и Сын... 1

Все захлопотали вокруг неё. Мальчика тоже подхватили, стали трогать руки, ноги – целы ли, утирать мокрое лицо. В суматохе, кажется, никто так и не заметил постоявшего рядом и потом тихо ушедшего Иошуа.

В душе его острым камешком осталось лежать неясное сомнение. Оно вызывало ощущение, что он вмешивается не в своё дело, нарушает какие-то не им запущенные процессы, становится на чьих-то путях, вынуждая сойти с них и изменить ход развития чего-то смутного и неизвестного. Но слишком большая жалость часто входила в его сердце, его ещё по-детски мягкий характер не мог сладить с ней, добрая душа не могла противостоять непреодолимому желанию помочь, вызволить из беды.

Это была детская болезнь, которую ещё предстояло побороть на пути к своей главной миссии - научить людей быть свободными в любом выборе, самим решать свою судьбу.


Приближалась первая ступенька его духовного взросления. Всё явственней слышал он внутренний голос, ведущий его к цели, помогающий принимать решения в сложных зигзагах начинающейся сознательной жизни. Иошуа уже определённо чувствовал, что ему уготована необычная судьба, не такая, как другим его сверстникам. Он должен сделать что-то очень важное, и чтобы суметь это сделать, быть готовым, когда придёт время, ему надо сейчас стараться всё делать хорошо, слушаться маму и папу, как можно лучше выполнять всё, что они поручают, всему учиться, запоминать, помогать всем, кому он может помочь. А главное – слушать внутренний голос, поступать всегда по совести. Эти понятия уже прочно владели его сознанием.

Его дед с бабушкой – родители Мирьям, души не чаяли в своём внуке. На его седьмой день рождения они закатили пир на весь мир, созвали всех родственников, которых было немало не только в городке, но и по всей Галили.

Иошуа все любили, да и как его было не любить, он не давал никакого повода к нелюбви. К тому же он был ещё маленький, хорошенький, таких все любят, независимо от их внутренних качеств, и от того, что из них вырастет в будущем. Но при этом почти никто не замечал, что рядом с ними растёт человечек не простой, в его внутренний мир не вникали, какой может быть внутренний мир у ребёнка, вчерашнего младенца?

То, что он быстро всё схватывает? – ну и что здесь необычного, не он один такой, да и не все это замечали. Добрый, послушный? – тоже часто встречается.

Человек проницательный, мудрый, имеющий внутреннее зрение, сразу заметил бы и окружающее его сияние, и исходящую от всего его облика любовь и доброту, близкие, наверно, тоже это видели, но – человек ко всему привыкает. Постепенно родные и соседи привыкли к странностям и необычностям его внешности, как привыкают к горбунам и калекам и воспринимают их наравне со всеми.

Жителям дальней провинции в их нелёгкой жизни, в непрестанном тяжком труде, сгибаемым двойным и даже тройным гнётом – Римской империи, местного тетрарха, поборами мытарей, было не до высоких размышлений. Надо было ещё что-то отложить на ежегодное пасхальное паломничество в Иерусалимский храм, на жертвенных животных, его нельзя было пропустить, для жителей провинции это было свято, праздник души, дающий просвет в мрачных тяжёлых буднях и прилив энергии на весь следующий год.

Пожалуй, одна только Мирьям знала всё о своём сыне, но и она уже привыкла к его чудесным способностям и принимала их как само собой разумеющееся.
 
Ну а дедушка с бабушкой не меньше любили бы его во всяком случае, так уж устроена человеческая природа.

Соседи оценивали его с практической точки зрения – хороший помощник растёт у Мирьям, будет на кого опереться, когда она останется одна. Йосеп, хоть и крепкий ещё, но и он не вечен, он и так пережил уже всех из своего поколения, все его ровесники давно в могилах замурованы, даже его старшие сыновья уже к земле клонятся.

Сам Иошуа терпеливо играл роль именинника, он чувствовал, как приятно дедушке с бабушкой порадовать большим праздником своего внука, как они гордятся им. Чтобы доставить им радость, он выполнял все их просьбы, рассказывал, о чём они просили, выслушивал их восторги и похвалу. Его только угнетало повышенное внимание к нему, он чувствовал, что для большинства это поверхностно, всего лишь дань текущему моменту. Каждому гораздо ближе его личные заботы и как только они выйдут за порог, так тут же забудут и о нём, и обо всём этом празднике. Он бы охотно поделился всем этим вниманием, да и вообще всем, с кем-то ещё, кому это принесло бы больше удовольствия.

Иошуа подумал о Юдифи – маленькой девочке примерно одного с ним возраста, она жила недалеко от их дома и он иногда играл с ней на улице. Она была слабенькая, болезненная, и ему всегда было жалко её. Иногда ему очень хотелось доставить ей радость, услышать её смех.

Сначала он подошёл к маме, спросил у неё, позволят ли ему привести Юдифь.
- Конечно, можно. Ты пойди сам спроси у них – Мирьям подтолкнула его к старикам.
Те охотно согласились:
- Можешь пригласить всех, кого захочешь, зови всех своих друзей.
Иошуа помчался к маленькому домику Юдифи. Она сидела за домом на подстилочке, расстеленной прямо на траве, играла со своим маленьким братиком. Иошуа, не вдаваясь в долгие объяснения, взял маленького Фому за ручку, Юдифь взяла за другую ручку, и он повёл их на праздник.

