Бунт в деревне

- Мама, мамочка ну не плачь, ну почему ты плачешь, не надо. Мальчик гладил рыдающую женщину по голове. Ему было очень холодно. На улице стояли жуткие морозы. А он был в легкой курточке и осенних сапожках.
- Мамочка, ну мы к другим постучимся, ну бабушка не пустила, к дяде Толе пойдем, он добрый. Помнишь, какие у него конфеты вкусные были. «Дунькина радость». Мам, ну, не плачь!
Женщина мгновенно оторвалась от своих слез…
- Да, мой милый! Мы пойдем к Дяде Толе, он всегда говорил, чтобы я головой думала, а ни чем-то еще...
- Мам, а чем можно думать кроме головы?
- Неважно! Пошли скорей.

Пробиваясь через сугробы, заборы чужих огородов. Они подошли к небольшому домику. Там горело всего одно окошко. На кухонке.
- Читает. Протяжно проговорила женщина. И постучала озябшей рукой в оконце.

Шторки раздвинулась, и при свете показалось лицо небритого мужчины, с сигаретой в зубах.

- Кого там тащит, на ночь глядя? Глухо проговорил мужчина.
- Дядя Толя это я, Марина.
- Ты там с кем, с мальчонкой что ли? А ну, в дом быстрее. Шляндают на ночь глядя…

Марина взяла на руки сына, и они прошли в дом.

Через десять минут они сидели за столом. В печки скрипели дрова, а Степан с удовольствием уплетал конфеты. Ему больше нравились не они, а их название. «Дунькина радость».

- Говорил я тебе Маринка, говорил, что добром это не кончится. А ты мне, первый парень на деревне! Мечта, а не мужчина! Вот ведь, обещал, твоим родителям беречь тебя, а ты…
- Люблю я его!
- Он тебе значит, лопатки отбивает, с сыном из дома выгоняет в мороз, а ты люблю?
- Знаю, что дура. А идти не знаю куда. К его матери пошла. А она мне сказала, что если выгнал, значит, поступил правильно.
- Да эту лахудру саму надо в сугроб пару раз обмакнуть, чтобы охолодила язык свой поганый! У меня поживете. Нечего по чужим то бегать! А сейчас спать. Утро вечером мудренее.

На утро в дверь стали громко барабанить!

- О! Твой дурной пришел. Сейчас кланяться будет. Концерт, да и только. И пошел открывать дверь.
С улицы, как на финиш залетает взлахмоченный парнишка, и с порога начал кричать.
- Дядя Толя, там это, там горе…
- Да не ори ты, не на симпозиуме. Что там произошло?
- Там Иван, Иван... он повесился. И записку написал. Что во всем винить Марину – жену мою. Она таскалась с мужиками, с председателем ездила в город, провела там три ночи… Вообщем дальше не помню, только то, что от позору я решил повеситься.

Марина ни слова говоря, накинув тулуп Дяди Толи, побежала к дому, где они вот уже как четыре года жили с Иваном и сынишкой Степой.
Бежит к дому. Ожидая, что уже много народа собралось. Что сейчас Свекрова истерит на всю деревню.
А там никого. Снег задувает открытые двери. Людей не видно. Тихо так, как на кладбище. Заходит так осторожно, в сенцах никого. Дверь открыла с закрытыми глазами, а потом по очередности стала открывать. Смотрит, пусто. На кухне только, что-то шевелиться. Стараясь не скрипеть половицей начала осторожно пробираться, представляя себе, самые ужасные картины. Заглядывает, а на кухне ее муж, копашится с очередной бутылкой самогона. То ли от отпустившего страха, то ли от ужасной вести, то ли от облегчения собственной души схватила рядом стоявшую кочергу и давай отхаживать неудавшегося самоубийцу.
- Ах! Ты скотина такая, из дому меня выгнал, тут опозорить еще решил. На меня все вину свалить. Получай… на тебе, негодяй, алкоголик… Убью тебя сейчас по-настоящему!
- Марина ты, что шуток не понимаешь, Маринка успокойся, больно же. Сначала Иван смеялся, но потом понял, что его жена разрядилась не на шутку. Увернулся, и бежать из дому.
- Я тебе убегу, ты теперь за все у меня ответишь, за мои слезы, за получку недонесенную домой, за смерть свою неудачную. За то, что бил меня, алкаш проклятый! За мать твою, которая жизни не давала.

Так и бегали они по улице. Иван кричал, благим матом. А Маринка дубасила его кочергой, приговаривая все смертные грехи мужа за четыре года.

На эту картину сбежалась вся деревня. Многие кричали:
- Правильно, Марина, так его, пущай знает, как баб доводить.
- Кто-то возмущался, что народ совсем с ума сошел.

Пока не выбежала на встречу к сыну его мать.

