В больнице

В БОЛЬНИЦЕ

Отвислые лиловые члены. Дряблые голубые ягодицы. Запах человеческого тела. Рваные простыни. Люди лежат в коридоре, так как палаты переполнены. Охи и вздохи. Кто-то кашляет. Кто-то пердит. Больница, срез (или надрез?) российской жизни. Я знал куда шёл, и потому не был удивлён нисколько. Я побывал в странах куда как богаче России, но и там посещение больницы оставляет удручающее впечатление…

Я иду по коридору и читаю объявления на стенах.
«Приносим извинения за качество больничного питания (пища как помои?) и постельные принадлежности (простыни отпугивают тараканов?). Принимаем от пациентов лекарства и перевязочный материал (больница не может позволить бинты и пластыри?)»

Мать уже всё купила для отца (одноразовые резиновые перчатки, марлю, вату и прочее). Он лежит слева от меня, белый как мел, с запавшим ртом (вставные челюсти лежат в баночке на прикроватной тумбочке). Когда-то он был силён и страшен во гневе… Сейчас он лежит беспомощный и неподвижный. Только губы его шевелятся. Ветеран войны и труда, отмеченный правительственными наградами.

Время от времени я даю ему несколько чайных ложек воды и меняю бутылку под его койкой. «Что там у тебя?» - сипит кто-то под боком. «Дай немножко». «Это моча с кровью. Будешь?» «Нет, спасибо».

Человек справа от меня выглядит здоровее других. Он даже иногда встаёт с постели и уходит в туалет покурить. У него проблема с яичками. Он оттягивает вниз штаны. «Смотри».
Я вижу только одно яичко величиной с маленький арбуз. «У меня тут опухоль», объясняет он. «Завтра должны удалять».

Справа от него сидит на койке человек, раскачиваясь и бормоча. «Русскую нацию сгубили. Но мы найдём спасение». Он заядлый курильщик, но вставать с постели, чтобы покурить, ему нельзя. Он делает движение рукой, как будто подносит сигарету ко рту. Делает воображаемую глубокую затяжку. «Завтра я встану!» уверяет он нас. «Встану, потанцую и покурю!»

Неожиданно он рушится. Я бросаюсь к нему и выдёргиваю из-под него шланги и трубки. Согнутая или забившаяся трубка отправит его на тот свет. Но кажется, ему всё равно.
Рядом с ним лежит человек. Нет, не человек, а каркас, принадлежащий крупному и, судя по седой щетине на сморщенном лице, немолодому мужчине.
Его, должно быть, прооперировали повсеместно, так как он трясётся всем телом и без остановки.

«Прочь, девки! Оставьте меня в покое!» бормочет кто-то в бреду. Я включаю свой ноутбук и пытаюсь работать. Нет, здесь это невозможно. Я снова иду по коридору. Обгоняю медленно шаркающего человека. Хочется приободрить его.

- Как твои дела, товарищ? – спрашиваю я.
На меня смотрят замученные глаза.
- Подыхаю я. Иль не видишь? – хрипит он.

Я читаю объявление на стене. «Трудящиеся системы здравоохранения! За что нам такая нищета? Почему такие жуткие цены и невыплата нашей такой маленькой зарплаты? Выйдем на акцию протеста! Покажем властям, что мы тоже люди!»

Утром я был в банке. Шикарно отделанные стены. Хрустальные люстры на потолке. Ухоженные, хорошо оплаченные женщины за компьютерами. Я мельком глянул в один монитор и увидел там карточную игру. Каждому своё? …

Человек справа дёргает меня за рукав.
- Слышь, я сейчас курить ходил. Там ребята в уборной говорят, что в Москве террористы театр со зрителями захватили. Представляешь? Интересно чем кончится, а?
- Не знаю. Наверное, перестреляют всех.
- А заложники как же?
- Не знаю.

За окном падает снег. Мне холодно в коридоре, где лежит отец. На мне кожаная куртка с меховой подстёжкой. А каково тем, кто лежит здесь после операции под тощим больничным одеялом?

Или всем тут всё равно? Если здесь кто-то умирает, никто не торопится его спасать. Здесь нет доктора Дебекки из США, который даст совет бригаде классных специалистов как отогнать матушку смерть. Двенадцать человек лежат в тёмном больничном коридоре (ещё больше в палатах).

Холодно. Национальные системы электрификации и теплоснабжения преобразованы в частные компании. А им нужна только прибыль. И только для себя. Кто-то умирает? Ну и что?

Отец стонет всё сильнее. Я замечаю, что жидкость, стекающая из него по трубке в бутыль под койкой течёт всё медленнее… Забилась трубка? Я тороплюсь в комнату медсестры.

- Сестра, там пациенту плохо! Наверное, трубка забилась.
Сестра поворачивает ко мне заспанное лицо.
- А ты её почисть…

Я возвращаюсь к отцу. Что делать? Как чистить трубку? Выдернуть из члена и продуть ртом? Я жму и жму резиновую трубку, надеясь пробить затор. Отец уже не может терпеть. Стоны перерастают в крики, сопровождаемые словами, с которыми солдаты идут на амбразуру…
Появляется врач. За ним – медсестра. Врач наклоняется над отцом и командует:
- Трубки сменить немедленно! И дать морфий, пусть успокоится.

Он встречается взглядом с медсестрой.
- Дрыхнешь, милочка?

К шести утра я задремал на полчаса. В девять крупный небритый мужчина перестал дёргаться. Его увезли. В десять пришла мать и сестра, и сменили меня.