Когда они возникли симметричной троицей в дверном проёме, окружённые солнечным ореолом на фоне яркого дня, это божественное видение никого не оставило равнодушным. Все отвлеклись от своих разговоров, от стола, и с умилением смотрели на трёх ангелочков. Солнце запуталось в венчиках их волос, растрепавшихся от быстрой ходьбы и ветерка, и их головёнки казались окружёнными облачками светлого сияния.

Их усадили рядом с Мирьям, она взяла маленького Фому на колени, и пир для них начался. Иошуа был доволен, что смог ещё с кем-то поделиться частью внимания и радостей, предназначавшихся ему одному. Возможность доставить кому-то радость – это был ему лучший подарок.

Помощь от него становилась всё существенней. Он уже водил не только своё маленькое стадо, но и соседских животных, и уходил с ними далеко, на весь день, а то и на несколько дней. Это его вполне устраивало, он не чувствовал себя одиноким, с ним были его добрые и послушные друзья.

Окружающие волшебные пейзажи с их зелёными холмами, крутыми горами, многочисленными источниками уже не были для него безымянными лугами и долами, они приобрели имена. Часто ходил он со стадом на холмы Забулун и Наптали, а, став постарше, стал ходить ещё дальше. Взобравшись повыше, он любовался всей круговой панорамой, охватывающей Галиль неповторимым прекрасным ожерельем.

На западе зубчатой линией возрастал величественный Кармель, отгораживающий всю область от бескрайнего моря, раскинувшегося до самого горизонта. На северном краю он заканчивался вершиной, за ней крутым обрывом падал в залив. Южней была видна двойная вершина, господствующая над Магеддо, дальше гористая страна Сихем, горы Гельбоэ, Фавор со своей закругленной вершиной. В небольшой впадине между горами Сулем и Фавор открывался вид на долину Иордана и на возвышенные равнины Переи, образующие на востоке непрерывную линию. На севере горы Сафед, постепенно понижаясь к морю, скрывали за собой долину, но оставляли на виду очертания залива Кайфа.

Эти божественные красоты возвышали его душу, развивали в нём чувство прекрасного. Любовь к природе вливалась в общую переполнявшую его любовь ко всем людям, ко всему миру - божьему творению, и эта Любовь стала уже в зрелом сформировавшемся характере главной чертой его личности, его сущностью.

Обычно дойдя до хорошего, заросшего сочной зелёной травой пастбища, он располагался в безветренном тенистом месте и предавался мечтам.

А мечтать ему было о чём. Он прочитал уже всё, что было в библиотеке их маленькой кништ (синагоги). Размышляя о прочитанном, он сопоставлял эти истории со своим внутренним голосом, сверял со своим личным отношением к описанным там событиям, искал в древних текстах затаённый смысл, открывающийся только подготовленным душам. Иошуа невольно оценивал поступки героев тех историй, решал, как бы он поступил в том или ином случае.
Когда его что-то сильно возмущало, он оправдывал это тем, что ничто не стоит на месте, меняются люди, их отношение к жизни, смерти, справедливости, друг к другу, к своим и к чужим, и нельзя к давно минувшим событиям относиться как к современным. Ему открылась простая, но совершенно ясная и бесспорная мысль – нельзя вечно жить по законам, написанным в незапамятные времена. Люди совершенствуются, жизнь усложняется, меняются условия жизни и всё это надо учитывать, все эти изменения должны находить отражение в законах и правилах жизни, в отношениях между людьми и в их отношениях с Богом.
Его голос Иошуа уже осознавал в себе. Ему не нужны были видения с громом и пламенем, явления ангелов, фантазии и галлюцинации. Его Отец уже жил в нём. Он просто задавал вопрос и прислушивался к тончайшим движениям своей души, приглушив все земные чувства, эмоции и мысли. Ответы приходил из самой глубины сердца, и он точно знал, что это и есть Истина.

Церковное совершеннолетие

Приближалась весна. Весь городок готовился к очередному ежегодному паломничеству в Ерушалаим, на праздник. Для жителей дальней провинции эти путешествия носили торжественный характер. В эти дни по дорогам, ведущим к столице, тянулись пестрые вереницы людей, а над долинами звучало пение псалмов.

Йосэп каждый год ходил в святой город к Храму, чтобы исполнить церковный долг, принести жертву. Мирьям любила Храм и эти совместные паломничества с родными и соседями, и тоже каждый год ходила в столицу, хотя закон не требовал этого от женщин.

В этот год всё это напрямую касалось и Иошуа – он достиг церковного совершеннолетия. С нетерпением и трепетом ждал он этого события. Он чувствовал, что встреча с Храмом, где обитает Божий Дух, должна принести ему какие-то новые неизведанные впечатления, целиком изменить его. Ему казалось, что там для него откроется новый мир, он увидит и узнает что-то новое, такое, о чём до сих пор даже не помышлял.

Наступил торжественный день начала похода. Большой караван, состоящий из доброй половины городка, с рассветом тронулся в путь. Другая половина провожала его. Иошуа шёл в кругу родственников и соседей, весь охваченный ожиданием встречи с древнейшим таинственным городом, чудесным Храмом, новыми впечатлениями и открытиями. Душа его трепетала, предвещая новые, ещё неиспытанные духовные переживания.

Дорога из Галиля в столицу шла по горам и долинам, через Генею и Шекэм, и далее в обход Шамрйина (Самарии) - самаритяне относилось к паломникам с ненавистью, не давали ни воды, ни огня, били их, случалось, и убивали. Паломники северных провинций выбирали другой, более длинный и трудный, но менее опасный путь - через Перею, обходя Шамрайин с востока.

