Конец фильма или Крена Португалова

Набекрень, крендель, кринолин, кретинизм (топографический), крениться, - Крена. Ей льстило свое странное имя, как будто выдуманное в детском саду НЕпочему. Оно веселило ее своей законностью – в самом паспорте в тряпичной краплаковой обложке было так и написано: Португалова Крена Арнольдовна. Поэтому, когда ее все-таки часто все-таки спрашивали, кто же ее так назвал, Крене не приходилось отвечать что-то вроде:
«Эмм… Вы понимаете…
На самом деле меня зовут…
Меня так называют…»
Она честно-просто отвечала: «Я уже не помню, кто ЖЕ меня так назвал".
Эта рыжая, по собственному желанию, зеленоглазая девочка-женщина выглядела на целых полмиллиона у.е. в кредит под большие проценты. Ей удавалось умопомрачительно дорого быть, одеваясь исключительно в дисконтах, стоках и на распродажах; она заказывала бюджетные блюда в Несетевых ресторанах, а иногда просто заходила в такие места выпить аристократический стакан воды без газа; у нее не было машины, но и общественным транспортом Крена тоже не пользовалась; курила тонкие, не самые лучшие сигареты в красивенькой пачке… Веснушчатая журналистка, не озверелая лимитчица, точно не определенного роста (обуви без каблуков она никогда не носила) со статично улыбающимся ртом, очень женскодлинными пальцами и изящно выступающей косточкой «отплечакплечу». Она была похожа на куклу барби-сучку производства, скажем, гватемальской фабрики игрушек, президент которой, видимо, постоянно напоминал даже своим уборщикам, что они эстеты. Случайно Породистая – в двух словах.
В 10 часов утра Крена поймала машину. Она ехала в редакцию с целью опустошающе разозлиться и выругаться-выругаться-вы: ей очень не понравилось, что ее статью о недавнем концерте DM опубликовали в таком обработанном виде, что казалось, будто ее писала чересчур колоритная консерваторка в туфельках «но мне уже за 60».
Португалова никогда не разговаривала с теми, кто ее подвозил, если у нее были деньги расплатиться. Это был именно тот случай. Но вот и неизбежное «каквасзовут?».
- Слушайте, ну что Вы спрашиваете? - у Вас же машина праворульная, - Крена с загадочным сочувствием посмотрела на мужчину за рулем, как будто она что-то знала об этом, а он – нет. Водитель приподнял брови и смешком вытряхнул:
- Отлично…
- И «отлично» - это мое слово.
- Девушка.., - у него по лицу поползла улыбка, которую, казалось, невозможно было остановить, даже физически.
- Ну что? Что? Может, замуж сразу меня позовете? Что не видите? – Я с Вами разговариваю, как будто у меня Mесячные месячные: хамлю же откровенно, а Вы будете напрашиваться? Сделайте одолжение – просто поезжайте…желательно, туда, куда я попросила.
Этот риторично-истерический монолог звучал, как один сплошной звук, жужжащий прямо в ранки мозга. У водителя выражение лица стало вдруг совсем не читабельным, - посмотрев в его глаза в тот момент, нельзя было предположить, о чем он думает, с ним уже трудно было заговорить; на таком прямом, но расфокусированном взгляде невозможно было задержать внимание, даже самое цепкое и небезразличное. Дальше всю дорогу они ехали молча.
Крена думала о том, почему так мало женственных лесбиянок, почему ни у одного из ее мужчин не было фиолетовых лаковых туфлей и маленькой перламутровой бусинки на подушечке галстука, почему она так жутко несносна – вот, как сейчас, почему она не могла смотреть в землю, в небо – патетично, а прямо – не интересно, вспомнила самое страшное для себя слово – «скучно». С каким-то запоздалым веяньем машинальности Португалова решила пристегнуться, и вдруг вся Москва за пределами машины ей показалась самой явной причиной существования ремней безопасности в автотранспорте. Трафик. Ей так захотелось сейчас быть на месте водителя, только, чтобы она стояла в волшебно бескомпромиссной пробке, когда даже не нужно газовать. Она бы тогда включила на всю громкость какую-нибудь жесткую классику, закурила бы сигаретку и кончила бы от патологической красоты происходящего…
- Где-то здесь, пожалуйста, – выпало из ее мелкокалиберной задумчивости. Водитель остановил машину. – Сколько я Вам должна?
Мужчина достал визитницу, обтянутую черной кожей с золотой каемкой, и протянул Крене карточку:
- Нисколько. Возьмите - пригодится, - он сказал это с таким уставшим меценатским равнодушием, что Португаловой стало пусть неоправданно, но больно.
- Дед Мороз-затейник? Спасибо, что подбросили. Визитку заберите – я лесбиянка, - отстегиваясь, она проговорила это таким тоном, каким желают приятного просмотра билетерши в кинотеатрах. И тут ей пришло в голову: может, действительно лесбиянка (?): она так часто говорит это мужчинам, от которых ничего не хочет, а так получается, что почти никогда ни от кого из них ничего не хочет, хотя хотела бы хотеть. Самой себе не понравился этот бестолковый вопрос в скобках своих дурацких мыслей. - Ладно, пока, – бросила Крена, открывая дверцу.
- Это глупый ответ. И Вы совсем не похожи на лесбиянку.
- Ну, это понятно.
Хлоп!
