Обет-о-Ванка

 «ЕСЛИ ЖЕ НЕ ПРОГОНИТЕ ВЫ ЭТИ НАРОДЫ,
ТО ОНИ БУДУТ КАК ШИПЫ В БОКАХ ВАШИХ…»
(БАМБИДАР. 33:53-56)

   Россыпь поименованных цифрой воспоминаний обжигает собственную душу как сдираемая кожура с перекипевших сарделек, купленных в Универсаме «Народный». Но несмотря на шаговую доступность, бирлять не хочется. По причине едва уловимых переходных состояний природы Синая. Того, что выпирает из Земли Израилевой. Или Ханаанской. Выбирайте, которая симпатичнее! Потому как позже язычники ее оприходуют и обзовут Палестиной. С подачи Адриана. Римского устроителя поселков городского типа.
   Iисусъ was крест, Аллах – в ломбард,
а Будда Кришну харей в раму.
«Смерть смерти – рознь, – кричу о том –
Христос, воистину, Шалом!» –
и шлю в Израиль телеграмму…
   Утро. Как будто бы свежее, но зыбучее. Дерех Стелла Марис. Ветер, спрятавшийся за крышами Кирьят-Элейзеровщины. Первичное обоняние Исторической Родины, воспринимаемое сквозь пальмы, купированные под кипарис. Stella Maris, молочная сестра кармелитского братства, вторгается в утробу Средиземноморья не по законам баллистики, а как местный комикадзе-подрывник. Легкий порхающий джоггинг с дерех Алленби в опустошенный молчащими звуками шаббат. Поступью тяжеловооруженного видеокамерой пешего вольнодумца при сдаче Фермопил в аренду и исключительно персам. Не надо песен: на птичьих правах далеко не взлетишь!
   Дадо-бич с видом на «INTEL». Прелая трава квадратами пришпилена к почве обетованной. ОбетОванной. ОбетовАнной. Да какая разница!
«… Шесть миллионов убитых,
А надо бы ровно десять,
Любителей круглого счета
Должна порадовать весть,
Что жалкий этот остаток
Сжечь, расстрелять, повесить
Вовсе не так уж трудно
И опыт, к тому же есть!» (А. Галич. «Реквием по неубитым»).
   Бат-Галим в черно-белом исполнении 44-го. Хотя может быть и Нахария. Кто-то носатый, с оторванным в Варшавском гетто ртом силится вынырнуть на берег из перевернутого баркаса, припадая на отсутствующий локоть. Из-за неуклюже дистрофических подставок, приобретенных в период Сопротивления, получает кличку “Мыло”. Музей Западного Искусства. Кесария. Сеньор Сальвадор маэстро Дали здесь не причем!
Минорный, овеянный романтической символикой образ. И Тверия, и мистика, и Каббала, и террасы Цфата, и мой школьный товарищ Петр, и шлагбаум в Акко, и очередная пятница, и полное отсутствие желания удавиться в одну из иудейских суббот… Впрочем там, в Цфате, я признался самому себе после того, как ответил на вопрос: ПОЧЕМУ? Именно тогда во мне возобладала без осязаемой причины строфа:
– И я ушел, чтоб ничего не знать,
хлебнув предсмертный запах омерзенья.
Возможно ли Любить Любовь опять
и мстить во имя Нового Спасенья? На что Петр, сын Исаака, мне поведал, дескать, в день 13 адара, пару лет назад арабского вида мальцы забросали площадку, оголенную людьми иудейского вероисповедания, бутылками, полыхающими огнем неугасимым. Поскольку кое-что выгорело в монотонных индивидуумах сходной вероподражательности, а несгоревшее уже не имело никакого биологического смысла, то в День Следующий бородатые, но уже почти половозрелые самцы, отловили десятка полтора этих мелких, но уже без стеклотары, совершили им поименное полное обрезание, после чего оставшиеся тушки растерли поперек уличных стен и лестничных ступеней… Народ, живущий возле, безмолвствовал. О чем засвидетельствовала вездессущая пресса в развлекательных журналах. А потом на этом месте выросли кактусы.
