Фляшн

Давно это было. В то время аббревиатура ГДР была у всех на слуху. И когда говорили о Германии, подразумевали в основном эту небольшую ее часть — где родились Шиллер и Гёте, где был свой Франкфурт (правда, на Одере) и где наши соотечественники, говоря о местной водке «Кристалл», произносили почему-то слово «Фауст». То ли Гёте был им так близок, то ли убойная сила напитка напоминала фаустпатрон.

Эта история произошла со мной в той далекой Германии, теперь навсегда потерявшейся во времени.

Ранней осенью 1988 года дни стояли тихие и безветренные. К полудню воздух прилично прогревался, но желтые блики на листве напоминали о неизбежном. В высоком небе молча летели на юг журавли — возможно, понимали, что их языка здесь никто не знает.

В это самое время ваш покорный слуга, пребывая на службе в ГСВГ в чине прапорщика, сидел на поваленной сосне в окрестностях горы Бухенвальд и слушал тишину. Сигареты «Охотничьи» заканчивались, день близился к концу, а я никуда не торопился.

Утром меня «выдернули» из наряда по комендатуре: я должен был охранять имущество отдельного саперного батальона, который внезапно вспомнил о «дне части» и двинулся на зимние квартиры. Имущество стратегического интереса для врага не представляло, но военная доктрина — это вам не хухры-мухры.

Трое солдат, оставленных со мной на объекте, пару часов назад ушли за дровами. Наконец один из них подошел ко мне: — Товарищ прапорщик, а можно и нам отметить день части? — Это каким же образом? — вопросом на вопрос ответил я. — Так вот... — сержант достал из-за спины увесистый вещмешок. — Бутылки, товарищ прапорщик.

Их было много. Помню цифру сто пятьдесят — на местном наречии «хундерт фюнфцих». Поразмыслив, я согласился на экспедицию. Марок двадцать у меня было своих, да и делать было все равно нечего. До ближайшей деревни — километров восемь. Там бутылки можно сдать в гаштет, а на вырученные деньги купить колбасы, молока и конфет.

Из всего движимого имущества самым надежным показался автокран на базе «Урала». Завести его в одиночку было невозможно. Алгоритм нашли после долгих изысканий: один солдат оживлял монстра вращением «кривого стартера», вставленного глубоко в лоно машины; ефрейтор под открытым капотом, словно в пасти аллигатора, перемыкал бляхой ремня какие-то контакты. Ну а я, как самый старший по званию, нажимал большую черную кнопку в кабине.

Завели не с первой попытки. Солдат, вращающий рукоятку, напоминал забытый на плите чайник. Но монстр ожил! По его телу пробежала дрожь, а из трубы вырвались громоподобные звуки.

Когда «Урал» выехал на грунтовку, ночь уже проглотила полнеба. Мы миновали лес, и вскоре показались оранжевые черепичные крыши. Мы свернули на узкую булыжную улочку. Редкие прохожие дружелюбно махали нашему «монстру». Вскоре мы выкатились на небольшую площадь к заветному гаштету.

И тут сработало классическое «не везет». Гаштет, где принимали тару, открывался в половине седьмого — ровно в то же время, когда педантичные немцы закрывали продовольственный магазин. Пришлось организовывать торговлю стеклотарой прямо посреди деревни.

Первым очумел задумчивый велосипедист в очках. — Гутен абенд, комрад! — крикнули мы ему. Но вместо того чтобы выслушать заманчивое предложение, «комрад» развил невероятную для велосипедиста скорость. Дальнейшие попытки успеха не имели — нам явно не хватало таланта к маркетингу.

До закрытия магазина оставались считаные минуты. Я решился: постучал в одну из дверей рядом с гаштетом. Открыла фрау лет пятидесяти. — Гутен абенд, — произнес я. — Гутен абенд, — спокойно ответила она.

Мои познания в немецком ограничивались фразами: «Куда идет этот поезд?», «Одно пиво и сосиску» и универсальным «Простите, я русский». Ни одна из них не подходила. Поэтому я просто сделал жест рукой в сторону мешков — так дирижер представляет публике свой оркестр.

Фрау удивилась, но дверь не закрыла. Воодушевленный, я произнес: — Битте, хундерт фюнфцих фляшн! Она вопросительно взглянула на меня. — Айне фляшн — цванцих фенниг. Ферштейн?.. — я выдержал паузу. — Я-я... — медленно произнесла фрау. — Зашибись, — подумал я. — Теперь главное. Их — ду, по цейн фенниг. Ферштейн? — Найн! — вдруг решительно возразила она. — Варум? — я в волнении развел руками. — Айне фляшн — цванцих фенниг! — тоном учительницы отрезала немка.

Половинка луны с любопытством уставилась на нас. Я не знал, как объяснить ей концепцию прибавочной стоимости Маркса. Ну как втолковать: купи у меня по десять, сдашь по двадцать! Я снова попробовал: — Их ферштейн, айне фляшн — цванцих фенниг. НО! Их — ду, по цейн! Ду ферштейн? — Найн, — ледяным тоном ответила фрау, разбивая наши мечты о колбасе. — Айне фляшн — цванцих фенниг!

Я чувствовал безысходность. Мы были далеки друг от друга, как развитой социализм от обычного. Махнув рукой, я велел ефрейтору собирать добро.

Внезапно фрау быстро заговорила, достала из кармана деньги и протянула их мне. — Может, согласилась? — зашептал ефрейтор. — Товарищ прапорщик, берите, пока дает!

Я не стал пересчитывать — было темно и неудобно. Мы быстро переставили бутылки к ее порогу, поблагодарили и почти бегом бросились в магазин. Уже за закрытой дверью лавки я вытащил деньги. — Во дела... — выдохнул ефрейтор, сдвигая пилотку на затылок.

В руке было ровно тридцать марок. Фрау все-таки рассчиталась с нами по двадцать пфеннигов за бутылку. Она просто не поняла, зачем ей покупать их дешевле, если они стоят именно столько.