Пока девушка шла к КПП бизнес центра, ей совершенно расхотелось ругаться, и из-за этого она немного расстроилась. Но пережитки совсем недавней громкой, но безобидной злости все же попросили ее подняться на седьмой этаж, мило со всеми поздороваться и зайти в кабинет главного редактора, не стучась. Как только Крена зашла к своему начальнику, леденящий голос Архипова несколько замедлил ее уверенно скандалистский шаг:
- Ты на часы смотрела? – претенциозно спросил Ярослав Юрьевич, не отрывая голову от монитора.
- Я что опоздала? – с начальством она разговаривала так же, как и со всеми остальными, - особо не церемонясь, на равных, всегда с улыбкой и очень спокойно, если только ее не зашкаливали Месячные месячные.
- Нет, - с некой досадой произнес главред, - мол, не будет повода особо придраться.
- Отлично, - это слово, в большинстве своем, было заменителем покручивания пальца у виска, она так высказывала полнейшее недоумение и неохотную снисходительность.
- Я думал, ты, когда будешь идти по коридору, у тебя каблуки на 5 сантиметров будут проваливаться в пол, и, однозначно, запахнет паленой резиной, - наконец поприветствовал Крену Архипов, все так же, не поднимая взгляд. – Португалова, если ты сейчас будешь орать, то я тебя сфотографирую, – дернул руководительской ухмылкой красавец-начальник, которого тайно все хотят и боятся.
- Это шантаж, - вяло ответила Крена, подхватывая, как ей казалось, нелепые шутки главреда, при этом неторопливо усаживаясь в кресло с противоположной стороны стола.
- Но орать я не буду – скажите спасибо тому, кто меня подвозил, хотя нет, лучше скажите спасибо мне – что-то разрядило… Вам бы пришлось выслушивать обескураживающе крикливую и долгую речь. Крена вынула из сумочки мобильный и положила его на стол. Ярослав Юрьевич тут же приподнял ее трубку и посмотрел на экранчик, с абсолютно непонятной для Португаловой целью: вряд ли, он хотел узнать, который час – на стене висят часы, на руке – часы, на столе – его телефон. Это показалось девушке громко заявленным посягательством на Личное пространство, которым она так дорожила, но ей пришлось промолчать – она была наказана самой собой за то, что она сегодня легко раздражается.
- У тебя часы отстают на шесть часов сорок… сорок там с чем-то минут! - голос главреда от странного возмущения превратился в кастрированный фальцет. Как ты умудрилась вовремя прийти? – еще более удивленно, но будто с участием спросил Ярослав Юрьевич.
- Отсчитала, - Крена как будто каждую букву умакнула в густой соус, а потом медленно разжевала – так и получилось - «оттссссччччитттаалла». – Что это за семейная заинтересованность? Какое Вам вообще дело? И зачем Вы взяли мой телефон? – не выдержала Крена. Начальник проигнорировал вопросы.
- Значит, поезжай в ЦДХ, там тебя Алиса встретит, все расскажет. К завтрашнему дню – десять тысячь знаков.
- Нет. Я увольняюсь – радостно произнесла подчиненная-с-натяжкой, как будто ее спросили, как у нее дела, а она ответила, что хорошо.
Главред заикнулся паузой.
- Это из-за последней статьи? Ну не дура, а? – как-то по-родственному скривился в вопросе Ярослав Юрьевич.
- Причем здесь статья? – все так же ровно, но уже зубами улыбалась девушка. – Я же влюблена в Вас без памяти, а Вы меня без памяти терпеть не можете. Как тут не уйти? – главред не понял, правда ли она это или нет, и, на всякий случай, не на шутку испугался…
- Ты же не серьезно? – неуверенно, более чем осторожно спросил он.
- У Вас жена и двое детей – вот и занимались бы ими, вместо загаживания текстов далеко не самых бездарных коллег, - (ей всегда вместо «бездарный» хотелось говорить «****арный», но каждый раз под случай что-то сдерживало).
- Так это все-таки из-за статьи… ну.., пиши заявление, подписывай обходной, забирай трудовую, - с неожиданным для Крены сожалением произнес Архипов.
- Вы же не серьезно? – она еще больше улыбнулась и медленно опустила длиннющие ресницы. – Ярослав Юрьевич, сдерживая на выдохе бешенство, попытался ответить как можно тише и нарочито медленно, почти по слогам:
- Португалова, что ты от меня хочешь?
- Чтобы Вы на 100% подняли мне зарплату и дали сегодня отгул – пояснила ему девушка с такой добродушной интонацией, будто она помогала любимому младшему братишке растолковать решение задачки со звездочкой по алгебре.
- В честь чего это интересно?
- Вы же не хотите, чтобы я ушла туда, где мне…
- Все, иди, - перебил ее Архипов, не желая выслушивать все эти веские женские аргументы, - завтра будет приказ. Пока, - он словно отключил ее от сети своего восприятия, резко опустил взгляд и начал разбирать бумаги у себя на столе.
Крена еще минуты две сидела перед ним, но он не обращал на нее никакого внимания. Ярослав Юрьевич только ей позволял так разговаривать с ним, так отвечать на все его превосходствующие шуточки, на сложную экспрессивность. Казалось, будто они были одноклассниками, которые просто не выносили присутствия друг друга в детстве, но потом неожиданно для самих себя пересеклись на профессиональном поприще, все простили-забыли, но по старой памяти все так же язвили друг другу при малейшей же возможности. Но только вот она с ним – на Вы, а он с ней – на ты, - такой себе нюанс.
