Трагикомедия

Громко хлопает дверь в прихожую. В комнату проскальзывает она. Её роль заучена наизусть. Жесты танцевально выработаны.
- Где ты?
- Где-то.
Упрямо смотрит мне в глаза.
- Пьешь?
- Пью.
Раздвигает пальцами веки. Больно. Голова болит. Лучше не шевелиться.
- Какой сегодня повод?
- Какой и всегда.
Поправляет порванную на куски, полинявшую рубашку на моем теле.
- Ясно.
- А мне мутно.
Аккуратно гладит по ключицам. Прикосновение отдается болью и отвращением. Противно, отстань.
- Мне некогда с тобой постоянно нянькаться.
- Ты знаешь, мне и без тебя тошно.
Чувствую себя вещью. Какая разница - тумбочка ты или Иванов-Петров-Сидоров? Наверное, куда важнее, кем ты себя ощущаешь.
- Ну и сдохнешь тут в одиночку.
- Ну и что? А ты сдохнешь при параде?
Сердце отвратительно бьется где-то в висках. На языке появляется привкус ржавчины.
- Я умру с тем, кого я люблю, и кто будет любить меня.
- Где ж найдешь такую сволочь?
Рядом со мной лежат несколько пустых бутылок и осколки стакана. Мои друзья научили меня пить в одиночестве. Ставишь перед собой зеркало, и проблема компании решена. Редкие друзья учат быть не одиноким. Мне повезло.
- Почему сволочь?
- Каждой твари по паре. Да и вообще, все, что ты говоришь так банально. Меня клонит в омерзительно-розовый сон.
Опускается на колени, пытаясь казаться меньше. Визуальный эффект беззащитности.
- Зачем ты так?
- А ты пришла сюда песни слушать?
В глазах напротив появляется идеально сыгранное чувство жалости. Ух ты, даже «чувство»!
- Нет, просто я не перестаю надеяться, что ты станешь лучше. Ведь когда-то человек передо мной был совсем другим.
- И что?
Замечаю парочку новых царапин на руках. Не помню, откуда.
- У тебя есть мечта?
- Есть.
Глаза напротив придвигаются ближе, но, споткнувшись на какой-то из линий моего лица, теряют уверенность.
- Какая?
- Тебя напоить.
Я слегка не понимаю: где я. С кем такого не было? Иногда это даже приятно. Хотя это явно не тот случай.
- Зачем?
- Посмотреть хоть раз, какая ты настоящая.
Что-то постоянно происходит, а я не понимаю, что. Может, я глупею? А может, наоборот, становлюсь умнее и не замечаю мелочей. Эмоции - мелочь, не так ли?
- Ты думаешь, я ненастоящая?
- Настоящая? Ты – с…а.
Глаза напротив, грустно смеясь, опускаются.
- Я тебя ни за что не виню.
- Ты – с…а, за что же здесь винить меня?
Чужие руки медленно ложатся на предплечья, поглаживая треугольные локти. Как отвратительно. Неправильно. Все не так. Должно быть что-то иначе. Что-то повреждено. Что-то сломано где-то глубоко внутри.
- Я прощаю тебя.
- Зачем? Плюнь мне, пожалуйста, в рожу.
Сегодня драма слегка выходит за пределы сценария, поэтому Она немного теряется. Это не страшно. Зрители: все эти тумбочки, шкафы, столы…, им сегодня не до постановки.
К слову о героине: пора бы ей научиться убивать в открытую. А то зритель начал уставать от старого злодея в моем лице. Хотя им все также местами бывает забавно.
- Я - это не ты. Я так сделать не смогу.
- Зря. Знаешь, люди делятся на тех, кто бьет в голову и тех, кто режет по спине.
Чужие, холодные, как лед, руки добираются до моих ладоней. Аккуратно гладят каждую линию. Интересно, а возможно загладить до исчезновения линию жизни? А если попробовать срезать?...
- Я не знаю, о чем мне с тобой говорить. Зачем?
- Именно: Зачем? Зачем всё?
На твоих пальцах, как всегда, полно тонких позолоченных колец. Мне кажется, они хотят разрезать мой пульс. Они всегда так траурно блестят. Так солнечно.
- Ты постоянно пьешь.
- Пьешь-врешь. Я отравляю жизнь только себе.
Делает шаг ближе. Ощущений масса. Как у Алисы, падающей в кроличью нору. Только я бы не пошел за кроликом… Мне не любопытно. Я верю в дно.
- А как же я?
- А что с тобой не так?
Чужие руки согрелись. Выпили из меня тепло. Я даже стал трезветь. Грустно… столько водки и все впустую.
