От пустоты к небу души первые семь глав

Всем тем, кто поймет…

I
Небо старалось вырваться из невидимых оков. Оно закрыло Солнце, которое вызывало у него отвращение, ибо было неотстиранным пятном на его бесконечном и прекрасном теле. Нервно темнело. Но всю мощь Небо обрушивало на Землю. Оно ненавидело и обожало ее, и эти две крайности захлестывали, разрывали его…
Ветры метались между небом и землей. Они с наслаждением вырывали сорокалетние дубы, снимали крыши домов, будоражили водную гладь. Они чувствовали свою силу и пользовались ею на все 100%…
А ненависть переполняло Небо. Его облик становился хмурым, жестоким, ужасным. Небо изрыгало проклятия, кричало в беспяметстве. Временами его глаза яростно сверкали. Иногда эти искры были настолько сильны, что, соприкоснувшись с землей, рождали Огонь – дитя ненависти. Он оппекал Землю, наносил ей раны, но гордая Гея не обращала на него внимание.
И вдруг Небо заплакало. Оно поняло, что Земля так близка и все же так далека от него. Эта гордячка не желала разделить с ним его любовь. И слезы превращались в рыдание. Они разрушали Огонь. Огрызаясь, он спасался бегством, и все равно погибал.
Вскоре слезы зальют каждую клеточку Земли. Она оттает и уже с нежностью, ласково посмотрит на Небо, и его лицо просветлится. И они будут смотреть так друг на друга часами, днями. Пока природная гордость не возьмет свое и так будет снова и снова.
А слезы вольются в вены и веночки Земли, наполнят их своей чистотой и свежестью. Слезы породят Жизнь – дитя любви. И Земля зацветет и станет прекрасной.

По тропе скользила тень мальчика. С безразличием она наблюдала за отношением между Небом и Землей. Тень то вырастала, то совсем скрывалось. Она уже очень устала, ведь хозяин проделал сегодня слишком большой путь, и поэтому возмущение распирало ее. Снова, уже в который раз она жаловалась на свою судьбу вечного узника, вечного сопровождающего, и после уже мечтательно подумала о черной ночи, когда она сможет с удовольствием растянуться на приятно холодной земле, или, что еще лучше, попарить в пространстве. Ночь была уже близка, и поэтому эта мысль хоть немного согревала тень.
Мальчик остановился. Он поднял свои голубые глаза к небу, и часть неба сразу же растворилась в них без остатка. Он немного полюбовался борьбой богов, глубоко и тяжело вздохнул, как будто что-то вспомнил, то, чего не нужно было вспоминать, и снова двинулся в путь.
Но мысли продолжали тревожить спокойствие мальчика. Они настойчиво бесновались в его голове, ругаясь и все время выбирая главную, что случалось довольно редко и не на долго. Все они завидовали тем мыслям, которые существовали по одиночке в головах людей, что становилось распространенным в последнее время. Этим же мыслям явно не повезло с хозяином. Их было так много, и они так быстро изменялись у него, что порою приводило к истерии. И поэтому мысли тоже с нетерпением ждали эту темную сторону суток.
Неожиданно на тропе появился один путник. Его силуэт выкатился из-за горизонта, заслонив собою те остатки Солнца, которые Небо все же не смогло заслонить. Путник очень медленно ступал по оббитой сотнями ног дорожке. Это был старец. Он был высок, и это было единственным позитивом его физических данных: он имел очень бледный цвет лица, синие круги под глазами, и временами появляющуюся, боль в глазах.
А дождь начал усиливаться. Это заставило обоих путников задуматься о том, где можно спрятаться от проявлений чувств Неба. И уже вскоре они быстро зашагали в сторону ущелья, куда не могли прорваться ни капли дождя, ни радости цивилизации, которыми охотно делились изредка проезжавшие автомобили.