Увидев Архипова в первый раз, можно было широко раскрыть глаза, с благоговением обернуться и шепотом сказать самому себе: «какой же он огромный», - имея в виду, скорее, надежность, чем рост или ширину плеч. У него были глаза классической облагороженной строгости, и вместе с этим, они, будто с немалым усилием сдерживали смех, всезаполняющий и добрый. В свои 43 он выглядел просто потрясающе: очень ухоженные руки, модные костюмы, уложенные волосы, ровная осанка и… ах…, когда он проходил по коридорам, его шаг был не быстр и совсем не слышен, - казалось, что это олицетворение абсолютного управления Хотя Ярослав Юрьевич и не был ни гендиректором, ни генпродюсером, большинство персонала работало именно из-за него, на него, благодаря ему и для него.
Португалова, конечно, обрадовалась, что ей без всяких диспутов согласились повысить зарплату, но на самом деле она добивалась совсем не этого. К деньгам у нее давно уже атрофировалось всякое отношение: она перестала от них зависеть даже при их полнейшем отсутствии, не прыгала до потолка, когда ей выдавали премию, и почти никогда не снимала зарплату в первый же день ее получения. Сегодня ей было неинтересно вот просто прийти на работу и вот просто оттуда уйти. Поскольку скандал закатывать она не стала, пришлось отчебучить что-нибудь эдакое – всего лишь начала импровизировать, и это для нее закончилось очень даже неплохо. К тому же, у нее оставалось время получить удовольствие от своего Дня Рождения.
Она думала, что в этот раз он точно пройдет совсем незаметно, совсем не празднично. Не то, чтобы она не хотела забывать счастливое детство с зажженными свечками в пирогах, которых у нее почти никогда не было, - просто ей надоело, что постоянно от всего нужно абстрагироваться, не обращать внимания, не воспринимать близко к сердцу, не заморачиваться, не любить праздники, относиться к ним со всей полнотой взрослого цинизма, презирать День Святого Валентина, 8 Марта, Новый Год и, уж тем более, Дни Рождения …не-не-не… сто раз не, - так гляди и станешь эмоционально фригидной. Ей как раз хотелось реагировать на мир, остро его ощущать, переживать, чувствовать и пусть не праздновать свой ДР, но, определенно, веселиться. Этот день она отмечала со всеми по отдельности: с кем-то встречалась выпить кофе и возрадоваться пышному букету любимых хризантем, кто-то ей просто звонил и рассказывал, какая она сложносочиненная, невыносимая и тем самым – любимая, кто-то слал ей открытки и ее любимую музыку по электронной почте. Она принимала поздравления, не воспринимая их в серьез, пытаясь всеми этими встречами отгонять заслуженное и затяжное состояние молодого одиночества. И ей было хорошо… медленно хорошо.
Оставить вечер без джаза было бы, как не докурить сигарету. Крена толком не знала ни одного исполнителя, уж тем более не разбиралась в их биографиях «от года рождения до синкоп», но когда она слышала джаз, она расплывалась во всем, что только видела. И в таких случаях то, что называется компанией, ей бы только мешало. Она знала правильные места для празднования Дней Рождений таких, как она, - на грани АУТ-иков. Когда Португалова зашла в джазовый холл клуба, она поняла, что группа еще не выступала. Часть музыкантов настраивала инструменты, пианист с солисткой сидели в конце зала за столиком в углу – они ей понравились. Крена широко улыбнулась в их сторону, парочка, конечно же, ее заметила: в зале было совсем немного людей, и казалось, будто готовившиеся к праздничной сублимации радовались каждому посетителю, подсчитывая их количество, при этом, не соотнося его с размером своего гонорара.
Текила… сначала, а потом – неважно.
Когда Настя в красном сарафане запела, Португалова не знала, куда деваться от радости и на чем концентрировать все свое существо: то ли на удовольствии, выражаемое только междометиями, то ли на самом факте этой необъятной неги, которая тянулась вместе с сигаретным дымом и татуировочным следом уже практически невесомого остатка значимости всех ежедневных неудобств. Крена спрятала лицо в своем букете сиренево-белых хризантем, когда поняла, что плачет от счастья впервые за 22 года. До этого она думала, что так разрываются между улыбкой и слезами только мамы, встречающие незаметно для них взрослеющих детей на вокзале провинции «ДОМА». Пять песен проплыли у нее в голове, откланяли музыкантов и, наконец, заставили ее оглядеться по сторонам. До того, как закончился этот короткий концерт, ей было абсолютно все равно, кто где сидит, сколько стоит то, что она пьет и что будет завтра.
Крену просто вышвырнуло танцевать, когда заиграла музыка мужчинки в наушниках – что-то между Gottan Project и Cesaria Evora. Минут тридцать движений 100-процентно от себя. NON-STOP. Забылась-сняла босоножки-забылась-обула-чуть опомнилась. Вдруг Португалова заметила, что на нее смотрят… все (ДА) очень добродушно, как будто еще чуть-чуть и начнут аплодировать коротко и тяжело, как тренера по теннису своим воспитанникам после удачного смэша. Она выигрывала бой ни с кем не разделенным, неизвестным отчаяньем, спрятанным где-то в неровных, неловких рукописях. Оставалось совсем немного.
