозь призму неизвестных дотоле эмоций, которые достались мне то ли чудом от сотворителей, то ли даром от распятого желателя добра на фасаде Храма Воскресения Христова на Крови,  и причем, без моего на то согласия.
       Помню, то самое Слово Третье, мною произнесенное тогда, своим сопричастием звонкой соглашающейся «Дэ» с мощно выдыхаемой «йЕ» несколько приподняло мой гормональный фон, правда, когда я дорос до 178 см, - честное пионерское! – то так и не заценил его обывательского смысла. И этим словом в повелевающих предложениях, я не пользовался, однако,  втайне от одноклассников присвоил себе кликуху «Саня-Треф». А поскольку полет фантазии рожденного ползать предполагался невысоким, как того требовали идеологи нашего общества урванных возможностей, где так вольно дышалось советскому человеку, то я, считая себя продуктом своей мини-эпохи, всех прочих и разных теток, шедших мне навстречу по тропинке моего возмужания,  попросту свально терроризировал на горизонтали, не спросив у них ни имени-отчества, ни года рождения. А когда мой дух приземлялся на собственную плоть, то как вражин народа и обязательно возле стенки рядом с перилами. Так они, терроризируемые, исключительно за подобную свальность и застенчивость в последующем полуфинале моего жизнеблудия обзывали меня несуразным словечком «натурал». Ну, так уж получалось, я не виноват. А поскольку секса в те Прекрасные Времена не было, то позволительно было производить подобное природно-парадное разгуляево, не запрещенное в пространстве Советских координат, и, что самое важное, на халяву! Ну, а если, благодаря аккомодации, глазные яблоки мои выкатывались при виде держащего свечу милиционера, мне всегда хотелось узнать, где же у него находится кобура?
       Позже, обучаясь в школе для деток из благополучных семей, родившихся в Год Собаки, я принюхивался к некой NS, происхождения беспородно-восточного. И, чтобы привлечь к себе внимание в коридоре возле дверки с перевернутой буквой “W”, однажды, стоя на четвереньках, хотя на самом деле, подняв ногу на радиатор центрального отопления, протявкал рифмованный экспромт под Степана Петровича Щипачева: «Мы, коблы дворовые, косточки грызем, а хозяйских сучек с бантом у столба…» Но она оборвала меня ехидным вопросом, ссылаясь на свою кинологическую осведомленность: «Ты уже кончил?» Пришлось сознаться и сообщить, что я еще в девятом, о чем она тут же возвестила одной девочке-бяке, которая впоследствии превратилась в пышную болонку с психическим уклоном. После этого они совместно осклабились, завиляли хвостами и повернулись друг к другу спинами так, чтобы изображать безяйцевых сучек бисексуального Януса. Было и обидно и неловко. И даже чавкало где-то в боку, но не ниже. Я не исключаю, что в левом. А скорее всего – в правом. Хотя, честно говоря, запамятовал. Хорошо или нет, но, как известно,  склероз вылечить нельзя, зато о нем можно забыть. Так что я не помню того момента, с которого не помню. Ну, разве что, по четным дням NS носилась по двору с Гришкой, т.е. с Грихуилом, который после очередной неудачной случки сделался Штекдозенбефрухтером (осеменителем штепсельных розеток), из-за чего и эмигрировал в Неметчину. Чтобы найти сытую жизнь и запланированный кобеляж. Ближайших предаков Грихуила эпизодически призывали посещать родительские собрания, т.к. их сын обладал потребностью нарушать безобразия, а именно: бегал за девчонками и, преимущественно, из перпендикулярных классов. Размахивая при этом ученическим ремнем (в те времена мальчикам полагалось носить школьную военизированную форму), намотанным на веснушчатый кулак правой руки. Позже, когда Грихуил вырос из названного выше ремня, он следовал почетным караулом и исключительно за NS вдоль до угла Площади Пролетарской Диктатуры, на которой тогда с одной стороны размещалось наше славное учебное заведение, а по другую сторону проживала дровяная баня, пока ее не перелицевали в Областное Административное Здание. По нечетным дням недели, как бы на второе блюдо, был я. Вот почему, безосновательно рыская взад и вперед по скользкой дорожке, я проиграл полуфинальный бой какому-то кучерявому шмендрику, мечтая впоследствии изготовить его рукописный портрет на туалетной бумаге, занял третье место, согласно табели о фехтовальных рангах, уселся на холодную скамейку и пробурчал отговорку: «Слышно ржанье кобыл – это смех из 10-го «бе». Я – в девятом учусь, чтобы вечно трубить на трубе».