Весь поход длился около трёх дней. Иошуа он давался легко, в своих блужданиях со стадом он проходил намного больше. К тому же постоянная приподнятость духа, священный трепет, поддерживаемый обилием святых мест, вблизи которых проходил путь, гнали прочь ощущение физической усталости.

На последней ночёвке, уже вблизи цели, Иошуа, да и все другие паломники, были охвачены радостным ощущением близости пышного великолепия богатой столицы. Кое-как скоротав ночь, на следующее утро, выйдя с рассветом, в начале дня они уже были в городе.
Улицы его были запружены тысячами паломников, прибывших ранее. Большая часть их толпилась на площади перед Храмом – все желали принести жертву.

Едва сдерживая возбуждение, вступил Иошуа сквозь ворота на территорию Храма. Храм ослепил его золотым великолепием, он блестел под утренним солнцем ярким огненным блеском, соперничая с самим Солнцем.

Эта вызывающая роскошь, обилие золота, покрывавшее толстыми тяжёлыми листами гигантские, тянущиеся ввысь, стены храма, неприятно поразила Иошуа. Такой ли должна быть обитель Духа Господа? Зачем Ему всё это золото и вся эта преходящая земная роскошь?
Сомнение поселилось в его душе. Знают ли здесь истинного Бога, не утеряли ли его чистый Дух, хранят ли в сердце его светлый Образ, или опять подменили золотым тельцом, как было уже много раз?

Между тем по всей территории разносился запах горелого мяса и курений, блеяние и меканье жертвенного скота. Иошуа, побродив в толпе по внешнему двору, прошёл во внутренний, заглянул во двор священников, где располагался жертвенник всесожжений. Здесь на полную мощность работал конвейер смерти.

Вся огромная поверхность жертвенника была уложена дровами, кусками разделанного мяса, трупиками птиц со свёрнутыми головами, всё это горело, дымилось, распространяя смрад.
Священники и левиты по углам жертвенника деловито и споро закалывали годовалых тельцов, козлят, овнов, не обращая ни малейшего внимания на отчаянное блеяние, жалобное мемеканье и предсмертные хрипы невинных животных, отдающих жизнь за людские грехи, профессионально сдирали кожу, в несколько ударов разделывали ещё тёплые трупы, раскладывали мясо на горящие и тлеющие дрова. Помощники щедро окропляли свежей, тёплой, только что спущенной кровью всё подряд. Окровавленные руки, лица, хитоны, залитая кровью земля, ещё трепещущее, живое мясо – у Иошуа, никогда не страдающего недомоганиями, закружилась голова, незнакомое чувство тошноты подступило к горлу.

Он, проводящий большую часть своей юной жизни среди животных, впервые видел такое. До сих пор он как-то не сталкивался близко, тем более в таких масштабах, со смертью своих питомцев - друзей и спутников в хождениям по галильским тропам, полным живой красоты и цветущей природы. То, что он увидел, было для него геенной огненной в исходном значении этого слова – животные были для него как дети.

С тяжёлым туманом в голове, держась рукой за горло, он брёл, пошатываясь, неизвестно куда, только бы подальше от этого проклятого места, воплощённого ада на Земле. Неписаный, но известный всем горожанам и бывалым паломникам обычай не поворачиваться к Храму спиной был ещё неизвестен ему, но, даже, если бы он знал его и думал о нём, то, скорей всего, наоборот, отвернулся бы и никогда не поворачивался лицом к этому жуткому месту.

Выйдя за ближайшие ворота, он шёл вдоль высокой стены, ноги сами несли его в какую-то цветущую зелёную рощу, неподвластное ему в этот момент сознание отметило сходство этого городского сада с любимыми его сердцу галильскими пейзажами, и ноги послушно свернули в знакомую среду.

На пригорке, среди деревьев гулял освежающий ветерок, шумел листьями, разносил аромат цветов, плодов и виноградных садов. В благоприятной его сердцу обстановке Иошуа постепенно пришёл в себя. Он не знал, где он, как он попал сюда. Впрочем, сориентироваться было нетрудно – сверкающая громада Храма хорошо просматривалась отсюда, но ему не хотелось возвращаться. Он зашёл вглубь сада, присел на траву, скрытый кустарником. Знакомые звуки, запахи, окружающие деревья и кусты вернули его в реальность. Над ним синело такое же небо, как и в родной Галили, те же птицы щебетали в ветвях, или носились, рассекая в полёте воздух.

Значит, всё-таки осталось в мире добро, продолжается та же жизнь, к которой он привык. Просто мир устроен сложней, чем он знал его до сих пор. Пока он сталкивался только с добрым миром, но есть ещё злой, в который он сегодня заглянул. И его тоже надо принять, он существует, и от этого никуда не денешься. И, наверно, этот мир гораздо больше, чем он видел до сих пор. Может быть, даже он весь такой, и только в милой сердцу Галили добра и любви больше, чем зла.

Вероятно от усталости, накопившейся за время долгого пути, но, скорей всего, от душевных переживаний, его сморил сон. Долгий успокаивающий сон на свежем воздухе, под ветерком, под пенье птиц, вернул ему душевное равновесие.

Проснулся он уже другим. Такие потрясения не проходят бесследно, особенно в детских душах. Что-то в нём изменилось. Он стал мудрей и взрослей.

Поднявшись, побрёл он назад, туда, где впервые в жизни увидел земной ад. Эти картины уже вошли в него, нашли своё место в сложной мозаике этого сумасшедшего, злого и жестокого земного мира. К самым первым впечатлениям от начального момента вступления в эту жизнь, к той боли, ужасу и неприятию, прибавились новые, ещё более ужасные переживания. Первые касались только его, последние распространялись на других, тех, кого он любил и за кого брал на себя ответственность.

