Вставная новелла неоконченного произведения

Как-то я гулял по одному из больших московских парков. На мокром асфальте ле-жала опавшая жёлтая листва, стоявших по бокам, столетних московских клёнов. За почти облысевшими верхушками деревьев виднелась серая пелена облаков. Возможно, оттого, что окружавшая растительность защищал меня от ветра, я чувствовал себя комфортно. От этой теплоты и тишины царившей вокруг, я успокоился. Голова стала ясной. Мысли нача-ли строиться в чёткие логические конструкции, а не бродили в беспорядке по мозгу, как это было за пол часа до того, когда я всё-таки смог «сбежать» с работы в этот оазис гар-монии и порядка среди пустыни гама и суеты крупного мегаполиса.
Ничто не нарушало моих размышлений. Я мог здраво рассуждать о проблемах, ко-торые возникли в первую половину дня. И через некоторое время электрические импуль-сы нейронов мозга стали предлагать готовые их решения. От этого стало ещё легче. Кон-кретные задачи сменились образами и мечтами. Оторвав свой взгляд от асфальта, я стал любоваться окружавшей меня природой: землёй, усыпанной осеней листвой, деревьями, сбросившими свою старую одежду, что бы после зимних холодов и первых месяцев ве-сенней прохлады, примерить новые ростки великолепного зелёного одеяния, которое по-дарит им щедрое солнце. Захотелось читать стихи. Поначалу, я стеснялся своего порыва: и декламировал их про себя. Но чем больше я вспоминал, тем быстрее уходила стыдли-вость. И сам не заметил, как стал читать их вслух.
Я декламировал всё, что приходило мне в голову. Конечно, хотелось вспомнить стихи про осень, но как назло в этот момент они все позабылись. Поэтому, я декламировал то, что больше всего любил: Блоковскую «Незнакомку» и «Ночь, улица, фонарь, апте-ка…», строфы первой главы «Евгения Онегина» и «Туркестанских генералов» Гумилёва. Казалось, сама природа наслаждается моим голосом, как я её красотой. Я почувствовал полное единение с окружающим миром, которое, может быть, ощущали первые люди на заре цивилизации, сидя под бескрайним ночным небом возле костра у своих пещер, после удачной охоты.
Я продолжал читать, идя уверенной и горделивой походкой. И уже закинул голову, что бы возвысив свой голос продолжить: «… И Учкудук и Киндерли,/ И русский флаг!/ Над Хивой белой…», как вдруг, вынужден был резко прервать тираду, призванную пода-рить мне молчаливые овации окружающих деревьев. Я понял, что нахожусь в этой уеди-нённой части парка не один. Через всё возвышающуюся тональность моего голоса, я раз-личил резкий детский плач, даже не плачь – крик капризного маленького ребёнка, и голос женщины, пытающийся успокоить его. Скорее всего, они не заметили меня. В зоне види-мости их не было. По отголоскам их слов было ясно, что они находятся на порядочном расстоянии. По-видимому, они шли по одной из многочисленных дорожек парка, пересе-кающих главную аллею. Но психологически мне стало неуютно, и я вынужден был надеть невзрачную маску.
Немного сконфузившись, я замолчал. Ускорил свой шаг, засунул руки в карманы и опять уставился в асфальт, пытаясь погрузиться в себя. Но у меня не получилось. Спор между мальчиком и женщиной продолжалась, становясь, всё громче и громче. По мере того, как я приблизился к ним, она полностью поглотила моё внимание, будто я оказался на спектакле мертвецки усталым, но живость и энергия разыгрывающегося действия про-будили меня. Стали различны их слова. Мальчик хотел мороженого, а девушка (в этот момент они стали видны мне) пыталась убедить его в невозможности покупки его здесь. Она говорила ему о том, что бы тот немного потерпел. Ребёнок не внимал её уговорам, и всё с большей настойчивостью требовал своего угощения. Его мама (так он назвал жен-щину), стала выходить из себя. Он цеплялся за неё своими маленькими ручонками, мешая ей передвигаться. Всё время пытался сесть на асфальт, очевидно, что бы убедить мать в серьёзности своих намерений.
Невозможно было без сочувствия смотреть на бедную женщину. На вид ей был год двадцать один; лицом совсем девочка; ребёнку годика три. Наверное, он только что нау-чился говорить и уже прекрасно знал, зачем ему нужен язык.
- Ну, и намучается она с этим эгоистом, - подумалось мне.
Очевидно, девушка, наконец, заметила меня, так как быстро заговорила шёпотом, нагнувшись над своим ребёнком, пытаясь успокоить его. Время от времени она посматри-вала в мою сторону, наверное, хотела, что бы я быстрее ушёл. Наши взгляды пересеклись. И каждый из нас увидел в них стыд: я – стыд матери за своего ребёнка, она – мой стыд за то, что оказался невольным свидетелем этой неприятной сцены.
Мама, наконец, утихомирила, если можно так назвать, снижение на одну октаву громкости крика и постоянного ноя, своего сына. И протащившись с ним мимо меня, по-шла в сторону выхода из парка. Я тоже ускорил свой шаг, что бы поскорее оказаться в глуши деревьев, в окружении размеренной тишины.