   ИТОГО без налога на добавленную совесть /НДС/: современный городской рынок Цфата ощутил дефицит в своих потенциальных торговцах мусульманскими овощами. Сочувствовал и тем и другим. Готов был придти к ним на выручку. Если бы, конечно, она была. Да, не выучка, выручка!
   Вследствие происшедшего в предыдущем абзаце, тайно рыдал в Саду Гефсиманском, размером с мою кухню, после установки в нее SIWAMAT-273, пытаясь осилить, ну, почему, почему пути Господни неисповедимы?
   «О, бе-са-мэ! Бе-са-мэ мучо!» – кто-то с оттопыренными вовнутрь ушами крутит ручку патефона в Гефсим… простите, на Геслеровском проспекте. Извините, Чкаловском. А вот и тот самый гобелен Папы Кар… еще раз, извините, Отца Родного – Сына Моисея. И кто-то отчаянно мотает головой. Может быть это я сам? Однако, стоп! Подошел начальник ЖЭКа и сообщил:
– Иуда пожелал арендовать инжирное дерево по остаточной стоимости, т.е. за 30 монеток белого металла…
– Сомненья были, есть и остаются. Толпа ревет «Распни!»,  но вяжет лыко. А Цезарь Назаретский, горемыка, в поту кровинку обронил на блюдце...
– Да, замочили невинного здесь. И сбылось реченное устами Главного Прозектора Всемирного Морга. Потому как это - то самое место, откуда выходят сухим из воды, окропив одеколоном «Шипр» ланиты туалетного работника. Чтоб не разносился невероятный шмек от покойного. Тебе говорю. Не виновен я в крови того усатого ефрейтора…
– Согласны. Но очень удобное место для исторической отсидки. Опять же после 2-х тысячелетнего отстоя. Кстати, кто сунул в колодец? Да еще без мыла… Запомни, вылетит в темноте - не поймаешь...
–Нашедшему в колодце мыло в темноте, давать советы - словно жить во сне. Ты помнишь, друг, Ясир в трубу трубил, а снял туфью, и к вечеру остыл...
– Глазам своим не верь. Без распальцовки на ногах, пожалуй, ближе к телу. Ты распахни, мой друг, свою пошире дверь, и аккуратней взбей подушки на постели…
Замкомпомордел завопил:
– На мины! Значит, сначала - замочим, а потом - высушим! Поскольку это место крови до сего дня... Знай: эпатаж – он как массаж: вынь, разложи, положь и ляжь. Тут нужен четкий инструктаж, и сверх того - ажиотаж! А к чему нам этот сушняк в остатке? Чтобы измерять спичкой Капеллу Гвоздей, отделяя Церковь Всех Религий от Бертолуччи, спрятавшегося в Храме Гробницы Богоматери? Нет, уж, прости. Пора подудониться и … обоссать Ворота Милосердия…
– Да, ладно, уж, – гортанно разил воздух вводными словами законспирированный невежда от истины – и, вообще, когда я был в гостях у брата, Гамаль Соссюр за Арафата, Шарону перейдя дорогу в ботиночках на босу ногу! Так что иди и залезь к Фредди Крюгеру, стоящему у Яффских ворот, в портмоне, отыщи зубную щетку в виде швабры, а потом запихни ее целиком в свой анус. Вместе с ажурными диезами III ноктюрна Фредерика Шопена и отчаянными синкопами Джорджа Гершвина. Благо истина постоянно излучает политические диезы дерзновенного оптимизма... На мелодии Эрика Сати в исполнении трио Жака Лусье! Моралист, ты, пенистый!..
