Memories при отливе

 Я никогда не забуду эту картину. Серое небо, серое море. Ветер. Причал. А на причале, на каменной скамье, неподвижно - она.

 Вокруг меня весь воздух, все бьющиеся друг о друга стволы зелёного бамбука, все стены бежевых казённых зданий, вся галька под ногами, все скамейки на причале - всё было наполнено рёвом тёмных зимних волн, разбивающихся о чёрные прибрежные камни. Она сидела без движения. Она сидела и пела. Пела так громко, что даже этот стихийный шум и вой ветра в пальмовых листьях не могли заглушить этого острого, ранящего голоса.
 Она была в короткой меховой курточке. У неё были короткие тёмные волосы и голубые глаза с красноватыми белками. Периодически она вставляла синие линзы. А ещё у неё было много колец. И браслетов. Все золотые. Она любила золото. И они с мужем привозили его из-за границы.

 Между прочим, это она научила меня любить и отдавать безответно, безвозвратно, когда по ночам я - некрасивая, остриженная, закомплексованная девочка - и она - взрослая, красивая, порочная и несчастная женщина - сидели и разговаривали... точнее, говорила она. Я слушала. Кивала. Изредка неловко гладила по руке. И любила. Любила неистово и безгранично.

 (Нет, никогда я не поверю в то, что эта женщина до конца порочна. Сколько бы раз в жизни я в этом ни убеждалась.)

 Она плакала и рассказывала мне о муже, который умер полгода назад во время очередной поездки за границу.
 Которого она любила как никого.
 Обыкновенное женское горе. Очень искреннее, горькое, глубокое и безнадёжное. Последнее слово страшнее всего.
 Она мне рассказывала, как взяла в руки таблетку и стакан с водой и дала дочери ту же самую таблетку, попутно объясняя, что когда они это выпьют, они окажутся вместе с папой там, на облаках, среди ангелов, и как дочь, десятилетняя девочка, сказала ей: "Мам, это неправильно."

 И я так любила её дочку. Я и сейчас очень люблю эту маленькую, красивую, умную девушку, с дьявольской искрой в глазах и с ясным и чистым умом.
 А наутро мы убирали кровать. Я убирала - это была возможность хоть как-то, хоть в самой незначительной мелочи иметь возможность облегчить её страдания. Умывали бледные лица, замазывали синяки под глазами после бессонной ночи и шли. На процедуры, гулять, завтракать, разговаривать со всеми, веселиться... Она - завлекать мужчин, играть в хищницу, в тигрицу, в стерву... Я - мучаться завистью к предметам её улыбок на этот вечер и ощущением мерзости, исходящим от столь любимого мной существа.
 И вот иногда, чаще всего после обеда, она уходила на море, на причал или на пирс, с плейером, и возвращалась не скоро, заплаканная, какая-то вся маленькая, блёклая, частельно на плече той женщины, нашей общей подруги, про которую она будет потом говорить плохие слова, - возвращалась ко мне, дрожащей за неё твари, любящей её до беспамятства, чтобы опять, вместе со мной, верной её тенью, балансировать в этой жизни на грани безудержного пьяного смеха и отчаянных рыданий.

 Сейчас она вышла замуж и живёт в другой стране, отпустила длинные волосы и уже неплохо говорит на чужом языке. Растит ещё одну дочку. Спрашивает по телефону, с кем из наших поп-звёзд я общалась и что у нас показывают по СТС вечером после сериала "Моя прекрасная няня".


 А когда я приехала к ней в гости, в другую страну, я поняла, что она любит меня и тоскует. Она вызвала меня на разговор, извинялась, выясняла. Её резкий голос дрожал, а глаза, такие родные голубые глаза, суровели и глядели по-другому - немного снизу вверх.
 Ах, как бы мне хотелось её простить и забыть все события, которые последовали за тем коротким периодом отдыха в зимнем санатории под Сочи, опять раствориться в ней и испытывать блаженство...

 Темное, пенистое зимнее море с солёными брызгами. Бамбуковые рощи и циркулярный душ. Ингаляции по утрам и танцы под гармошку по вечерам. пьяные дебоши на этажах и плач забытого в комнате ребёнка под утро. Песни срывающимся голосом сквозь слёзы и куча окурков во всех пепельницах. Бокалы тёмного вина и внимательные взгляды друзей исподлобья. Море. Ветер. Пение. Голубые - огромные - глаза, глаза моей Даши, моей первой любви женского пола, которая так и станется для меня всю жизнь неразгаданной загадкой человеческой - женской - души, такой тёмной и такой величественно прекрасной, ужасающе прекрасной, разрушающе прекрасной.