II
- Здравствуйте, - первым поздоровался мальчик.
- Здравствуй, молодой путник, - ответил старец. – Куда тебя несут ноги?
- Никуда.
- Никуда? – удивился старец. – Это слишком долго. Долгий и бессмысленный путь. Зачем он тебе нужен?
- Наверно, это бегство.
- От всех? От себя? Бегство в мечту?
- Не знаю. Я никому не нужен. Каждый день прихожу в четыре стены и ощущаю дыхание пустоты. Вакуум, делающий жизнь бесцветной, в котором невозможно дышать: просто задыхаешься.
- Великий Арифмез задыхается от нежности, а ты… Как тебя зовут?
- Валсоннил.
- Меня называй Риневаном. Вакуум… Не имеешь друзей?
- Нет. Только недругов вместо них. Время от времени, глядя в безответное зеркало, я уверен, что никто даже не заметит, если я…
- Как ты глуп… Представь, что жизнь – грамматическое предложение. Первое слово, а скорее, первая буква – рождение человека. Точка – его смерть. Между первой буквой и точкой должны находится запятые, которое отделяют периоды, этапы жизни, а также сложные знаки препинания – тире, точка с запятой, двоеточие – события, отображающие поворотные стороны жизни. Они могут находиться где угодно, но, конечно, в рамках определенных правил. Как за детством наступает юность, за юностью взрослая жизнь, так и эти «знаки» должны быть строго упорядочены. И если в предложении отсутствует запятая, или она стоит не там, где нужно, то предложение теряет смысл, или оно становится неполноценным. Так и у человека, лишенного детства или у которого переход от одного этапа жизни к другому был слишком быстрым, или вообще отсутствует, жизнь становится неполноценной, она теряет важные моменты. И также теряет смысл. Может быть, и ты хочешь поставить запятую не на свое место?
Тем не менее, предложение не может быть обособленным. Оно является частью текста, в нашем случае, сочинения без конца, в котором каждое предложение, каждое слово имеет уникальное значение. Без них рушится гармония. Так и твоя жизнь. Возможно, ты не замечаешь этого, но твоя судьба неразрывно связана со многими другими судьбами. Твоя жизнь, я уверен, поддерживает эту гармонию. Ты не один, ты – неотъемлемое звено многообразного и вечного потока жизни. Поверь мне. Я ведь, как говорит Великий Арифмез, старше тебя на жизнь.
- Возможно, вы и правы, но все равно, я чувствую себя таким несчастным.
- Счастье… Когда-то я был знаком с пожилой женщиной. Она была слепа и парализована. Но она не отчаивалась. Она даже рисовала. Рисовала мир таким, каким его ощущала. И если кто-то начинал жалеть ее, говоря, какая она несчастная, она отвечала, что в жизни есть много прекрасного помимо счастья…
Ветер заглянул в ущелье, где спрятались путники и с удивлением обнаружил, что они не обращают внимание на то, как страдает небо. С возмущением он забирался под рубахи путников, делал им ужас на головах, поднимал пыль, которая норовила влезть в глаза. Немного успокоившись, он присел на камень, чтобы послушать, о чем говорят эти странники. Но те, уставшие после долгого пути, клевали носом и вскоре уснули.
Приходила Ночь. Она, как всегда, приходила с черным ведром, полным серебристо-золотистой краски, чтобы нарисовать на бесконечном теле Неба холодно мерцающие звезды-спутники людей. И она их рисовала, зная, что утром вечно недовольное (так как не выспавшееся) Солнце снова всех их постирает, этих недостойных ее конкурентов.

III
Утром путники распрощались. Вроде то же лицо, но мальчик уже не выглядел таким унылым. Ему почему-то врезались в память слова слепой художницы. Он повторял их время от времени, как бы пробуя их на вкус.
А дорога становилась все более оживленной. По окраинам стали появляться редкие дома (хотя чаще всего опустевшие). Те, кто еще жили в одиноких домах, бродили по своим огородам. С рвением они кормили химикатами землю, которую уже рвало от них. Последние урожаи были отвратительными, и поэтому злость переполняла людей. Несмотря ни на что они требовали плодоносной осени. Занятые важным делом, жители домиков не обращали внимания на путника, чему он был искренне рад, так как ненавидел настырных и любопытных взглядов.
Вскоре он увидел стены города. Над городом прочитывалось «Добро пожаловать в Новый Крой-Итис». Возможно, раньше это название было сделано из золота, которое теперь покоилось в банках или в чьих-то толстых карманах, что в принципе одно и тоже. Сейчас же «Новый Крой-Итис» был сплетен из колючей проволоки, которая блестела на солнце, и которой было навалом во всех городах.
Возле входа стоял кордон. Желающих войти в город было немало, но пропускали далеко не всех. Счастливчиками были те, кто родился в городе, либо имел временное приглашение, либо обладал документом о том, что он является временным гражданином. Этот документ можно было купить на год, но стоил немалую сумму. Гораздо проще было дать взятку, что большинство стремящихся попасть за стены города и делало. Мальчику посчастливилось (хоть сам он так не считал) благодаря родителям быть негорожанином всех городов Союза. Это был особый статус, введенный когда-то северной страной, которой давно уже не было. То есть мальчик мог жить в городе, но не имел кое-каких прав. Он быстро прошел контроль, назвав свой личный идентификационный номер (которым обладали все) и другие нужные данные. Человек на пропускном пункте не заинтересовался тем, что путник был сам, без взрослых. Таких как он было тысячи.
Когда он вошел в город, он увидел супермаркет, где на первом этаже продавались ящики, без которых уже не могло обходиться ни одно семейство – телевизоры. Кое-какие из них были включены и там транслировали интервью мэра города. Он с пафосом сообщал, что построена еще одна магистраль, проходящая через Новый Крой, и весело заметил, что теперь ни один путник не сможет обминать его город.
- Да уж, все дороги ведут в Ад, - подумал мальчик.
Он не любил город.
Город… Место, где правит золотое «мне все равно», где аверс и реверс портят людей с самого детства. Живя в переплетении людей и улиц, горожанин несмотря ни на что знает, что он – один, и это пугает его. Единственный, кто чувствовал себя весьма уютно в темных переулках и дремучих джунглях жадного общества был Страх: страх быть пойманным и оштрафованным за неправильную парковку, страх разориться, страх оказаться ограбленным и убитым в подворотне, которыми кишит город. Горожане не имели ничего: ни спокойствия, ни поддержки в трудную минуту. Но, считая себя слишком богатыми, они боялись, что у них отберут их благополучие. И поэтому горожане построили стены, поставили жандармов на каждом углу, платили за то, чтобы у них отняли свободу, платили свободой. А в 34-й день лета они праздновали День несвободы, названный почему-то словом-антонимом.
Они украли у Земли ее секреты, воровали у нее все, что можно утащить. Город надел на себя темные очки из пыли, газа и копоти. Даже Небо редко заглядывало в город. Оно задыхалось здесь, и к тому же его не сильно ждали.
Он не любил город…