Там, во дворе Храма, всё было так же. День был в разгаре – самое горячее время для убийств и тяжелейших грехов. Мысленно заткнув уши и закрыв невидимой и непроницаемой пеленой глаза, стоял Иошуа в дальнем углу, где его не толкали и не замечали, занятые своими суетными земными делами. Он должен присутствовать в этом мире, впитать в себя все его стороны и составляющие, только так он сможет стать совершенным, что-то исправить здесь.

- А ты что тут притаился, словно агнец, сын мой? – к Иошуа обращался старичок с добрым взглядом. – Ты тоже пришёл совершить пожертвование?

Судя по одежде, длинной, отливающей пурпуром, ризе, украшенному поясу и кидару, это был один из священников – служителей храма. Наверно робкий отрок, забившийся в угол - безгрешная душа, первый раз посетившая Храм и растерявшаяся в этой сутолоке - вызвал сочувствие в его добром сердце, и он хотел чем-то помочь.

Иошуа не успел оробеть, растеряться перед облачённым в праздничное одеяние старцем, к тому же он почувствовал его доброту и намерение помочь. Его ответ был искренним:
- Мне некого принести в жертву, кроме самого себя.

- Воистину, агнец божий – старичок был удивлён недетским ответом. – Твои родители бедны? У них нет в домашнем хозяйстве скота и нет денег на пожертвование?

- Мои родители достойные люди, почитающие Господа. Но прежде я сам лягу на этот жертвенник, чем отдам своих братьев – и видя искреннее недоумение в глазах собеседника, Иошуа добавил – я пастух.

- А-а, пастух… - старичок помолчал, раздумывая, не слишком ли это глубокий разговор для ребёнка. – А разве не сказано в Писании: - Это – всесожжение Господу, благоухание приятное, жертва Господу за грехи наши… Да знаешь ли ты Писание?

- Мне ближе другие слова - пророка Йшайи: - К чему мне множество жертв ваших? говорит Господь. Я пресыщен всесожжениями овнов и туков откормленного скота; и крови тельцов, и агнцев, и козлов не хочу. Или ещё: - Ненавижу, отвергаю праздники ваши и не обоняю жертв во время торжественных собраний ваших.

Священник был поражён. Невольно у него вырвался вопрос:
- Это где же такое сказано?

- У вестника Божьего Амоса. Он тоже пастухом был.

У бедного старичка открылся рот. Он растерялся, не находя, что сказать этому столь юному и скромному, и столь мудрому отроку.

- Не учился ли ты в Храме, мудрый юноша? – и тут же сам себе ответил. – О, нет, если бы ты был при Храме, я бы тебя знал… И облик твой был бы другим.

Иошуа видел смятение, царившее в сознании доброго старца. И постепенное прояснение, спускавшееся на него. Ведь не случайно подошёл он к этому простому мальчику из какой-то дальней провинции, чем-то он привлёк его. Что-то было в его внешности, позе, взгляде, какая-то выразительность, неординарность. Яркое солнце скрадывало светлый ореол вокруг него, но и без этого ореола его облик привлекал взгляд того, кто не только смотрел, но и видел.

- Ты необычайно смышлён и сведущ в Священном Писании, отрок. Где ты постиг его высокую премудрость столь успешно?

- В Нцэрете, рабби.

- О-о, это далеко. А есть ли там ещё что хорошее?

- Там всё хорошо и мило сердцу моему, там мой дом.

Священнику не хотелось так просто закончить разговор и потерять из виду этого необычного мальчика. Большой жизненный опыт и чутьё подсказывали ему, что этот отрок ещё покажет себя, его способности, знания и целеустремлённость, проявившиеся в изучении Слова Божьего, непременно проявятся в будущем.

- А не хочешь ли ты пройти во двор священников, послушать их речи и обсуждения святых книг и Писания?

- Я недостоин такой чести, я ещё очень мал.

- Ты мал, но достаточно мудр. Пойдём, со мной тебя пропустят.

Так Иошуа попал во внутренний двор Храма. Он шёл вслед за старцем и вертел головой, поражаясь роскоши внутренних помещений. Вблизи всё это выглядело ещё внушительней, да и украшены эти залы были ещё богаче, чем наружные дворы.

Они миновали боковой проход у Святилища, дальше уже не мог пройти ни один посторонний. Священники, попадавшиеся им тут и там, поодиночке, по нескольку человек и кучками стоящие у стен, косились на бедно одетого мальчика, недоумевая, как он сюда попал и что здесь делает, но его провожатый уверенно вёл его за собой.

Увидев в самой глубине нескольких почтенных старцев, довольно шумно обсуждавших что-то, он направился к ним. Встав неподалёку, так, чтобы всё было видно и слышно, он остановил Иошуа:

- Стой тихо и слушай.

У некоторых участников обсуждения в руках были большие свитки, они время от времени обращались к ним, сверяясь или разыскивая новые аргументы. Некоторых, поворачивающихся в сторону странной парочки, старик успокаивал жестом, мол, всё в порядке, продолжайте, не обращайте на нас внимания.

Иошуа вслушался в разговор, но пока ничего не мог понять из их бурных споров, да и не очень интересовало его это обсуждение. Он осматривался, воспринимал окружающее, стены, вздымающиеся ввысь, узоры, изображения, надписи, из которых он мало что понимал. Он только знал, что за этой увешанной золотом стеной находится Святое Святых – обиталище Духа Господня, и туда никто не может попасть, кроме алабарха (первосвященника), и только с разрешения Самого Господа.