   По дороге из Хайфы в Иерусалим, сидя в автобусе, перечитываю Книгу «Дварим» («Второзаконие»). «Когда ведешь тяжелый, кровопролитный бой, отстаивая свое право на жизнь, выбрасывая из нее чужаков и когда все пути чужакам к отступлению перекрыты – оставь им лазейку, чтобы они могли бежать, ибо это придает им дополнительные силы в борьбе с тобой!... Не дожинай края поля твоего – бедняку, пришельцу и вдове оставь их… Из среды братьев своих поставь им царя, и когда воссядет он на престол, то пусть тщательно перепишет Свиток Торы и постоянно носит с собой и читает ежедневно, чтобы точно осуществить слова ее»…
   «Альталена» дымит на набережной Тель-Авива. Снайперский снаряд командира батареи виртуального Ицхака Рабина пузырит трюмную воду. А Менахиму Бегину, начальнику ЭЦЕЛа, какой-то, с изможденным личиком, втюхивает: «Возлюби Давида Бен-Гуриона правды ради!»
   Пейзаж настроения. Почему-то дремлет певец света Архипка Куинджи. Вид с Храмового Пригорка на Гору Елеонскую при полутьме вогнутых сумерек. Православная Свеча за Кедронской долиной. Вот чего не хватало засранцу Нерону (*) во время его основного поджога! Подхожу ближе: нет, это не Рим, просто мой задушенный окрик споткнулся на Виа-Долороза об Армянскую Церковь. Кроткую при неспешном приближении к ней, но непокорную без сандалий и трусов. Из-под ног выкатился лежачий камень преткновения. Успею ли попасть под него?
«Потные, мордастые евреи,
Шайка проходимцев и ворья,
Всякие Иоанны и Матфеи,
Наплетут с три короба вранья.
Сколько их посыплют раны солью,
Лишь бы им взобраться на Синай…» (А.Г. «Поэма о Сталине»).
   Промелькнул на моей руке Vacheron Constantin. Тремями днями + ночами, но позже, его с****ят малолетствующие темнокожие аборигены. Которые что-то судорожно искали. Возможно заблудившуюся то ли в трех оливах, то ли в трех зефанах ЛЮБОВЬ. А может быть просто в масличных деревьях, потому как нет в здешних местах наших Российских сосен. Самых обыкновенных. По крайней мере в Хайфе. Хайфа. Шдерот Ха-Цианут. Двигаюсь вверх. Виски выстукивают «Маслом кашу не испортишь, шмок никейву не убьет!» Бехайский Храм. Начинающие ворюги кроме котлов Made in Малая Арнаутская украли рубашку и брюки с 30-ю шекелями. Но оставили ботиночки. Которые ровно через 6 лет будет разыскивать, но уже в Хадере, их подросший мезарабль. И чтобы не найдя оных, перестрелять на веселой еврейской свадьбе наших Российских сограждан. Целых шесть штук. Потому как невозмездные потери всегда малополезны. Не только семерым люмпенам с ложкой без сохи, но и величайшим непроизводственным деятелям. Людвиг Ван Бетховен, – подумать страшно! – потерял-таки свой музыкальный слух, а Миша Врубель – зрение, поскользнувшись на Андреевском спуске в славном городе Киеве.
   Однако я спешу. Спешу через Мусорные Ворота к Стене. Стене Плача. Да не к стене, плача, а к Стене Плача!(**)
   Кто-то, следуя за мной под видом Ангела Рукокрылого, у самых приоткрытых Ворот Иерусалимского Храма Воскресения Христова телепатирует мне, будто бы я – многогрешный раб НАДЕЖДЫ – хоть и возжигаю свет в лампаде своего мыслесловия c великим благоговением и верою в сущность метафизической основы Гроба Господня, однако непозволительно ворошу тонкий прах таинства Слова Божия. От которого, как грезится наяву, исходит Святость и блистание жуткое, но яркое. Останавливаюсь на миг, чтобы вдохнуть аромат разлитого на храмовой плите мирра, и через несколько секунд вижу себя в Капелле Распятия. Там, и только там воспринимаю смысл аксиоматичности легенд благочестия, поскольку без них падут ниц самые сокровенные символы ВЕРЫ, через Слова указующие путь к истине. И в самом деле, обесценились суетой Слова Распятого му-у-ученика «Да-да, нет-нет, а что сверх того, то ни в скирду соломы, ни в Красную Армию!»