- Ах! Ты злыдня. Четыре года моего сына доводила, а сейчас при всем честном народе решила укокошить.
- А, Маринке эта встреча была в радость.
- Ну, и тебе сейчас, дорогая моя свекровушка попадет. Вся семья Стяговых здесь! Вот так встреча. А ну, получай проклятущая!
- Ты чего это, совсем с дурела. Люди убиваютттттт!

Дальше было интереснее, Маринка погнала уже и мужа, и свекровь, попадало обоим. Долго она так их отхаживала. Пока у нее кочергу Дядя Толя не отобрал.

- Нечего позориться! Пошалила и хватит. А вы, чтобы на глаза мне оба не попадали! Девка с мальчонкой у меня будут жить. Хватит их изводить. Ты, чтобы половину зарплаты им приносил, понятно? Оскорбительного чего услышу, башку обоим оторву.

После этого марафона. Над семьей Стяговых подшучивали, как могли. Все девки в деревне, что засматривались на Ивана, теперь плевали в его сторону. Сама же Стягова Марфа Григорьевна, старалась гордо в телятник приходить, но, заслышав ироничный шепот, уходила в самую глубь фермы и копошилась там, стараясь никому на глаза не показываться.

Самое интересно, что раньше нормально ко всему этому относились. Что муж из дома жену выгонит, побьет ее для порядку. А что за порядок? Кому он нужен? Непонятно.
Только теперь бабы как взбунтовались.

Если в доме мужик пытается поднять руку на жену, или хотя бы повысить тон выше дозволенного, то баба не раздумывая. Брала в руку либо палено, либо кочергу, и его родимого от всей души.
Жены устраивали истерики, если видели, что одежда разбросана, или покушать, не приготовлено. Если муж вздумает напиться с дружками, то все дома билась посуда, визг стоял на всю деревню. Кричали они не из-за того, что мужик должен вести хозяйство, а то, что помощь равноправная нужна. И пить нужно, перестать, и к женам уважительнее относиться.

Мужики, ошалевшие от всей этой несправедливости. Решили держать совет. Сначала как всегда пошли к председателю колхоза, чтобы упорядочить как-то бабский нрав. Но тот посмеялся над ними и отпустил с миром.
Делать нечего, покурили на улице, по переминались с ноги на ногу. И решили, что устроят бойкот своим женам. НЕ разговаривать с ними, поздно домой приходить. И ничего по дому не делать. Любви не давать!
 - Посмотрим, на сколько хватит их ней истерики. На этой фразе и разошлись по домам.

На утро практически в каждой семье ни сет, ни зоря, а мужика уже в кровати не было. Целый день никто из них на обед не приходил. Возвращались поздно. И ложились на свободные лавки. И все это молча, без лишних слов, жестов. И так продолжалась неделя. Жены и кричали, и из дому выгоняли, и даже бить пробовали. Ничего не получается. Мужья молча собираются и уходят.

Первой не выдержала Нюрка. Она девка молодая. Недавно только замуж вышла. Ей внимание мужнего надо. Она его и блинами, и пирогами разными как кота заманивала. Даже самогончику предлагала. Тот ни в какую, не ложится с ней в одну постель, и точка! Та к нему ластится, нежными словами называет. А он молчит, на нее внимания не обращает, как будто один в избе.

Тут время пришло держать женам совет. Пошли, конечно, к председателю. Тот уже закричал благим матом!
- Вы, что сговорились, что ли все? Скоро уже дети начнут ко мне бегать, что родители с ума посходили.
- Ну, Петр Игнатьевич, ну беда же. Развал семьи получается.
- А, чем думали, когда мужскую ношу на себя взвалили?
- Значит, когда тебя бьют терпеть надо, да?
- Выделываться бабоньки нужно меньше, вот я Вам, что скажу. Идите домой. И поговорите нормально с мужиками. О том, что вместе хозяйство будите вести. И просите нормально, без криков. Скажите, что обоюдно всю будет…. И нечего мне тут собраниями ходить.

Каждая разбрелась в свой дом. Вечером семейные советы. Во всей деревне, окна дотемна горели. Поговорили, поделили обязанности. Решили, что обойдутся без рукоприкладства. И вообще «Любовь да Совет».
А ночью такой крик по деревне стоял. Терпежу то сколько было. И мужикам ведь тоже любви и ласки хочется!
С этого момента все мужья с женами разговаривали культурно, без бранных слов. Помогали по хозяйству. А те в свою очередь, какие пироги пекли… ммм…. В ближайших деревнях запах чувствовался.

А Иван, с повинной к Марине пришел. Съездил в город. Сыну машину большую купил. А жене пальто модное. И пить бросил. Повинился перед всеми, благословения у Дяди Толи попросил. И тот отпустил их домой. Показав кулак на последок.

- Маринка? Если только попробует руку на тебя поднять, ты знаешь, где кочерга!