Что я здесь делаю? – думал он. – Как я здесь оказался? Что хочет от меня этот добрый дедушка?

Иошуа начал осознавать происходящее и оробел. Наверно он что-то не так сказал. Может быть не следовало отвечать, а просто почтительно отмолчаться? Но он же ничего лишнего не сказал, только то, что думал. Конечно, этот учёный книжник удивился, что он знает Слово Божье и даже помнит его и может что-то из него сказать. Но в этом же нет ничего удивительного. Многие его читают и заучивают наизусть.

Он думал, что сейчас даже уйти отсюда не может. Просить увести его, да и просто обратиться к почтенному старцу, было неловко. Тот стоял спереди, как бы загородив его плечом от излишнего внимания и, казалось, прислушивался, о чём идёт спор в группе учёных мужей. Иошуа смирился, решил, пусть будет, что будет, на всё воля Божья, и, успокоившись, невольно прислушался к обсуждению. Но тема их диспута была ему совсем непонятна, какая-то мелкая, и совершенно неинтересная. Они спорили о букве, о словах. Он, не вникая до конца, чувствовал, что они давно утеряли смысл и дух слова, на первом месте у них голая форма, грамматика. Впрочем, может быть для них это важно, они учёные, саддукеи, как их понять едва грамотному маленькому мальчику.

Их обсуждение то разгоралось, то угасало. Это было, пожалуй, их обычное повседневное занятие, за ним они коротали время. В любой момент они могли прерваться, отвлечься, если возникало что-то более занимательное.

В наступившей паузе один из тех, кто давно косился на стоявших в стороне у стенки Иошуа со стариком, обратился к нему с вопросом:

- Уважаемый, зачем ты привёл сюда этого нищего отрока? Или ты забыл, что сюда запрещено заходить посторонним?

- О, мои мудрые братья – встрепенулся старичок. – Я покорно ждал окончания вашего высокомудрого обсуждения, чтобы не нарушить ход ваших глубоких мыслей. Я хочу показать вам этого юного отрока. Вы не смотрите не то, что он такой юный и оборванный. Он поразил меня своей мудростью – повернувшись к Иошуа, попросил. – Ну-ка, скажи им что-нибудь, как мне говорил. – Увидев растерянность и непонимание в глазах Иошуа, добавил. – Из книги пророка Ишайи ты говорил.

- О чём, рабби? Он очень много всего сказал.

- Ну что-нибудь мудрое… Ну, вспомни.

Иошуа послушно стал вспоминать. Но там и в самом деле очень много всякого. В книге шестьдесят шесть глав, больше тысячи стихов, что им сказать? Надо что-нибудь подходящее, а не просто любое место. Любое и убогий скажет.

Он сосредоточился, немного успокоился, осмелел, поднял глаза на ожидающих его слов книжников. Они смотрели на него с разными чувствами, но преобладающим было – что там может ещё сказать этот малец? У некоторых во взгляде сверкало откровенное презрение.
Иошуа видел все их мысли. Первоначальное глубокое почтение уже изрядно подтаяло после того, как он послушал их пустые обсуждения. Подходящие слова сами вышли на поверхность.

 Он, набравшись храбрости, произнёс:

- Горе тем, которые мудры в своих глазах и разумны пред самими собою! – и добавил, видя в их взглядах недоумение. – Пятая глава, двадцать первый стих.
Все молчали. Добрый старичок подбодрил его:

- А ещё.

Можно и ещё:

- Ибо грядёт день Господа Саваофа на всё гордое и высокомерное и на всё превознесённое, - и оно будет унижено… Тоже из книги Ишайи, глава вторая, стих двенадцатый.

Кто-то из группы стал перематывать свиток, нашёл, что искал, подтвердил – верно, стих двенадцатый во второй главе. Остальные молчали. Иошуа читал медленно созревающие мысли самых быстроумных «Он что, издевается над нами?».

Старичок тоже стал понимать - что-то неладное происходит.

- Да нет, ты про принесение жертв говорил.

- Про принесение жертв во многих книгах говорится… Вот, например, в книге пророка Осии: - Ибо я милости хочу, а не жертвы, и Боговедения более, нежели всесожжений.

Новый поворот развернул их мысли в другом направлении. Опять все молчали. Один, самый нарядный, может быть, более авторитетный, спросил:

- Ну и что?

Другой, наверно, такой же добрый, как и старичок, решил помочь юному знатоку Писания:

- Наш юный друг, наверно, хочет сказать, что почитание Господа и милость к Нему выше принесения жертв. Так, дитя моё? – повернулся он к Иошуа.

- Да, так. Ещё Шмуэль (Самуил) говорил в Первой книге Царств: - Неужели всесожжения и жертвы столько же приятны Господу, как послушание голосу Господа? Послушание лучше жертвы и повиновение лучше тука овнов.

- А-а, я понимаю – в разговор вступил ещё один книжник. – Ребёнок в первый раз пришёл в Храм, и его детскую психику расстроило зрелище всесожжений. Да, для ребёнка это, в самом деле, ужасно. И он, пользуясь своим, действительно редким в его возрасте знанием Священного Писания, восстаёт против закона о жертвоприношениях.

- Он ещё слишком молод восставать – начинала разгораться очередная полемика, и, как обычно, сразу уходила в сторону от сущности вопроса.

Но про Иошуа не забыли, к нему опять обратились, желая услышать ещё что-нибудь. У него было ещё много, что сказать.