   А вскоре зазвучала здесь, в Храме Гроба Господня, воскресная стихира и поющий в глубокой скорби душевной очищал сердце мое так, словно путевые рабочие соскабливали затрапезную грязь станционного туалета. Короче, опростило воскрешающее песнопение мой совестливый ум от неуемности всезнания. Дабы прозрел душой, осознав, что обывательское боголюбие – это миф. И ощутил то ли третьим глазом, то ли еще какой иной своей биологически активной чакрой Куандалини, божественную истину «Не круши легенды и мифы, ведь уничтожая их, повергнешь в прах зыбкую ВЕРУ в сердцах верующих, ибо если и не по рукам молотом, то хоть серпом по яйцам!»
   И, вообще, Боже Праведный! Истина твоя справедлива: чем больше восхищения от сущего в Этом Мире наблюдаю я в Ближнем, тем меньше вижу в нем рациональности. Ведь и последователи Иисуса не всегда говорили то, что думали, а лишь то, что влагали в их уста обстоятельства и потребности. А вот Ирод XX столетия устраивал красочные факельные шествия, используя огонь для демонстрации кажущейся силы своей. И сошлось после этого от долготы времени и высоты места по всем землям много единоверцев. И взяли они много мучеников, которых крестили в крови собственной…
   Во время первой интифады было организовано искусственное умерщвление собственными силами правоверных сторонников Ислама шестисот двадцати трех аборигенов, подозреваемых в сотрудничестве с Израилем, из которых только 83 палестинца действительно сотрудничали со спецслужбами. В ответ на «точечные ликвидации» активистов ТАНЗИМа были по произвольной программе страждущих земляков казнены 9 человек, считавшихся пособниками ШАБАКа. Недавно в Шхеме 24-летнего Алана Бней-Уду растерзала толпа своих же соотечественников; в Газе Маджари Микауи привязали к столбу возле стены, сложенной из мешков с песком, и под крики «Аллах Акбар» выпустили в казнимого три магазина патронов из АКаэМа, при этом членораздельно объясняя арабским мездрюшкам разницу между решетом и дуршлагом. На центральной площади Рамаллы еще одного коллаборациониста почитатели Корана подвесили на рояльных струнах головой вниз. Как апостола Петра. И подожгли одежду, пропитанную самопальным керосином. Чтоб лучше было. В Хевроне трех палестинцев, но уже без публичного чтения сур, удавили в черной одежде на заранее врытых в землю столбах. И, конечно, при всеобщем ликовании с танцами пышнотелых незамужних барышень палестинского происхождения.
   Ну, как тут не вспомнить бородатого Хусейна в роли электрика Петрова, который свысока покачивает своими лакированными ботами, держась за свой сшитый по мерке веревочный шарфик? Равно как и Амана с его 10-ю пацанами, царапавшими незащищенными ручками кору с высохшей пальмы, которая притягивала к себе взоры Мордехая. Ибо все хорошо, что хорошо качается!..
   И в конце-то концов, где есть Тот, Кто мне даст законопослушный ответ: почему постоянно приходится менять рукава от жилетки либо на выеденное яйцо, либо на дырку от бублика?
«И вот, один законник (Евангелие от ЛУКИ. Глава 10.Стх 25-27.) встал и, искушая Его, сказал:
– Учитель! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Он же сказал ему: в законе что написано? как читаешь?
Он сказал в ответ:
– Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всей душою твоею, и всею крепостью твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя».
__________________________________________________
(*) - Говорили, что нельзя съесть закрытого ферзя. Я отгрыз кусочек слева: оказалась – королева! (Автор) Тиберий Клавдий Друз Нерон Германик Цезарь (первоначальное имя, до его усыновления Клавдием, было Луций Домиций Агенобарб, годы жизни: 37 - 68 г. н. э.) древнеримский император c 13 октября 54 г. по 9 июня 68 г. В в 64 г. весь Рим был объят пожаром, возникновение которого приписали Нерону, хотя он в качестве пожигателей выставлял христиан. На следующий год был раскрыт заговор Пизона, в результате чего была казнена группа гражданских лиц. Когда же разгорелось восстание на Западе и никто не поддержал Нерона, он был вынужден покончить с собой, бросившись на меч со словами: "Какой великий артист умирает".