Именинница плюхнулась на деревянную лавочку за своим столиком, собрала волосы в узелок и начала захлебываться переполняющим, щекотным жаром. После того, как Крена заказала пиво с гренадином (после текилы-то), она заметила благоговеющую компанию в противоположном конце зала – два парня и девушка, - такие мило окультуренные фрики, очень симпатичные… все трое. Они с одобрительно восторженной улыбкой кивали в ее сторону.
Крена все не могла отдышаться. Она чувствовала, с какой невероятной скоростью проходят такие потрясающие моменты беспричинного и оттого настоящего счастья. Для нее не оставалось никаких впечатлений – только кратчайшие отрывки: мгновение за мгновением – растворяющееся конфетти. Несмотря на усталость, Португалова не могла долго усидеть, и раз за разом срывалась в этот уже почти ритуальный для нее пляс. Танцевала она очень красиво, только, как будто не жалея себя. Она затрачивалась, как какой-то спринтер-романтик, который, игнорируя установки коуча, все-таки поднимает высоко подбородок, чтобы видеть небо и бежать, словно не к финишу, а просто бежать.
Когда Крена в очередной раз села за столик, чтобы утолить жажду, она увидела, что на дощатый танцпол вышла девушка, которая сидела с двумя молодыми людьми. Она двигалась с закрытыми глазами, очень плавно и спокойно, немножко даже не в такт. У нее были темные волосы, чуть растрепавшиеся в удлиненной стрижке, худые изящные руки, сложенная фигура. Одета брюнетка была в обтягивающую голубо-белую полосатую рубашку и темно-серые брюки. Девушка просто заворожила Крену своей никому не адресованной улыбкой; она на секундочку приоткрыла глаза и кивнула Португаловой, приглашая ее танцевать. Крена окинула взглядом площадку и поняла, что, кроме этой милой барышни, больше никто не танцует. Еще не остывшее в ней веселье с привкусом солидарности потащило ее вновь танцевать. Музыка была медленная и кошачья. Сначала они двигались в противоположных концах зала, потом как-то сошлись в центре и начали танцевать почти синхронно, случайно касаясь друг друга, - какое-то сканируещее понимание из ниоткуда. Вообще-то Крена ненавидела случайные прикосновения незнакомых людей, – брр волоски вставали дыбом, - но это было нечто другое. Песня была достаточно короткой, и когда музыка начала затихать, девушки по-дружески, но поспешно, обнялись и рассмеялись.
Португалова проводила взглядом свою партнершу, села за столик и снова взялась за бокал, потом резко встала, вынула из воды свой букет, взяла его в одну руку, вазу – в другую и зашагала к ее столику, немного пританцовывая. Компания заметила ее на полпути и удивленно застыла в ожидании. Тут Крена вдруг услышала порхание долго спавших бешеных бабочек в животе и почему-то порадовалась этому настораживающему ощущению.
- Это Вам, - она вручила незнакомке букет.
- Мне? – Лина расплылась в своей цветущей улыбке. Ее голос звучал низко и простужено.
- Да. И это тоже Вам, - Крена поставила вазу на стол.
Обволоченная изумлением, исходившего из раскосых выразительных глаз очаровавшей ее женщины, Португалова вернулась на свое место. Она задымила учащенными затяжками, словно в каком-то волнении. Удивившись этому, доселе не познанному в себе состоянию, Крена пошарила в сумочке и вытащила мобильный – высвечивалось 3 пропущенных вызова и одно непрочитанное сообщение:

S Dnem Rozhdeniya,
sumasshestvie moe.
Ne mogu dozvonitsy
a.Ty gde?
У Португаловой отвалилось все, что только могло отвалиться вместе с челюстью: СМС от Архипова. Она даже не успела подумать, что вероятно, он ошибся номером, поздравляя кого-то, у кого День Рождения тоже в этот день (явно не у жены), как официант начал наливать ей шампанское.
- Простите, я не заказывала шампанское, - медленно проговорила девушка, все еще думая о полученном сообщении.
- Поздно, - радостно улыбнулся юноша.
- В смысле?
- Вам его заказали, - официант, определенно бальник в детстве, ловко прокрутился на месте, еще раз улыбнулся и ушел.
Крена повернула голову к столику, за которым сидела танцевавшая с ней брюнетка, та подняла бокал, глядя на нее, ее «С П А С И Б О» разборчиво читалось по губам. Португалова просто не переваривала шампанское, но она об этом даже не вспомнила: ночь явно была не для скривленных гримас.
Трубка телефона затарахтела по деревянному столу.
- Радость ты где? Я сейчас приеду, заберу тебя… Алло… Крена, ты где?..
Португалова открыла рот, но не смогла произнести ни слова. «Крена? Я не ослышалась?», - подумала она почти вслух, отчего-то нажала на клавишу с красной трубочкой и в неком страхошоке отключила телефон.


Это он четыре года назад рассказал Португаловой о формуле романа: «Либо умирает любовь, либо умирают герои. И если умирает любовь, то это была не любовь, а роман был бульварным». Это Архипов рассказал ей о том, что эта самая Любовь – асоциальна и внебытийна, и что для нее нет места в этом мире. Он много еще чего ей рассказал, однажды даже предлагал замуж.