- Пророк Михей тоже вопрошает: - С чем предстать мне пред Господом, преклониться пред Богом небесным? Предстать ли пред Ним со всесожжениями, с тельцами однолетними? Но можно ли угодить Господу тысячами овнов или неисчетными потоками елея?.. О, человек! сказано тебе, что - добро и чего требует от тебя Господь: действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить пред Богом Твоим.

Это подлило масла в огонь, полемика продолжилась. Вопрос был серьёзным, не то, что какая-то буква в каком-то слове. Когда вопрос встал так: давался закон о сожжении жертв или нет?, Иошуа, уловив коротенькую паузу, вставил точку:

- У Иеремии прямо сказано: - Так говорил Господь Саваоф, Бог Израилев: …Ибо отцам вашим Я не говорил и не давал им заповеди в тот день, в который Я вывел их из земли Египетской, о всесожжении и жертве.

- И что же ты такой упорный, что ты так защищаешь козлов да баранов, будто они родные твои? – в сердцах вопросил один из спорящих.

- Воистину они родные братья мне, я пастух, я ем и сплю с ними – негромко, но очень убедительно произнёс Иошуа.

Глядя на них, он ясно видел, что добрые, имеющие Бога в душе, его поняли, а у злых и недобрых возник естественный ответ, он прямо излучался из их глаз – Если ты пастух, так иди и паси.

Он добавил:

- Пророк Амос тоже был пастухом. У него сказано: - Ненавижу, отвергаю праздники ваши и не обоняю жертв во время торжественных собраний ваших.

Он тронул старичка за рукав и сделал знак, что хочет уйти. Тот понимающе кивнул и вывел его во двор.

День склонялся к вечеру.

- Пойдём, я тебя покормлю – добрый старичок привёл его в свой дом и предложил ему щедрый праздничный ужин. Иошуа своей скромностью при всей своей недетской мудрости совсем покорил его сердце. Но Иошуа, привыкший к скромности и в еде, поел совсем немного, чтобы только не обидеть дедушку.

За вечерней трапезой совсем стемнело. Добросердечный хозяин предложил мальчику переночевать. Иошуа, не имея выбора, согласился.


Утром они, легко позавтракав, пошли в храм – надо было найти родителей. Иошуа ходил по дворам и галереям, но никого из родных не видел. Народу было меньше, чем вчерашним праздничным днём, но всё ещё довольно много, в этой толпе легко было потеряться и трудно кого-то найти. Иошуа встал в галерее недалеко от ворот и стал смотреть на входящих и выходящих, в надежде увидеть кого-нибудь из родных или знакомых из Нцэрета.

Он стоял у стены и думал о маме. Сердцем он чувствовал, как она переживает за него. Там, дома, она привыкла к тому, что он уходил часто и надолго, но то было совсем другое. Дома всё было родное и знакомое, если и были какие-то опасности, то они были известны, и как их избежать или выбраться из них все знали.

Здесь же было всё не так. Огромный город, по их провинциальным меркам, незнакомые порядки, множество народа. Главная опасность, как это всегда и было, шла от людей. Если и могло обрушиться какое-нибудь строение, то это бывало чрезвычайно редко, и под него он попасть не мог, Мирьям была убеждена, что подобные несчастья могут случиться только с грешным человеком, а её Йешенька чист и безгрешен. А вот по этой причине, что он такой простой и открытый, добрый и простодушный, его могли обидеть плохие люди.

В Ерушалаиме, как в любом большом городе, обретало множество бродяг, нищих и всякого рода бандитов и разбойников. Знающие люди говорили про зелотов. Они могли обидеть беззащитного ребёнка. Да и городская или храмовая охрана, следившая за порядком в городе в эти праздничные дни, могла придраться к мальчику из-за какого-нибудь нарушения законов или правил, допущенного им по незнанию или по неопытности.

Переживания Мирьям передавались сыну, и он чувствовал, как они ходят и ищут его повсюду. Но самое большое, что он мог сделать, это стоять тут и ждать, когда они догадаются поискать его здесь, в Храме, где они потерялись.

- Вот он, вчерашний пастух. Всё ещё здесь - размышления Иошуа прервал возглас молодого левита из группы проходящих мимо священников. - Что ж ты к своим овцам не идёшь? – обратился он к Иошуа.

Мальчик поднял глаза, некоторые из проходящих смотрели на него, кто с усмешкой, а некоторые и с интересом. Они уже почти прошли во двор Храма, но тут один из них замедлил шаги, обернулся, ещё раз оглядел Иошуа. Повернул назад и подошёл. Он был средних лет, в глазах его Иошуа увидел сочувствие и нечто подобное тёплому отеческому отношению. К нему присоединились ещё пара спутников.

- Ты, наверно, ждёшь кого-то? – участливо спросил он.

- Я родителей потерял – ответил Иошуа. – Мама, думаю, очень тревожится, ходит по городу с отцом, ищут меня.

- А ты откуда с ними пришёл?

- Из Нцэрета.

Священник вопросительно посмотрел на своих спутников.

- Это маленький городок в Галиле – подсказал один из них.

- А как тебя зовут? - первый опять повернулся к нему.

- Иошуа.

- Иошуа из Нцэрета – он помолчал. – А где же ты постигал Священное Писание, Иошуа из Нцэрета? Ведь у вас там даже синагоги нет, я думаю.

- Я просто читал и запоминал.

- И что же ты читал?

- Танах… Пророков…

- И всё-всё запомнил?

- Нет, не всё. Только интересное.