(**)  Согласно старинной легенде, для того чтобы у народа возникло ощущение, что   Иерусалимский Храм - это его общее достояние, царь Шломо разделил работы по его   отделке и возведению внешних стен между различными слоями общества. Южную стену   вокруг Храма было поручено построить представителям знати, восточную - коэнам и левитам, северную - богатым купцам, а западную - беднякам. Военачальники, коэны и купцы от всей души пожертвовали на строительство Храма огромные деньги,  наняли на них рабочих из окрестных стран и поручили им возвести три стены вокруг Храма, оставив себе лишь роль надсмотрщиков и прорабов. Но у бедняков не было денег, чтобы нанять рабочих, и они строили западную стену Храма своими руками, обильно поливая ее камни собственным потом. И когда ее строительство было закончено, с Неба раздался голос: "Собой клянусь, - говорит Господь, - что Западная стена будет стоять вечно и Шхина Моя не отойдет от нее". В эту легенду можно верить, а можно - не верить, но факт остается фактом: Западная Стена пережила все исторические потрясения и сегодня остается последним дошедшим до наших дней осколком Первого и Второго Иерусалимских Храмов. Когда Первый Храм был разрушен воинами Навузарадана, остов западной стены каким-то  чудом сохранился - и вернувшимся на Землю Израиля вместе с Эзрой и Нехемией евреям при возведении Второго Храма, не пришлось строить заново эту стену, они лишь восстановили ее. Затем стену реконструировал и расширил Ирод Великий, но именно расширил и реконструировал - в ее основе остались лежать те же камни, что были  положены бедняками при царе Соломоне. Когда Тит Флавий сжег Второй Храм, он вызвал к себе четырех центурионов и каждому из них поручил разрушить одну из стен, окружающих здание Храма. Три военачальника выполнили этот приказ, но четвертый - араб по имени Панган - приступив к работам по разрушению Западной Стены, внезапно отдал своим легионерам приказ прекратить их. При этом Панган не мог не сознавать, что, нарушая приказ, он приговаривает себя к смертной казни, но, видимо, явилось ему у Стены нечто такое, что было сильнее страха смерти. Когда Тит увидел, что Западная Стена осталась почти нетронутой, он спросил у Пангана, как тот осмелился нарушить его приказ. - Я хотел, - ответил Панган, - сохранить ее для потомков, чтобы они восхищались твоими деяниями, Кесарь. Пусть они говорят: "Если такова была только одна стена Храма, то как же был укреплен сам Храм, который взял великий Тит?!". - Прекрасный ответ, - похвалил Тит. - И за то, что у тебя так хорошо подвешен язык, я не  предам тебя смерти за нарушение приказа. Вместо этого ты поднимешься на стену и  спрыгнешь с нее - пусть боги сами решат, насколько угоден был им твой поступок. Панган прыгнул вниз со стены и разбился насмерть. Но Западная Стена осталась стоять там, где стояла. И когда в течение долгих лет римляне запрещали евреям не только селиться в Иерусалиме, но и приближаться к развалинам Храма, евреи обозревали свою разоренную столицу с Масличной горы, и Западная Стена служила им главным ориентиром для определения того места, где стоял Храм. Потом Святой Землей владели византийцы, которым не было никакого дела до Храмовой горы и Западной Стены, так что место это приходило во все большее запустение. Но затем, уже в VII веке, в Иерусалим пришли арабы, и халиф Омар пожелал точно выяснить, где именно располагался Иерусалимский Храм и его Святая Святых, ведь, согласно преданию, именно отсюда пророк Мохаммед вознесся на небо для разговора с Аллахом. Омар вызвал к себе десять еврейских старцев и потребовал указать это место, но они ответили ему отказом. Однако затем один из стариков вернулся и сказал халифу, что готов открыть тайну - при   условии, что тот сохранит Западную Стену и разрешит молиться возле нее евреям. Так на месте Святая Святых Храма, над камнем Мория, на котором Авраам собирался принести в жертву Ицхака, и у которого Яакову явилось знаменитое видение