IV
Идя по нижним полупустынным улицам (все движение сосредоточивалось на верхних, более новых), он иногда встречал тех, кто не нашел себя в этом городе. От них веяло недоверием. Оно как будто тяжело и глубоко дышало, и порою путнику казалось, что он слышит это дыхание. Кое-где неторопливо пробегали крысы – хозяйки дна. Но и им иногда приходилось не сладко. Неурожаи делали свое дело.
Чем дальше он шел, тем становилось многолюднее, и вскоре он уже попал на площадь. В отличие от улиц здесь жизнь (если это можно назвать жизнью) бурлила. Все продавалось и покупалось. Дело было только в цене. Бойкие торговцы с лицами ангелов могли обсчитать вас при первой же возможности. И если им это удавалось, то лица их становились еще светлее от умиления. Изредка сюда заглядывали сверху (так называли нижних улиц верхние), и то только для того, чтобы убедиться, что нижняки (жители нижних улиц) не угрожают благополучию верхняков (жителям верхних улиц) и… получить законные подарки.
Валсоннил уже начал осматриваться в поисках дороги наверх, но вдруг его взгляд остановился на девочке, прижавшейся к негостеприимной, заколоченной давно и навечно, двери. В начале он даже не понял, почему он обратил внимание на это потерянное существо. Сколько их таких, слишком рано познавших все радости жизни? Только Небо знает, но и ему хочется иногда закрыть глаза.
Может быть одежда? Да нет, такие же, как и у всех лохмотья, которые остались еще от строителей проклятой цивилизации, живших в ХХ веке.
Может это шрам на лице, оставленный чьей-то любовью?
А может…
Странные глаза. В них не было недоверия, которым дышал город, не было страха, ненависти. Просто какая-то отчужденность и… несколько капель презрения. И не только ко всем, но и к самой к себе. Вот уж чего не встретишь среди людей.
Эти глаза заинтересовали путника. Он не знал, что делать. Подойти? И что он скажет? Пройти? Но…
Вдруг у него неприятно и так тривиально заурчало в животе, и он вспомнил, что не ел со вчерашнего утра. Аверсы с реверсами у него еще оставались, и он подумал о том, где можно утолить голод. На площади продавали много съестного и по довольно сносной цене, но происхождение этого съестного было туманным и поэтому нужно было двигаться к верхним. Он бросил еще один взгляд на девочку, и ему пришла в голову мысль предложить ей поесть вместе с ним. Его природная нерешительность долго сковывала его, но, преодолев ее, он все же подошел к девочке.
- Привет, - неуверенно произнес он.
Она подняла голову, и целая гамма чувств нахлынула на него. Раздраженность. Удивление. Интерес. Раздражение. Холод. Презрение. Они окончательно смыли ту смелость, которая и так была едва жива в душе мальчика.
Он растерялся. Он, конечно, ожидал возможной агрессии, но все же… Его одежда явно свидетельствовала о том, что он не принадлежал к когорте потерянных (пока), и это порою помогало ему, а теперь… Наоборот.
- Здравствуй, верхняк, - наконец-то иронично-уважительно вымолвила нижнячка.
- Извини меня. Я не здешний. Не горожанин. Дело в том, что я не ел уже два дня и теперь хотел бы пообедать, но не знаю где. Ты не могла бы мне помочь?
- Ты не хочешь есть то, что продают здесь?
- Нет. Я думаю, что даже кормилица Гея будет отрицать свое отношение к этим плодам и блюдам.
- А разве она еще жива? Мне всегда казалось, что ее убили уже давным-давно. И эти плоды и блюда – падаль, и мы как гиены обгладываем кости Земли.
Путник еще больше растерялся. Такие мысли ему еще ни разу не приходили в голову. Не зря ему показалась девочка такой странной, невписывающейся в городскую жизнь. Он уже начал искать в голове среди мыслей, разбежавшихся по углам, нужную, чтобы ответить незнакомке, но вдруг засветился большой телеэкран в центре площади, и все, в том числе и он, обратили на него свои взоры.