- Что бы тебе хотелось мне пожелать?
- Желания нужно отрезАть от себя.
Твой лоб уперся в ключицу, изображая доброту и покорность. Да, в сценической жестикуляции тебе никогда не было равных. Смотрю на стену прямо перед собой. Больно. Твой нос как будто пытается прорезать мне в груди дыру, а это, скажу я Вам, гораздо опаснее пафосной пули. Лучше не шевелиться.
- Отрежь мне что-нибудь.
- А тебе все мало?
Ты ведь лжешь?
- Что-нибудь.
- Я бы, наверное, счастья. Своего. От себя.
Чужие пальцы властно сжали ладонь. Как больно. Отвратительно больно.
- А если я не возьму?
- Я тебя насильно затащу в него и оставлю там.
Не верю. Не шевельнуться бы. Только не…
- Я бы хотела иметь твое чучело у себя на кухне.
- Для этого меня сначала нужно убить. Убей.
Только бы не слишком поздно. Только бы не шевельнуться. Тумбочки оживают и пляшут что-то вроде вальса. Раз-два-три, раз-два-три.
- У тебя есть нож?
- Есть. Под столом лежит. Подать?
Пальцы отпустили ладонь и поползли вверх. Снова к плечам. Выше. Ногти впились в шею.
- Знаешь, зачем мне нож, и так просто дашь?
- Что может быть проще самоубийства?
Тишина. Стекла на окнах слегка трещат от предвкушения.
- Или лучше тебя просто придушить. Будешь сопротивляться?
- Зачем? Ведь так я точно вырвусь.
Твоя ладонь, с привычкой собаковода, гладит мой лоб.
- Мило.
- По-собачьи мило. Мне скулить?
Смех отдается в ушах.
- По-собачьи, говоришь? Тогда уж молчи и терпи. А спать будешь в прихожей на коврике.
- Я не буду спать. И тебе не дам.
Смех становится нежнее.
- Будешь выть на луну?
- Нет. На тебя. Кому нужна луна?
Ногти раздирают кожу на шее. Больно. Я начинаю шипеть, как подстреленный в легкое пес.
- Тс-с-с-с. Молчи. Не смей даже дышать.
- Все это слишком безнадежно, чтобы дышать.
Тишина бьет по ушам. Я почти что верю в провал постановки. В провал и невозврат всей этой пьесы. В отсутствие дна в кроличьей норе.
- Зачем?
Шепот почти неразличим. Без дыхания он превращается лишь в голос. Всего лишь звук. А звук, как известно, идет вниз. Он падает на пол. Режется об осколки стакана.
телефонный писк
Ощущение надорванности пространства. Тумбочки застыли в объятиях грузных шкафов и миленьких шкафчиков, в красных фраках из плакатов Че.
Да; нет; да; да; да; нет
Гудки.
- Меня ждут.
- Передавай привет.
Встает и медленно идет к двери, выводящей в кухню, а там выход. Он тот еще предатель.
- Не передам. Смысл? Никто не поймет, что я здесь ловлю.
- Но что-то же ловишь.
Даже как-то обидно. Лучше общаться с зеркалами.
- Прощай.
- Может, хоть раз скажешь: до встречи?
Я шевельнулся.
- Зачем дарить лишние надежды?
- Но ведь надежда все равно будет.
Почти скрывается за косяком. Не может быть. Такой слабый финал? Это не в твоем стиле.
Останавливается. Обернувшись, остро смотрит в глаза. Сверху вниз. Визуальный эффект.
- Я тебя ненавижу.
- Все-таки плюнула.
Теперь всё правильно. Теперь меня есть за что прощать. Зрителю до последней вешалки понятен сюжет. Четко видны положительные и отрицательные герои. Аплодисменты, цветы и обертки от конфет летят на сцену.
- Я тебя ненавижу, понимаешь?
- Спасибо тебе. Я задыхаюсь, наверное, это любовь.
Мои глаза наполняются смыслом. Протрезвевшие и неромантично серые. Это не слишком тяжелое преступление - иметь серые глаза. Я знаю их. Они принадлежат мне или я им.
- Глупо.
- Знаешь, у меня на спине кожа слезает и гноятся раны…наверное, это растут крылья.
Усмехается, чуть пригладив рукава и воротник накинутого темного пальто.
- Что ж, когда вырастут, непременно позвони. Хочу первой сдать тебя в зоопарк.
- Я согласен только на большую клетку. Люблю оставлять тебе место в своем доме.
Дверь на кухни аккуратно хлопнула. Предметы затихли и снова стали всего лишь предметами.
Может радио включить? Гори все синим пламенем…