       Прошло какое-то время, чтобы не сказать лет несколько. И загребая баттерфляем мощные буруны житейского случая, я оказался в одном присутственном месте с двумя породистыми девчонками, условно конгруэнтными между собой как два рельса одной колеи, нерусского профиля, у которых в родословном документе были одинаковые записи «Анна», а пару строчками ниже «Еврейка». Одна из них, Анна-Первая, была слабо пахучей или пахнущей (а, кстати, как правильно?) несвежим репчатым луком, хотя один пацан утверждал, что чесноком, никогда не лгала, потому что попросту не помнила, что говорила пару минут назад, обладала неизлечимой девственностью, и постоянно носила замечательно кривые колготки, купленные на сертификаты с желтой полосой в магазине «Карельская березка», которые, кстати, не помешали ей выйти замуж, ибо ноги – это не роскошь, а средство передвижения на Историческую Родину. Поглядывая изредка на нее анфас, я вспоминал пиратский анекдот про капитана, который кричал с мостика: «Положить в топку тонких кривых поленьев, поворот начинаем!» – поэтому мне всегда хотелось пожелать ей в очередной раз здоровья. А у Анны-Второй имелась в наличии маловолосатая грудь усредненного размера (т.е. 4,5), в отличие от всего тела, которое не портили ее многофокусные очки на шнурке – «Анютины Глазки», платье с короткими рукавами или просто детское, папа-математик, которого вечно раздражало предложение успокоиться и перестать масштабно мыслить, и старшая сестра, порядочная и скромная, но не умевшая этого показывать.
       Эти две Анны были прекрасны той прекрасностью, которая независима от того, до или после безобразия обозревать их мне, как расхристанному безбожнику. Более того, национальность наблюдателя и, соответственно, градиенты пойла, которым он перед этим опохмелялся, никакого значения не имели. К примеру, если смотрящий тип представляет из себя баварского немца, то селедку, сваренную в луковом соусе, он запивал бы, как утверждают патронируемые им пассажиры, кружкой темного, но горячего пива; смотрящий на обеих Анн, но уже без пассажиров, исключительно после внекоечного безобразия, будучи нидерландским обывателем, употребил бы в качестве опохмелочного напитка отвар бараньего копытца пополам с телячьей печенкой, настоенный на овсяных хлопьях помола № 3. Те, у которых стойбище шибко восточнее, скажем монголы, в тайне от европейцев снимают синдром похмелья горячим стаканом томатного сока, в который предварительно разводящим положен вымоченный в уксусе глаз молодого барана. По этой причине слабопахучую Анну я один раз отвел в Зоопарк, а с очкастой Анной вел беседы исключительно о формальном эквиваленте лексического состава доказательства теоремы Кронекера-Капелли.
     Я-Единственный:
– Kronecker Leopold, 1823–1891, немецкий математик, известный своими работами по высшей алгебре и теории линейных уравнений. В преклонном возрасте, был доведен до слез замечаниями Robert"а Capelli Jr о некорректности всех выводов совместной теоремы.
     Анна-Первая:
– Слышь, ты, Санюта! Система совместна тогда и только тогда, когда ранг основной матрицы равен рангу расширенной матрицы.
  Анна-Вторая:
– Неправильно, деточка! Будь ласка, зацени фразу целиком с моего голоса. Надо так: когда ранг основной матрицы равен рангу расширенной матрицы, тогда система является совместной. Мне об этом поведал мой папа. И вообще, что ты смотришь на меня так, будто бы мои родители уехали в длительную командировку, а сестра – в дом отдыха!.. Кстати, Трефовый, почему у тебя вся спина в известке, а на рубашке – красная помада?
      «Ну, ва-аще! Это что ж такое получается? Значит, путем простейшей перестановки букв из Снегурочки получится Огнесручка, хотя, может быть, и Негросучка. Хм, а на поздравительных новогодних открытках  вместо «С Новым Годом!» будет написано «Говно с Дымом!», так что ли?!?»