И как же это надо было все перестрадать, разболеть, отпустить и притвориться, что забыли, чтобы вот так, как они сейчас: «она с ним - на Вы, а он с ней - на ты». Сколько надо было выдержать поездов и детей по выходным, пятиминутных эспрессо и крепких, хоть и кратких сплетений ладоней, разливающихся оргазмов и удаления звонков и сообщений из памяти телефона…
Крена пыталась в свое время поравняться с ним семейным статусом, - и в восемнадцать вышла замуж, а через 2 года развелась, разрываясь между сомнительно идентичной семантикой корней слов «любовница» и «любить» - «любовница» от слова «любить»? Она жалея восхищалась своим мужем и, уважая восхищалась Его женой. Ирина снилась Португаловой, и как ни странно, ей нравились эти сны. Крена словно так искупала ими всю полноту вины от ощущения, будто она последняя сука. Ей казалось, что она одновременно разрушает две семьи и шесть жизней и что с благоприятной кармой можно попрощаться еще на семь поколений.
Заявление о бракосочетании Крена с Владом подали только после слов Ярослава: «Выходи замуж, выходи замуж, душа моя. Лучше ошибиться в любви, чем ошибиться в равнодушии». И в день свадьбы он прислал ей смс: «S po4inom, milaya», - и в этот же день его жена родила второго ребенка. А в следующий вечер после свадьбы она помчалась в институт на скоростном, якобы на неотложные семинары. И ее встречал Архипов, такой соскучившийся и дурной. Проводник смотрел на нее осуждающе-понимающими глазами, мол, …дцать часов назад так же прощалась с одним, как сейчас сходит со ступенек поезда к другому. Ярослав не купил ей цветы тогда, потому что, во-первых: это палево (она тогда снимала квартиру с подругой мужа, пока тот занимался своим бизнесом в Киеве), а, во-вторых: он просто не умел дарить цветы. Она это принимала, и ей это нравилось.

Эти воспоминания стоили ей стыда. Того странного стыда, который она обычно испытывала, когда наблюдала, как, например, пятилетний ребенок клянчит у матери игрушку в Детском Мире. А у этой матери четыре тысячи рублей воспитательской зарплаты, - и это видно в ее запавших глазах. Или когда какой-нибудь громкий подросток с подожженным либидо откровенно лажает при поступлении в театральную студию. При этом он старается казаться таким трогательно трагичным бывалым дикариком… Стыд – это непонятный ей отклик на подобного рода реминисценции.
- Миленькая, - Лина лассо выдернула Португалову из этой бойни со временем, - у меня завтра День Рождения, я бы хотела тебя пригласить. Ты приедешь?
- Приеду, - Крена ни чуть не удивилась, - а куда?
- Я написала тут адрес и телефон на бумажке. Завтра к семи. Я буду праздновать это все скромненько, дома. Звони, если будут проблемы с проездом, хорошо?
- Хорошо, - рыжая улыбнулась самой настоящей из своих улыбок.
- И спасибо огромное за цветы, завтра на утро – это лучший подарок.
Низкий голос Лиины совсем не сочетался с манерой, с которой она произносила слова. К тому же было уже четыре утра, а завтра вставать в семь. Значит надо и вовсе не ложиться. Главное заехать домой, принять душ, переодеться, привести себя в порядок и можно ехать в редакцию, и там вопросительно-победоносно поглядывать на Архипова. Да, кстати, похоже, у Крены появилась подружка. О какое же это трогательное слово – «подружка». Все эти два года, которые она жила в Москве, у нее не было именно подружки. И вот на тебе – женские хрупкие плечики.
Завтра, т.е. уже сегодня, надо из кожи вон вылезти, но выглядеть прекрасно и главное признаться себе, что эта красота не для себя самое. Не удастся поспать, не удастся заскочить домой после работы, - тогда тем более надо выглядеть просто сногсшибательно.
Крена была из тех людей, которые могли полдня учиться в институтах, потом бежать на работу и там всем улыбаться, потом беситься до утра или читать до того же утра, а потом опять идти в институты… и так долго еще пока однажды не вырубит где-нибудь в кафе за чашкой кофе.
Португалова обожала Москву в пять часов утра. Выползающее настроение. В это время город кажется всего лишь территорией. Он превращается из Клондайка в простор, в могучую степь, ничью. И только в это время суток не обращаешь внимания на то, сколько денег крутиться в этом мегаполисе. И не хочется смотреть на шпили с высоты. Слипшиеся глаза медитируют жизнь в такси.

Она не опоздала. Она вовремя. И она потрясающе выглядит. Черт, Архипов.
- А что это мы сегодня такие нарядные? Прям Мальвина, - Ярослав Юрьевич пробежался улыбкой по всему телу Крены. Вожделенный директорский оскал, - И кто же этот Он? – язвительно поинтересовался главред, приостанавливая Португалову за локоть.
- Это Она.
- Она? М! Красивая?
- Безззумно! – Крена продолжала подыгрывать в ритм «как не в чем и не бывало».
- Познакомишь?
- Иди к бесу!
- Португалова, я так и знал, что когда-нибудь мы с тобой поругаемся из-за того, что не поделим женщину. И с каких это пор ты со мной на - ты?
«Нет, ну не обалдел?» - засверлило у Крены по зубам.
- А с каких это пор мы звоним мне в три часа ночи?
- Ты явно перепила. Может, спать поедешь за свой счет, конечно?
Португалова развернулась на сто восемьдесят градусов и пошла нервно курить. Она молчала, но бешенство в ней подкатывало таким необъятным комом, что казалось, будто она орет каждым своим шагом.