Иошуа видел искренний интерес в глазах вопрошающего, не простое любопытство. Тот, похоже, был достаточно умён, чтобы понять – если человек уже в детстве изучил всё Писание, хорошо его понял и усвоил, и при этом уже настолько мудр, что без труда вспоминает и приводит точно к месту стихи из любой книги, то из такого человека непременно вырастет большой учёный, а, может быть, даже и пророк. Ему был очень интересен этот мальчик и разговор с ним.

- А скажи мне, что тебе запомнилось лучше всего? Что для тебя главное в Писании?

Иошуа, чувствуя искренность и, даже, какое-то почтение этого саддукея, учёного книжника, к нему, простому мальчику, смело и свободно отвечал на вопросы, мысль его не была ничем скована, летала над всем, что он знал из Писания, могла вспомнить любое место и стих. Этот разговор и ему самому был интересен. Ещё ни с кем он не говорил так о Слове Божьем, о том, что он из него знает, и что его больше всего тревожит, что запало в его душу.
Он уже хотел сказать, что главная мысль, которую он вынес из Писания, выражается в слове «Господь – это Любовь», но никак не мог вспомнить ни одного стиха, в котором бы прямо так и говорилось. Во многих книгах были слова «…Господь всеблаг и всемилостив…», но то, о чём он думал, было гораздо глубже, шире, всеобъятней.

Скорей, наоборот, если читать слова, тексты, то на каждом шагу, почти во всех книгах описывалось, как Бог крушил направо и налево и отдельных людей, и множества, а часто – целые города и народы, бывало, и всё человечество. Откуда же взялась у него эта мысль, что Бог – это Любовь?

Иошуа вдруг понял, что главный источник, из которого он черпает Истину, не в текстах Священного Писания, не в книгах пророков и древних описаниях создания мира и бытия, а в его душе. Отсюда идут главнейшие и важнейшие мысли. Бог живёт и в его душе!
И вчера, перед книжниками и саддукеями, Он подсказывал ему нужные слова, ведь Он обитает здесь, Дух Его присутствует в Храме, в зале Святого Святых! И вчера он – Иошуа, простой мальчик, пастушок из дальнего-дальнего городка был совсем рядом с Ним! Ему стало жарко от этого открытия.

Пришло время второй ступени его духовного роста, он достиг церковного совершеннолетия и стал ещё ближе к Богу.

Священник так же стоял перед ним, выжидающе смотрел, пока все эти мысли проносились в голове Иошуа. Он ждёт, надо ему что-то ответить. Господи, помоги мне!

За спинами книжников вырос рослый стражник из охраны Храма.

- Вот он. Этого вы ищете? – он указал кому-то на Иошуа.

К ним подошли Йосэп, Мирьям и брат его Иаков.

- Этот, этот! – радостно воскликнула Мирьям. – Спасибо тебе, добрый господин – поблагодарила она стражника и подошла к Иошуа. Лицо её было в слезах. – Где же ты был, сыночек? Мы тебя уже второй день ищем. Все постоялые дворы обошли, уже не знали, где ещё искать.

- Я вас здесь ждал – отвечал он. - Я знал, что вы сюда придёте.

- Что же ты здесь делал? – Мирьям осмотрелась и только сейчас обратила внимание на священников, стоящих напротив и наблюдающих эту сцену.

- Разговаривал – просто и прямо ответил Иошуа.

Она удивлённо смотрела на него, на тех, с кем он «разговаривал», ничего не понимая.
- У тебя очень мудрый сын, женщина – вмешался книжник, задававший ему вопросы. – Мы очень интересно с ним вчера беседовали. Наверно тогда вы его и потеряли. Ты счастливая мать – он попрощался и удалился. Его спутники последовали за ним.

Так, ничего не поняв, она прижала его, счастливая, что всё с ним в порядке и даже большие учёные, храмовые священники, называют его мудрым, и, успокоено произнеся – ну, пойдём – повела его к родным. Но всё это запало ей в сердце.


Они вернулись в милую прекрасную Галиль. За всё время пути, проходя пустынями, долинами, берегами рек, Иошуа убедился, что краше его родной Галили нет мест. Только здесь он ощутил себя дома.

Он много думал о том, что происходило там, в Ерушалаиме, в Храме. Теперь он ясно понял, что он не такой, как все, ему дано больше, чем другим. Голос Бога звучал в нём ещё громче, ощутимей. Этот голос вёл его и направлял, показывал все стороны жизни, поднимал, готовил к чему-то большому.

Он знал свои, данные ему Богом, способности – когда кто-нибудь из его стада страдал, поранившись, или ещё из-за какого-то недуга, он его жалел, гладил, приговаривал ласковые слова, и животное излечивалось, иногда, даже, он возвращал к жизни погибших животных. Это стало для него обыденным делом, и он не видел в этом ничего чудесного.

Но он чувствовал, что не должен демонстрировать свои особенные качества и способности, наоборот, их следует держать в тени, и дело тут не только в скромности. Люди несовершенны, они не понимают и не знают, как относиться к чужому божественному дару. Для одних он станет чудотворцем, и они будут его превозносить, а для других – слугой дьявола, и они захотят его уничтожить. Каждый из смертных живёт в своём мире и судит по себе.

Дома он вернулся к своим делам, с ещё большим удовольствием ходил со стадом по цветущим зелёным холмам и долинам. Он никогда не чувствовал себя одиноким, в нём жил Голос, а за ним таился огромный, бесконечный мир, во много раз прекрасней и чудесней всего, что окружало здесь. Даже живописная Галиль не могла сравниться с тем божественным миром. То было Царство Небесное, которое через много лет откроется перед ним во всей своей неописуемой словами красе.