V
На экране появилось изображение мэра. Оправив галстук и подвинув поближе к себе исписанный листок, он принялся торжественно читать, наверняка не им написанную, речь:
- Дорогие граждане! Вынужден вам с прискорбием сообщить, что урожай в этом году ожидается небольшой. Однако я с уверенностью сообщаю, что не допущу голода, который имел место в прошлых годах. Совет позаботится о том, чтобы цены не поднялись выше, чем на 70-80%. Также хочу сообщить…
Вскоре нижняки узнали, что дома реконструироваться не будут, и что Народный Дворец, где мэр будет принимать высоких гостей города, снова отреставрирован; что долг города опять вырос и часть его нужно было срочно отдавать уже в этом месяце, но Банк Союза любезно согласился подождать расплаты в обмен на некоторые услуги, о которых мэр почему-то смолчал и т.д. и т. п.
Выступление часто прерывалось рекламными роликами. Все давно знали, сто мэр требует у ЦентрТВ 30 минут эфира, в то время как текст пишется на 15 минут. Остальное время мэр продает крупным компаниям, и денежные ручейки текут ему в карман.
Во время выступления многие ругали последними словами и мэра, и его окружение, а некоторые даже призывали пройтись с манифестациями по верхним улицам; их поддерживали, но не надолго.
- Ты еще хочешь слушать это? – неожиданно спросила у Валсоннила незнакомка с какой-то горечью в голосе.
- Нет, - откровенно признался он.
- Тогда пойдем со мной. Мне кажется, я знаю, куда тебя можно отвести поесть.

Темнело. Темнели небоскребы, дома, домики. Они становились серыми, скучными, вялыми. Серость захватывала спешащих прохожих, желая подчеркнуть их внутренний мир, этих эпизодических артистов фильма без конца под названием жизнь. Но, не замечая ничего, они бежали под свет неразбитых фонарей в свое логово, в свою крепость.
Путник с незнакомкой сидели в углу ресторана, который давно уже не был достоин, носить такую высокую квалификацию. Они молча ужинали. По дороге прерванный диалог так и не продолжился. Иногда спотыкаясь, Валсоннил смущенно молчал. Он пытался найти нужные слова, но они внезапно спрятались, разорвались на непонятные слоги, одинокие буквы. А девочка шла немного впереди. Она шлепала фактически босыми ногами по горячему асфальту, забравшего жар у солнечных лучей для того чтобы домучить невыносимым теплом тех, кто выдержал городскую «печь» днем. Среди таких были посетители ресторана, в который привела мальчика незнакомка, хотя, по правде говоря, уже перестала быть ею, так как звалась Эймой. Валсоннил узнал об этом из ее разговора с официантом, с которым, как ему показалось, она была хорошо знакома. Когда Валсоннил уселся за стол, чтобы сделать заказ, Эйма собиралась уйти, но ему, благодаря помощи этого официанта, удалось уговорить ее поужинать вместе. Немного поколебавшись, она согласилась.
- Меня зовут Валсоннил, - наконец-то решился разорвать тишину мальчик.
- А меня Эйма, - задумчиво ответила девочка.
И снова тишина начала плести сети.
- Ты любишь музыку? – догадался спросить мальчик.
- Да, конечно. Но не всю. Мне нравятся старые, забытые, но все же вечные песни. Старые исполнители. Например, «Хандра», «Сумасшествие», «Гостья из будущего».
- А Арифмез?
- Великий Арифмез? Конечно. Это же император музыки камней.
- А мне нравятся «Общее», «Cine» и, конечно, Арифмез. А книги? Ты любишь читать книги?
- Их осталось так мало. Прошлое забирает свое, а настоящее не стоит того, чтобы о нем писали.
- А будущее?
- Будущего нет, - как-то резко ответила Эйма.