Странно, но я возвращался домой отнюдь не в подавленных чувствах. Почему? Привык к ужасному и невыносимому? Или приободрился оттого, что утром отец пришёл в себя и попросил свои челюсти?

А, может, я подумал, что для счастья у меня всё есть? Я – не заложник. Иду куда хочу. Я живой. Я, кажется, здоровый. Чего ещё надо?
IN THE HOSPITAL
Flabby purple phalluses. Saggy blue buttocks. The smell of the human body. Torn sheets. People lie in the corridor because the wards are overcrowded. Moans and groans. Someone coughs. Someone farts. A hospital, a cross-section (or an incision?) of Russian life. I knew what I was walking into, and so I was not surprised at all. I’ve been to countries far richer than Russia, but even there, a visit to a hospital leaves a dismal impression…
I walk down the corridor and read the notices on the walls.
“We apologize for the quality of the hospital food (slop, is it?) and the bedding (sheets that scare off cockroaches?). We accept medicines and dressing materials from patients (can’t the hospital afford bandages and plasters?).”
Mother has already bought everything for Father (disposable rubber gloves, gauze, cotton wool, and so on). He lies to my left, white as chalk, with a sunken mouth (his false teeth sit in a little jar on the bedside table). Once he was strong and terrifying in his anger… Now he lies helpless and motionless. Only his lips move. A war and labor veteran, decorated with state awards.
From time to time I give him a few teaspoons of water and change the bottle under his cot.
“What have you got there?” a voice wheezes from the next bed. “Give me a little.”
“It’s urine with blood. Want some?”
“No, thanks.”
The man to my right looks healthier than the others. He even gets out of bed occasionally and goes to the toilet for a smoke. He has a problem with his testicles. He pulls down his trousers.
“Look.”
I see only one testicle, the size of a small watermelon. “I have a tumor here,” he explains. “They will remove it tomorrow.”
To the right of him a man sits on his bed, rocking and muttering. “The Russian nation has been destroyed. But we shall find salvation.” He is a heavy smoker, but he is not allowed to get up to smoke. He makes a hand gesture as if bringing a cigarette to his lips. He takes an imaginary deep drag. “Tomorrow I’ll get up!” he assures us. “I’ll get up, dance a bit, and have a smoke!”
Suddenly he collapses. I rush to him and yank the hoses and tubes out from under him. A bent or blocked tube will send him to the next world. But it seems he doesn’t care.
Next to him lies a man. No, not a man, but a framework belonging to a large and, judging by the grey stubble on his wrinkled face, not young man. He must have been operated on all over, because his whole body trembles without stopping.
“Away, wenches! Leave me alone!” someone mutters in delirium. I switch on my laptop and try to work. No, it’s impossible here. I walk along the corridor again. I overtake a slowly shuffling man. I feel like cheering him up.
“How are you doing, comrade?” I ask.
Tormented eyes look at me.
“I’m croaking. Can’t you see?” he wheezes.
I read a notice on the wall. “Workers of the health system! Why are we in such poverty? Why such dreadful prices and the non payment of our already tiny wages? Let us go out and protest! Let us show the authorities that we, too, are people!”
In the morning I was at the bank. Luxuriously finished walls. Crystal chandeliers on the ceiling. Well groomed, well paid women at the computers. I glanced at one monitor and saw a card game. To each his own? …
The man to my right tugs at my sleeve.
“Listen, I just went for a smoke. The lads in the toilet say terrorists have seized a theatre with the audience inside in Moscow. Can you imagine? I wonder how it’ll end, eh?”
“I don’t know. They’ll probably shoot everyone.”
“And what about the hostages?”
“I don’t know.”
Outside the window snow is falling. I’m cold in the corridor where my father lies. I’m wearing a leather jacket with a fur lining. And what is it like for those lying here after surgery under a thin hospital blanket?
Or does nobody care here? If someone dies here, no one hurries to save him. There is no Dr. DeBakey from the USA to advise a team of top notch specialists how to drive Mother Death away. Twelve people lie in the dark hospital corridor (even more in the wards).
It’s cold. The national electricity and heating systems have been turned into private companies. And all they need is profit. And only for themselves. Someone is dying? So what?
Father moans ever louder. I notice that the liquid flowing out of him through the tube into the bottle under the bed is running ever more slowly… Has the tube blocked up? I hurry to the nurse’s room.
“Nurse, a patient is in a bad way! I think the tube is blocked.”
The nurse turns her sleepy face towards me.
“Then clean it yourself…”
I go back to my father. What to do? How do you clean the tube? Pull it out of his penis and blow through it with my mouth? I squeeze and squeeze the rubber tube, hoping to break the blockage. Father can stand it no longer. The moans turn into screams, accompanied by the words with which soldiers charge a firing slit…
A doctor appears. Behind him, a nurse. The doctor bends over my father and commands:
“Change the tubes immediately! And give him morphine, let him calm down.”
His eyes meet the nurse’s.
“Sleeping, sweetie?”
By six in the morning I had dozed off for half an hour. At nine the big unshaven man stopped jerking. They took him away. At ten my mother and sister came and relieved me.
Strange, but I returned home by no means in a depressed mood. Why? Have I got used to the horrible and the unbearable? Or was I cheered by the fact that in the morning my father came to and asked for his teeth?
Or maybe I thought that I have everything I need for happiness? I am not a hostage. I go wherever I want. I am alive. I seem to be healthy. What else does one need?

This response is AI-generated, for reference only.