Иногда Йосэп брал его с собой в мастерскую в помощь. Теперь он уже относился к Иошуа как к взрослому, мог поручить ему серьёзное дело, знал, что он справится. Иошуа и в мастерской работал с удовольствием. Он уже постиг тонкости ремесла, и ему нравилось наблюдать, как из его рук выходит нужная в хозяйстве, полезная и хорошо сделанная вещь.
Йосэп, как опытный столяр, известный по всей округе, получил большой заказ от прокуратора на изготовление крестов для казни непокорных последователей Йуды из города Гамалы, поднявшего восстание в Циппори, распространившееся по всей Галили. И, пока он со старшими сыновьями занимался крестами, Йосэп с Иаковом делали прочие вещи для домашнего хозяйства: столы, скамейки, плуги, деревянные детали для постройки домов.

Всё же однажды Иошуа пришлось приоткрыть завесу, скрывающую его способности. Как-то вечером к ним зашла мать Юдифи. Она была вся в слезах – Юдифь опять болела, на этот раз очень сильно, и её мать боялась, что та не доживёт до утра. Иошуа со сжавшимся сердцем слушал её горькие причитания. Он не мог представить, что уже никогда не увидит бедную маленькую Юдифь.

Он тихонько вышел за дверь и помчался к домику, где она жила. Юдифь лежала в постели, уже едва дыша, вся горячая, покрытая испариной. Воздух с хрипами выходил из лёгких, в уголках полуоткрытого рта скопилась розоватая пена. Около неё сидел братик Фома и плакал, ему было жалко умирающую сестрёнку.

Иошуа взял её за горячую ладошку. Слёзы навернулись ему на глаза. Всем сердцем хотел он прекратить её мучения, вернуть ей здоровье, снова увидеть её улыбку, слишком редко появляющуюся на её губах.

- Юдифи, встань – он не уговаривал, просто приказал. Он уже знал, что уверенная команда, отданная твёрдым голосом и сопровождаемая глубокой верой, даже не верой, а непоколебимым знанием, что так и произойдёт, как он скажет, непременно будет выполнена.

Дыхание девочки стало выправляться, исчезли хрипы. Рот её прикрылся, дыхание пошло через ноздри. Она облизнула сухие губы. Глаза открылись, она попросила пить. Иошуа оглядел комнатку, увидел у входа кувшин, взял его, там бултыхалась вода. Приподняв её голову, поднёс к губам край кувшина. Юдифь жадно выпила несколько глотков, закашлялась обычным здоровым детским кашлем – вода попала «не в то горло». Она, видимо, не вовремя вдохнула.
Откашлявшись, она сказала:

 – Жарко – посмотрела по сторонам, спросила – Фма, а где мама?

Растерянный Фома молчал, не зная, что отвечать.

- Она у нас – подсказал Иошуа. – Сейчас я её позову. А ты полежи, подожди.

Он побежал домой. Уже около дома навстречу ему прошла мать Юдифи. Он притаился за деревом, пропуская её, впрочем, она шла в слезах, ничего не видя.

Но одна только Мирьям знала о нём. При этом, видя его всю жизнь рядом с собой, с момента рождения, во всех обычных человеческих проявлениях, она привыкла к нему такому, как он есть. Каждый человек чем-то отличается от других, имеет свои черты, привычки, умения, и она воспринимала его чудесные способности как его личные особенности, и давно перестала удивляться им.

Да и как она могла воспринимать его, если сама прошла через великое чудо непорочного зачатия?

А что такое вообще есть чудо? Разве рождение человека вообще не чудо, независимо от того, как он был зачат? Да что там человек, разве не чудо обычный цветок, играющий под солнцем всеми своими красками и порхающий лепестками на ветру? Или пшеничный колосок с усиками?

А зёрнышко пшеницы разве не чудо: брось его в сырую землю, и как ещё назовёшь то, что с ним там происходит?

Человек называет чудом то, что раньше никогда не видел, но если видел что-то много-много раз, то какое же это для него чудо?

Глуп и несовершенен человек. Видит чудеса там, где их нет, и при этом даже не задумывается об этом там, где происходят настоящие чудеса. Примерно так обо всём этом думал Иошуа.

Позже Йуда и Иаков, младшие сыновья Йосэпа, жившие вместе с родителями, тоже столкнулись с проявлением необычного дара Иошуа.

Йосэп послал своего сына Иакова принести связку дров. Иошуа пошел вместе с ним. И когда Иаков собирал хворост, змея ужалила его в руку. Он упал на землю, корчась от боли, причиняемой действием яда, и уже был близок к смерти, начал закатывать глаза, когда Иошуа увидел, что с ним происходит что-то неладное. Он подошел, склонился над ним, и его чистое дыхание коснулось укуса. Боль тут же прошла, ранка от укуса затянулась, и Иаков через несколько минут был уже совершенно здоров и невредим. Он рассказал дома об этом случае.

Но обыденное, повторяющееся изо дня в день, из года в год, заслоняет редкие события, какими бы поразительными они не были. И по прошествии многих дней люди уже задумываются – а было ли это? Разве может такое быть? Может, нам просто показалось, или всё произошло само собой, без всяких чудес?

И Иошуа продолжал оставаться для них обычным человеком. Сам он просто жил – делал, то, что нужно, брался за всякую работу, стараясь выполнить её как можно лучше. Он чувствовал, что придёт время, и его час пробьёт. Что тогда случится, он не знал, но то, что его ждёт что-то очень важное, от него потребуются все его умения и способности, и даже сама жизнь, это он знал точно.

Продолжение следует...