      Чтобы как-то сгладить шероховатости своей почти половозрелой на лице щетины, я тут же наябедничал на своих школьных товарищей, добровольных героев Ордена Разутых Пацанов Нетоптаной Бандерши Мимикрии (ОРПНБМ), а именно: про то, как тогда еще не очень жирный Петя Исаакович, сын Иосифа С., женился на начинающей полнеть Ирине Алексеевне. Однако, не дожидаясь рассвета первой брачной ночи, она позвонила ДИ-мульке с просьбой найти во вновь открывшемся вместо пивбара "Прибой" ритуальном магазине "Shop ты здох" на улице Кирочной что-нибудь острое для обрезания. ДИ-мулька, как будущий уборщик теннисного корта, разбудил меня, я – волосатого во всю спину стоматолога Сашку по кликухе "hujболит", после чего только в конце дня 6-го, следующего за свадьбой, наш дипломированный, но как всегда с бодуна врач, совершил при посредничестве грозного, ныне покойного моего тезки, долгожданное обрезание прямо в  узкой коммунальной прихожей. Я же, стоя в коридоре, ассистировал новоявленному резнику. Ирина, чмокнув меня в шею рубашки, осталась недовольной, выговаривая волосатому зубодеру, и не только со спины: «Короче, Прокруст Грилихесович!»  Но даже эта история не смогла спрямить кривизну ног Анны-Первой и развеять сомнения Анны-Второй, поскольку  пару недель тому назад я рассказывал ей про свои школьные годы, про то, как мой товарищ ДИ-мулька еще во 2-м классе заставлял маменькиных сынков, ну, которые – «гогочки»,  под страхом прилюдного снятия трусов на уроках физкультуры, подкладывать кнопки, причем,  обязательно чертежные, нашей училке по чистописанию, которую мы, не сговариваясь, окрестили «Аннушкой». Однажды на уроке пения я сочинил стишок про завуча, которая уселась в учительской на стул, принесенный из нашего класса, поранилась о торчащие в нем кнопки и померла от заражения крови. В соответствии с долгом своей графоманской одержимости, привожу только первую строфу.
– Я с трепетом смотрю
   на толстенькую попку,
   когда, садясь на стул,
   в нее влезает кнопка…
      Полностью этот стишок зачитали на педагогическом совете ровно через год после успешных похорон малохольной завучихи, после чего «Аннушка», пытаясь усесться на стул, всегда осматривала его сиденье и пробовала наощупь, нет ли там чего-нибудь недозволительного. Когда же очередь подошла к Пете Исааковичу, волосатый Сашка, тогда еще не будучи стоматологом, накрыл «заряженное» седалище своим шерстяным носовым платком, чтоб лучше было. Таки «Аннушка» умудрилась пораниться. Хотя и не насмерть. После этого я на некоторое время перестал писать стихи, а будущий стоматолог сморкался только в простой батистовый платочек, а все девчонки из нашего класса смотрели на него с открытым ртом, предвкушая встречи с развивающимся хозяином чужих зубов.
       Ладно, забудем огорчивший меня характер сомнений Анны-Второй. Лекционный зал имени зодчего Жана Тома де Томона, оборудованный балюстрадой, предназначался для прослушивания трансфокальной истории КПСС, прогуливать которую было равносильно уголовному преступлению. Это обстоятельство неблагополучно отражалось на настроении как Leopoldа, так и Robertа Jr. А чтобы мы, студенты,  не разбегались во время перемен на несанкционированный перекур, в углу балюстрады покоился крохотный «Стэнвей» неизвестного вероисповедания, который как Харон, издавал некие струнные звуки, когда наши любопытствующие каблуки давили на его обшарпанные клавиши. Колесики же «Стэнвея» в это время почему-то скрипели, хотя и стояли на месте ровно.
       К слову сказать: моя единокровная бабулька, будучи выпускницей Екатерининского ин-та Благородных Девиц, по принципиальным только для нее одной соображениям заставила меня освоить партитуру «Аннушки», находящейся в прислугах у гениального Вольфганга Амадея Моцарта.
       Стипендии в те славные времена правительственного застоя я не получал, следовательно уплачиваемые мною взносы в профсоюзную организацию составляли - не надо смеяться, так было! - ровно 2 копейки, которые собирал наш профгруппорг по пятницам. Злые языки, видимо, слепые от рождения, потому что никогда денег не нюхали, разбрасывали сплетни, порочащие нашу советскую тогда еще действительность, преимущественно по понедельникам, что означенный профгруппорг покупал на эти денежки дешевую бормотуху и распивал ее со смотрителем зала под одобрение Жана Тома. Так вот, забежал я на перемене к последнему, с трудом расплатился, получив три копейки сдачей, и увидел этих самых двух с нерусским профилем, которые колобродили возле «Стэнвея» и смачно обсуждали нерусский праздник Симхат Тора. Вокруг было нестерпимо светло, оттого что, убоявшись де Томона, все маленькие тени и те, которые чуть-чуть побольше, исчезли в линеечках профсоюзной ведомости. Эти три копейки я тщательно упаковал в замусоленный футляр из-под студенческого проездного билета, называемого карточкой. И тут «взяла меня буржуйская стыдливость, дескать, кавалер, а не при деньгах!» И вспомнился Махал Махалыч 30 щенков с его водопроводчиком, пирожными и мопсиком, который вечно ссыт на аристократические руки. Он-то и помог мне откинуть крышку гро… «Стэнвея» и нАчать двумями руками с интонационной выразительностью, удивительно пластической гибкостью и богатством мелодии «Аннушки» воздействовать на присутствующих поодаль. А откуда-то сверху, зодчий Жан возопил: «Хочешь головку приструнить – разминаешь пальчики?» – хотя мне было непонятно, что он имел в виду. Т.е., по его мнению, надобно ухватиться умом за голову, ноты вставить в триангулированную матрицу, а эспадроном отрубить собственный член, что ли? В итоге все смешалось воедино: я и Аннушка, Вольфганг и фехтовальный «пост-парад-репост», сантехник и всезнайка Жан Тома де Томон! Восторженная кутерьма превращалась в затраханную неразбериху, правда, шустрее по времени и массивнее по объему.