лестницы, появился Золотой купол Омара, но зато евреям снова разрешили селиться в Иерусалиме и молиться у своей святыни. Ну, а потом пришли крестоносцы и мамелюки, пожелавшие стереть саму память о том, что Иерусалим когда-то был еврейским городом. Во всяком случае, упоминания о Западной Стене надолго исчезают из всех исторических хроник и возникают снова лишь в XVI веке - когда Иерусалим оказывается в руках турецкого султана Салима Первого Грозного. И по этому поводу тоже есть своя замечательная легенда. Рассказывают, что, прибыв в Иерусалим, Салим устроил свою резиденцию прямо напротив Храмовой горы. И вот в тот  самый момент, когда он наслаждался видом из окна, Салим увидел, как к расположенному за окном холму подошла какая-то старуха и выбросила на этот холм целую корзину зловонного мусора. Вид этого мусора так оскорбил глаз султана, что он велел немедленно арестовать старуху и доставить ее пред его ясные очи. Когда же Салим узнал, что старуха, христианка по вероисповеданию, живет в Бейт-Лехеме и тащила эту корзину оттуда, чтобы выбросить его именно на этом месте, он вообще пришел в ярость: неужели от Бейт-Лехема до Иерусалима нет ни одной мусорной свалки, так что мусор надо выбрасывать прямо под окнами резиденции султана?! - О, повелитель, - ответила старуха, - у меня и в мыслях не было тебя оскорбить. Просто вот уже много лет, как наши священники обязали всех окрестных христиан выбрасывать мусор именно на это место. Жители Иерусалима должны выбрасывать туда мусор не реже двух раз в неделю, тот, кто живет в одном дне пути от Иерусалима - раз в неделю, а кто в трех днях пути - один раз в месяц. Заинтересовавшись тайной этого холма, Салим начал ежедневно демонстративно выбрасывать в него несколько мешочков с золотыми монетами, на поиски которых, разрывая мусор, немедленно бросались толпы городских нищих. Так они постепенно разрывали этот холм, пока однажды из-под груды этого мусора не появилась Стена...  Окончательно очистил Стену от мусора сын Салима Сулейман Великолепный. Он же не только разрешил евреям вновь молиться у Стены, но и выделил для этого специальный участок длиной в 28 метров и шириной в 3 метра. На этом участке и молились евреи вплоть до 1949 года, когда по итогам Войны за Независимость Стена Плача оказалась в руках иорданцев. Кстати, само название "Стена Плача" есть следствие ошибочного перевода. Сами евреи в XVI веке стали называть Западную Стену "Котель а-кинот", то есть, "стеной кинот" - траурных молитв, которые читаются в память по разрушенному Храму. Но так как слово "кинот" обычно переводится на другие языки как "плачи" (например, "Плач пророка Ирмиягу"), то на другие языки "Котель а-кинот" стали переводить как "Стена Плача", а затем это название закрепилось и у самих евреев... 


Рецензии
Написано потрясающе интересно. Богатая событийная канва, много интересных и разноплановых цитат, исторических персонажей всех времен и народов. Все вместе рождает зримый образ Обетованной Палестины и в пространстве, и во времени. Войны, казни, террор, самосуд. Битва амбиций в вакууме человеколюбия. Что в конце? Ар-Мегидо?Кстати, очень интересное место! С почтением.

Евгения Гут   29.12.2007 13:56     Заявить о нарушении
А в сухом остатке - мы, русские по паспорту и изгои по Галахе...
Я люблю Великий Русский Язык, потому что не знаю иврита.
Правда своей акварелью размывает истину.
Совершив за всю свою полноценную иллюзиями жизнь тысячу непростительных ошибок, наглядно представляя умом, что такое Вселенский Гомеостазис, приходишь к одной единственной точке отсчета - СОВЕСТИ...
С уважением к Вам, к моему Единственному Читателю.
И спасибо за понимание.

Александр Чистович   29.12.2007 14:12   Заявить о нарушении
Полагаю, что принадлежу не только к категории Ваших читателей, но и к категори тоже немногочисленных близких соседей. Подтвердите или опровергните догадку.

Евгения Гут   29.12.2007 14:21   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.