«Нет, ну ты только погляди! Это же надо! Истрепал же всю бедную девочку, - так нет - нам мало, давай поиграем в сумасшедшую и ее еще более сумасшедшего психиатра! Отлично, Архипов! Просто потрясающе! Ишь, какой придумщик!», - постепенно вся эта женская ярость становилась мягкой, соленой, неловкой и, наконец, постыдной, когда уже рыдания и всхлипы было не остановить. И бессмысленно закрывать себе рот трясущимися ладошками, пять раз в минуту смотреть в зеркальце, вытирая тушь, раскуривать еще одну и еще одну. «Какой-то день плача облагороженных проституток!» - не знаю, что это такое, но, по-моему, то же самое, такие же ощущения… Ведь когда долго находишься в том, что никто не приемлет и забрасывает абстрактно-предрассудочной и порой неоправданной критикой, как-то миришься с этой оболочкой, как-то забываешь о себе, о том, с чем ты живешь внутри, и поддаешься только моторике, не думаешь или думаешь о чем угодно, только не об этом. И вдруг это становится нормальным, и от боли уже не больно. Спокойно: уже не шипишь самой себе с пеной у рта о Своей Правде, - живешь. А потом в один прекрасный день кто-то дергает за веревочку, и весь этот «правильный» спасательный ход мыслей резко меняет вектор направления. Начинаешь вспоминать, кто ты и кем ты была, вспоминаешь все до последней детальки в перепросмотре. Так и Португалова, - она прокрутила в голове все встречи с Архиповым, все запрещенное, прожитое с ним, все улыбки и «единственность» их альянса. Она даже вспомнила, что любит его, и что это нигде не начиналось и никогда не закончится, - она просто хорошо поработала над собой, чтобы так продолжительно об этом забывать. Крена еще раз почувствовала, что они с Архиповым герои очень странного и тяжелого фильма, который постепенно превратился в сериал и от него, откровенно говоря, начало уже подташнивать. Она вспомнила, как каждый раз говорила себе: «Ну и что? А у нас вот так вот! Что тут поделаешь? И я буду с ним, даже если…», - и тут она вспоминала его детей и как он благоговеет, говоря о них. Дети. При этом слове она начинала ненавидеть себя. Вот здесь ком. Желание принимать чистейшую любовь в парализованной мембране и вместе с этим ощущать постоянный мощный пресс своей же ненависти к себе, - это трамплин, просто смертельный для Девочкиной беленькой психики. И в этот один единственный день истерику остановить просто невозможно. Все, что глушилось желтыми листьями, снегом, лужами, сумасбродной жарой, теперь выплясывает из всхлипов и нервных содроганий. Этот дикий плач полностью пропитан жалостью к себе, и от этого он становится еще более несносным.
Благо, что на протяжении этих бесконечных пятнадцати минут, в курилку никто не зашел. У Крены было время немного привести себя в порядок, хотя долго думать не пришлось бы, чтобы понять, что с ней что-то не так.
Не без приключений в коридоре. Архипов в центре пролета стоял во всей своей красе. Казалось он даже никуда не уходил, а вот так ехидно улыбаясь, ждал, когда Португалова пойдет обратно. Крена резко остановилась в полуметре от него. Глядя в его смеющиеся глаза, она уверенным движением потянулась к туфельке. А дальше все в рапиде: пока она наклонялась, четко себе представила, как она ему сейчас смачно распорет щеку каблуком за все хорошее, она так же успела понять, что распарывать щеку никому не нужно, и все это всего лишь поганенькое чувство собственной важности. Когда весь этот круговорот картинок приостановился у Крены в голове, она уже в одной руке держала туфельку каблучком вверх. Ярослав Юрьевич недоуменно смотрел на нее. А она, придя в себя и не долго думая, быстренько сняла вторую, растерявшись, еще раз посмотрела на Архипова и пошла дальше по коридору босиком, как ни в чем и не бывало. Ярослав проводил ее изумленным взглядом. Крена обернулась, остановилась и совершенно спокойно сказала: «Устала на каблуках ходить». От пяточки по чулку у нее шла тоненькая коротенькая стрелочка.
В кабинете, в котором работала Португалова, никого не было: все разъехались по командировкам и вернуться только дней через пять, не раньше. Так что у нее была возможность ни от кого не прятать свое паскуднейшее настроение. Писать было невозможно: Крене казалось, что каждое предложение отдает толи чудовищной бульварщиной, толи дамскими эксгибиционистски-страдальческими дневниками… Поэтому она решила поиграть в солитер часок-другой-третий.., дать себе отдышаться, отключить функцию «думать глобально» и «думать локально», и завести будильник на пять тридцать, чтобы успеть купить подарок Лине.
Пока Португалова, на самом деле, гораздо больше, чем три часа раскладывала карты, она придумала целую рекрутинговую концепцию «Собеседование по «Солитеру». Если интервьюированного заставить долго играть в эту игру и наблюдать за ним, то можно по манере его раскладки определить подходит он на предлагаемую должность или нет. Во время игры, оказывается, просвечивается масса харАктерных качеств. О! Естественно, ничего о профессионализме узнать будет невозможно (для этого, кстати, есть CV, и то…), но выводы, касающиеся личных особенностей, можно сделать очень даже впечатляющие. Например, можно обратить внимание на то, в каком порядке мастей раскладываются первые тузы: просто по мере открывания или в каком-то определенном порядке (именно червовый, затем именно крестовый, бубновый и пиковый). Если просто по мере открывания, то, возможно, это указывает на отсутствие какого-то своего собственного стиля или почерка.., хотя с другой стороны это может означать некую свободу от шаблонов и стандартов, заданных самим же собой. Или вот еще: как игрок переносит карты из общей колоды (он их перетягивает или просто кликает два раза). Если перетягивает, то ни о каком тайм менеджменте не может быть и речи, ведь во время игры идет счет на время. Но, опять же, с другой стороны, это может указывать на увлеченность делом, может, игрок просто смакует сам процесс «работы»… в принципе, так можно перечислять до бесконечности. Крена сразу решила не делиться своим наблюдением ни с кем из коллег, а то придет однажды к себе домой, а у нее, батюшки! – стены в желтый выкрашены!