     Две еврейские девчонки были шокированы или, попросту говоря, стояли с полуопущенными от неожиданности матками.
– Саня-Треф, How do you do? (Как ты это делаешь?) – спросила Анна-Первая.
   «Почему не удовлетворить Анютино любопытство, – подумал я, – разве мы с ней в ссоре?»
– All right! (Всегда правой!) – парировал Я-Единственный.
– Значит ты, оказывается, еще и замечательно играешь на пьяной форте! – сказала Анна, которая в очках. – Мне никогда так не научиться. А у тебя, сдается мне, еще и бабла в достатке?
       Я склонил голову набок. Подумалось: «Похоже, эту телку осчастливеть – не фиг делать. Только дорого». Хотя я прекрасно понимал, что в моей внешности ее раздражало исключительно одно: отсутствие денег. А, может быть, и моя двойственная национальная принадлежность. Выждав 3 интервала между выдохами, я осторожно начал оправдываться:
– Видите ли, девчонки, у меня к деньгам отношение явно нетипичное. Мне как ампутированному бахаю эта проблема «до-Феньки-дверь». Да и, честно говоря, когда я нахожусь в еврейской среде, меня считают русским, а в кругу русских в любой день недели я чувствую себя евреем.
–  А среди ****ей? – съязвила Анна-Вторая.
– А среди ****ей я – впервые – сочувственно выдавил я. Не смутившись, Анна-Первая возобновила наступление:
– Санек, а как ты понимаешь концепцию архистратига Херуфитриона о социально-патриархальном единении души человека с Господом Богом на основании религиозных воззрений, высказанную для русской православной епархии в прошлом году в Париже?
   «Вот дура – хотел было произнести я, но осекся –  бабе пора в койку. Пусть еще спросит, кто умнее: кошки или собаки. Так я к ейным кошакам привяжу санки, да в тундру отправлю, пусть собачкам педигрюнвальд развозят!».
– Треф, а этим летом ты поедешь в стройотряд?
   Ни с того, ни с сего, ощутив мгновенную боль обжигающих обидой слов, я вытащил из памяти спящий исходный материал про пионерские костры 50-х,  когда меня прилюдно подвергали физическим мукам, которые доставляли математические страдания, потому как все происходило не  в 3/9-м Небесном Царстве, а в 3/10 тогда еще Советском Государстве, где все его сограждане существовали в виде дробей, а Великий Деятель с Трубкой охранял скверы, площади и его главные улицы, наблюдая, как жизнь людская простирается в даль, из которой не всегда возвращаются.  А в безродном доме крупных размеров об этом никто ничего не знает.  Так вот, пацаны из 13-го отряда  заставляли меня в течение минуты держать голую левую пятку над верхушками огня, обзывая при этом уродом и кастратом.  Значения последнего слова я не знал, но понял, что оно является каким-то виртуальным  пасынком костра, незаконнорожденным в цирковом роддоме. Я инстинктивно помял память и сконструировал виршак.
    Шепчут на ухо ребята:
    – А у нас пила изъята,
    на поляне нет костра-то,
    потому мы жжем кастрата!
   Я еще раз осмотрел хорошенькую только на одну морду лица  Анну, в который раз очарованный неясной прелестью ее колготок, скользя вдоль ее очевидной молодости, превращающейся в жадное вожделение моего ума,  и, не рассчитывая на вечный доступ к ее детородным сущностям,  будучи нелепым безлошадным рыцарем, придумал ситуацию:
   Я стоял у роддома
   без лат и забрала,
   кричал: «Урод – дома!
   Анюта забрала!