В комнату зашел курьер. Это показалось рыжей весьма странным: обычно все доставки оставляют на ресепшине, а потом уже милая Катенька звонит и говорит, мол, придите-заберите. Португалова расписалась на накладной, затем хлопнула глазами курьеру прямо в лицо, развела руки:
- А за что я, собственно, расписываюсь? Мне все-таки что-то привезли? – с искусственным юмором поинтересовалась Крена. Она четко ощутила, что это ее обращение к курьеру было тренировкой разговаривать с людьми в своей привычной манере после сокрушительной истерики.
- Одну минуту. За дверью.
Курьер, с сережкой в ухе, метнулся к выходу и празднично преподнес корзину с огромным количеством хризантем всех цветов мира. Причем он это сделал так, словно это от него лично («Какие грамотные нынче подходы в логистике, бог мой»). Невозможно было не заулыбаться глядя на такой мультяшный кусочек настроения.
- А кто отправитель? – заворожено, почти даже зомбировано, поинтересовалась Крена.
- Я не могу сказать, но к отправке вот еще конвертик прилагается. Ой, и время забора еще на накладной поставьте.
Чирк-чирк.
- Спасибо. Всего доброго.
- И Вам.
В конверте открытка из ткани. Смешнючая. Португаловой очень хотелось, чтобы открытка была пустая… просто красивая открытка…это как маленькая картинка и все, - никаких слов. Ну да, конечно! Два раза!

«Веду себя, как идиот. Я что-то не в себе в последнее время.., мне навспоминалось. Хочу тебя обратно. Ничего не понимаю уже. Я люблю тебя очень. Так как-то…
ЯР АРХ»

«Так как-то», - главный редактор, блин. Нет, ну что он со мной делает? У кого крепче нервы? «Лошадь в обмороке» отдыхает. Он даже изъясняется так, как я.., как будто я это сама написала: все эти «НАвспоминалось». Только почему вот я именно об этом думаю. И зла нет злиться, и как-то уже и нерадостно. Вот что делать? Сейчас же выйду в коридор, он и ухом не поведет. Псих! Но он прекрасный псих! Туча времени прошла уже, что я дергаюсь? Надо, наверное, уволиться. Хотя, с какой это стати?!? Все! Я НЕ ВЕДУСЬ! Ни одной мысли! ОМ!»


Будильник! Пять тридцать.
«Долго же я пасьянсы раскладывала»

Крена достала из сумочки все необходимое, чтобы дорисовать улыбку. Этот бледно-оранжево-золотистый… «Что дарить? Что дарить? Цветы у нее уже есть… Есть!» - Португаловой очень часто приходят в голову гениальные мысли во время того, как она красит губы. Она решила подарить головоломку. В Детском Мире есть шикарные головоломки для людей, у которых уже все есть, или для людей, которым не знаешь, что подарить (что, в общем, одно и то же). Разгадывать-раскручивать-разбирать такую штуку можно очень долго. Потрясающе! Супер-дюпер!
Из офиса Крена просто вылетела. И даже, если там где-то караулил ее Архипов, то она на такой скорости ничего не успела разглядеть.
«Так надо на Лубянку теперь».
Крена выбрала кольцо в форме булки-плетенки из металла трех цветов. Колечко это надо разобрать, что, собственно, довольно просто, и обратно собрать, что практически невозможно. «Дарить надо ненужные вещи, однозначно.., тем более людям, с которыми ты не знаком».
Португалова почему-то очень нервничала, «как Наташа Ростова перед первым баллом». Этот День Рождения по ощущениям напоминал ей мега-роковое свидание с тем, кто раз и навсегда. Она даже совершенно забыла про Архипова и все недавние недоразумения, связанные с ним. Крена шла к женщине.

Дзынь-дзылынь…
Лина открыла дверь. Обе девушки, как будто остолбенели, увидев друг друга. Какие-то секунды они просто стояли по разные стороны порога и смотрели..., даже нельзя сказать, что в глаза, - просто смотрели.
- Проходи, туфли не снимай, - голос Лиины настолько был не готов ко всякому произношению, и из-за этого она практически прохрипела, а потом тоненько откашлялась, словно поправила пуговку-бусинку на шелковой кофте.
Лина была сегодня совершенно другой. Как будто кто-то обвел лекало по воздуху, и получилась она.
Португалова прошла в комнату, ничего не осматривая. Хотя там было, на что смотреть. Практически вся мебель была из бамбука. И шторки.., бог мой, какие шторки! – шифоновые, в несколько слоев, фисташкового, лимонного и розового цветов. Окно-невеста. Во всей ее квартире читалась неоспоримая женственность.