    Какая-то суетливость провинциального писменника, который постоянно перед православным храмом прихрамывал, хрумкая хрен, могла бы вызвать смех при поносе у хмелеющего Миши Жванецкого, и только.  У меня же суетливость проявилась в замешательстве, оттого я без всяких эмоциональных партитур  запустил словесный штамп, отметив про себя «Каким бы ни был мой собственный половой член – большим или твердым, им даже гвоздя не забить!», и выдавил:
– Если в настоящий момент времени у тебя есть с собой валидол, тогда – нет, – ответил я, чувствуя конфуз от смущения, – я отправлюсь туда пешком…
– Саня, а ты, это, что, используешь в своем лексиконе язык Эзопа?
– Язык и…это, что еще, не понял?
  Ответа не последовало. Анна-Первая сдвинула набекрень свою шею и оглядела принадлежащую исключительно ей самой поясницу. Она вспомнила, как я душил волосатую грудь Анны-Вторая в канун 8-го Марта одеколоном «Запахи Ильича», т.к. по какому-то необъяснимому обстоятельству этот день приходился в аккурат на 20-е апреля. Я забеспокоился. Настало время для импровизаций на музыкальную тему.
– А, кстати, Санек, как ты полагаешь, Вольфганг Амадей был левшой или праворуким?
– Я думаю, что он был универсалом – выдумал я. – А как же иначе? А ты сама-то не пробовала писать ноты?
– Не знаю, Трефовый...
– А я ноты могу только описывать. Это когда писать очень хочется  – сказала, выдохнув из себя две с половиной головки чеснока, Анна с извилиной в ногах.
– Вот это да! – восхитился я. – А писать часто хочется?
– Да, нет, Шура Крестовый, только когда я слушаю твою игру на «Стэнвее», потому что ты напоминаешь мне Тихий Океан во время тайфуна и меня понемногу подташнивает. И еще ты так классно сморкаешься! У тебя, что, платка носового нет?
– Может быть… поэтому автор «Аннушки» и не оставил своих черновиков современникам – парировал я по своему убежденному впечатлению, аннулируя всяческую последующую скорбь.
– Нет, да. Просто потому, что он похоронен в братской могиле, среди люмпенов и маргиналов, чтобы не быть забытым от сиротства и бесприютности, понятно? И тебя, дружбан, постигнет та же участь. Однако, жаль, что наконец-то тебе надо куда-то идти…
        Репоста я не ожидал, ведь не далее как пару недель назад, Анна, которая в кривых колготках, тайно, на семинарских занятиях по резолюциям III Интернационала написала шариковой авторучкой в моем конспекте «Не верьте пехоте, когда она бравые песни поет. Не верьте этому правоверному эсэру, Саньке-Трефу, когда он своей саблей размахивает: это всем невинным свойственно…»
       Она оказалась права: обе нерусские Анны все еще оставались никем не топтанными. Не из-за того, что взводом морской кавалерии по четвергам командовал истинный еврей-не-мусульманин, чтобы не сказать ее будущий муж, а исключительно по причине моей наивности. Как, впрочем, и какой-то непонятной щемящей жалости к изгибам Анютиных колготок. Ведь они-то и являлись дальними родственниками питерскому малодушию. С которым я и расстался, пожелав всем добрых новостей на злобу дня и возлюбив себя, чтобы хоть как-то отличаться от окружающих.


Рецензии
Такого навёрнутого рассказа про секс я ещё не читала!

Карина Ив   22.04.2011 13:35     Заявить о нарушении
Гениальный русский писатель Андрей Платонов в повести "Чевенгур" как-то вскользь определил отношение к сексу через обобщенную женщину 20-х годов века прошлого так:
"...Пожилой большевик Жеев, потолстевший благодаря гражданской войне, подошел к фаэтону и поцеловал Прокофия в его засохшие губы.
- Проша, - сказал он, - не забудь и женчин отыскать, хоть бы нищенок. Они, брат, для нежности нам надобны, а то видишь - я тебя поцеловал.
- Это пока отставить, - определил Чепурный. - В женщине ты уважаешь не товарища, а окружающую стихию... Веди, Прош, не по желанию, а по социальному признаку. Если баба будет товарищем - зови ее, пожалуйста, а если обратно, то гони прочь в степь!"
Я, к сожалению, несколько иного мнения.

Александр Чистович   22.04.2011 18:52   Заявить о нарушении
ойржунемогу!
*
на фото
узналъ
жену-мужа-лужкова
))

Игорь Влади Кузнецов   25.11.2011 11:12   Заявить о нарушении
отметил фсё - ржачно

Виктор Мельников   02.12.2014 02:16   Заявить о нарушении
"навёрнутого рассказа про секс"
сильно сказано!

Игорь Влади Кузнецов   02.12.2014 09:40   Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.