Крена вдруг пришла в себя от всего этого зефирного сюра, и поняла, что, кроме нее, гостей никаких нет. Посмотрела на часы, потом вспомнила, что они спешат, и отсчитывать ей уже ничего не хотелось.
- Я опоздала. А где гости? – без выражения, казалось бы, уместного удивления спросила Крена, усаживаясь на пуфик.
- Ну, ты же пришла.
- Я думала, еще кто-то будет.
- А я думала, нет.
- Отлично. Меня зовут Крена. Ничего не спрашивай. Зато фамилия у меня нормальная. Тоже не спрашивай.
- А меня Лина.
Синхронные улыбки нежности и всеобщей усталости.
Несмотря на необычную для обеих девушек ситуацию, в них не читалось никакой неловкости, нелепости молчания или суеты. Между ними, явно что-то мелькало, какие-то невидимые, но ощутимые, вспышки родства, граничащие с глубочайшим пониманием. Они были заполнены ровностью и спокойствием по отношению к любым неожиданным обстоятельствам, которые можно было надеть на себя только с низкого старта и не раздумывая.
- Чай есть, торта нет. Чаю?
- Я принесла тебе подарок, он в сумке.
- А.
- У тебя очень красивые шторы. Сама шила?
Лина уже ничего не ответила, а просто смотрела на Португалову и медленно подходила к ней, почти незаметно, как минутная стрелка часов. Расстояния между ними не стало, как будто само собой.
Дотронувшись губами к гладко-белой шее Лины, Крена вдруг ощутила их легкую обветренную шершавость и запах, который обычно носил Архипов.
Выстрел в голову. Аккорд оргАна. Клипы мыслей. Все по кругу. Сумасвело.
Лина ногтевой змейкой обвела шею Португаловой и переборами пальцев спустилась по спине, на сколько это позволял разрез на кофте. А потом поцелуи – частые: глубоко и поверхностно, и немного щекотно. Головокружительное упоение. Они вдруг вместе открыли глаза и улыбнулись друг другу, медленно и растекающе. Лина дотянулась рукой до уже откупоренной бутылки шампанского, которая стояла на трельяже, и, не выпуская Крену из объятий, выпила громкими жаждущими глотками, чуть ли не половину бутылки. Португалова перехватила горлышко темно-зеленого-коричневого стекла, перекрывая своим касанием ладонь Лины. Португалова сделала один глоток, а остатки вылила фонтаном на себя и на Лину. Девичьи звонкий смех устроил долгий праздник. Руки-захваты стали рекой, что, наконец, нашла свой обрыв, и теперь шипит водопадом, о котором она так долго мечтала. Все перепуталось: одежда с прикосновеньями, объятья с поцелуями, волосы с пальцами.

Утро было ленивым, с остатками туши под глазами и растрепанными волосами.
- Ты что, лесбиянка? – тихо спросила Крена, улыбаясь, вместо «привет».
- Нет, - так же тихо и так же улыбаясь прохрипела Лина.
- И я нет. Надо на работу бежать.
- Мне тоже. Тебе куда?
- На Китай-Город.
- Мне тоже.
- Поехали?
- Я – чуть позже, не могу проснуться.
- Ты необыкновенная, - ударила в глаза Крена, сползая с постели.

Португалава вошла в офис вся обветренная шампанской лаской, зацелованная и счастливая от дикого немногословья вчерашнего вечера и утренней ароматной арабики. Она просидела в кафе еще полтора часа, пока безуспешно пыталась прийти в себя. Опоздала на работу (подумаешь). Крена увалилась в свое кресло и еще минут десять не включала свой лэптоп. Наденька, ассистент Архипова, застала ее в таком зачарованном состоянии просто врасплох, и этот «врасплох» набрал краски, когда она раз пятый уже практически кричала ей в ухо: «Португалова! Крена!»
- Чего орешь, господи?
- Ярослав Юрьевич просил, чтоб ты ему позвонила. У него изменились планы, он сегодня не приедет. И он передавал тебе еще «спасибо».
- Хорошо.
«Какие, на фиг, планы? Какое «спасибо» Сам пусть звонит, если сильно надо».

 Наденька сошла с ума, - ее неприкасаемый Архипов разбился на машине. Она рыдала так, как не рыдает… никто так не рыдает, в общем. В Офисе поднялась траурная суета. Никто из сотрудников «Terry Right SUM» не знал, что Португалова все еще у себя в кабинете: она целый день не выходила из своей перегородчатой берлоги и не включала свет. Новости доходили к ней через закрытые двери. Расплакалась, конечно. То ли, потому что любила до окончания себя, то ли, потому что настолько жирных точек в отношениях быть не должно, по крайней мере, ей так казалось.
Часам к одиннадцати Крена вышла-таки на улицу. Она решила, что при таких обстоятельствах надо ехать к Лине помолчать. Португалова поймала машину.
- Вам куда?
- Тульская. 300.
- Садитесь.
Подъезжая к упомянутому району, Крена вдруг поняла, что не знает, куда ехать. Не знает? – Не помнит. Не помнит? «Может, это вообще не Тульская? Черт, где я была вчера?»
- Остановите машину. Я пешком отсюда.
- Так как Вас все-таки зовут? Может, хоть сегодня скажете? – Крена узнала водителя – тот самый, что подвозил ее на работу в ее ДР. Только руль теперь слева.
- Крена. Ладно, пока.
Хлоп!

Дома Лины Португалова не нашла.