VI
Ужин был съеден. А ночь уже укрыла город черной вуалью. Без звезд, с едва пробивающейся сквозь заводской туман Луной. И посетители ресторана уходили под искусственный свет фонарей, без настоящего света над головой, без настоящего света в сердце.
- Мне нужно идти, - произнесла девочка.
- А мне некуда идти, - вспомнил Валсоннил.
- У тебя есть аверсы с реверсами. Ты можешь поселиться в какой-нибудь гостинице.
- Аверсы с реверсами имеют свойство заканчиваться. Мои – не исключения.
- Но тогда тебе придется ночевать на улице, - резюмировала и сама удивилась этому выводу Эйма.
- Наверно, - с ноткой обреченности ответил Валсоннил.
- Но на верхних улицах запрещено жить бездомным?
- Значит, буду ночевать на нижних.
- Там жить опасно, - совсем по-детски дала совет нижнячка.
- Но ты же живешь, - вырвалось у Валсоннила.
Нижнячка не ответила. Она хотела было что-то возразить, но в последний момент не дала этим словам свободы. Они остались при ней. Она поднялась и направилась к выходу. Валсоннил не решился последовать за ней. Все что он смог, так это только провести ее взглядом, пока она не скрылась в одном из переулков. Еще немного посидев, расплатившись, он вышел на улицу.

Будущего нет. Только настоящее, плавно переходящее в еще дно бесперспективное настоящее. Что ж, это так подходит к его положению. Аверсов с реверсами нет, дома нет. Ничего нет.
Он вспомнил вчерашний разговор со старцем. Он сказал, что его судьба связана с другими судьбами. Где же они, другие?
Что он еще говорил? Что сейчас у меня всего лишь один из переломных моментов жизни, еще одна запятая или двоеточие, что смерть – точка. А если у меня смерть – незаконченное троеточие.
Эйма… Странная девочка. Закрытая на все замки нижнячка. Непонятная или… непонятая им. Между ними километры пути, но в то же время она так похожа…
И вдруг он. Один. Нет, не один. Вокруг него мальчики. Но все же один. В их глазах злоба. Нечеловеческая. Бесконтрольная. Они пришли его бить. За что? Ни за что. Просто так. Животная злоба. Дети жестоки. А он? Почему он… не такой? Непонятный или… непонятый ими.
Эйма… Это отвращение ко всем и к самой себе. Возможна и она… не такая. Не такая как те. Не такая как все. «Бывают же на свете чуда, встречают же люди. Может и ты тоже. Может быть…» Не об этом ли спел Арифмез? Не обо мне ли…
Валсоннил лежал на старой, едва выдерживающей его, лавочке. Она протестовала, скрипела, шаталась из стороны в сторону, чтобы сбросить этого нахала, который посмел забраться на ее старые бревна-кости. Но она была единственной в этом укромном нижнем переулке, где Валсоннил решил переночевать и, поэтому все ее усилия были тщетными.
Валсоннил заснул. Но перед тем как его отяжелевшие веки захлопнули глаза, он услышал незнакомую, наверно, очень старую песню:

Город опустел, мы снова вместе
Все враги у стен, но мы на месте.
Дышишь тяжело, ты неспокойна…
Всем врагам назло живем упорно.

Ходят все вокруг, а мы ни с места,
Друг или не друг – не интересно.
Смотрят как-то зло, да все напрасно:
Отдадут мое, все будет классно.

Заберут огни, но нам не страшно:
Убежим в углы – там не опасно.
Разведем огонь, разбудим город;
Протяни ладонь, отдай свой холод.

Меркнут маяки и звезды тоже,
Голоса тоски на крик похожи.
Мы же не одни, не тот прохожий,
Пусть молчат они, а мы не можем.

Неизвестный певец еще продолжал петь, но веки Валсоннила уже упали, и сон заслонил собой все остальные чувства.

VII
Завтра он покинет этот город. Он должен. Здесь нет жизни. Только пародия. Одни псевдо. А потом… Он не знал, что будет потом. Он шел навстречу судьбе или, может быть, навстречу смерти. Кто знает…
Он нашел работу. Наверно на один день. Полдня он искал сам не зная что. Ведь он никогда не мыл машины, боялся продавать коку, не умел и не хотел воровать. Но, проходя мимо потрепанного интернет-дома, он заметил объявление о том, что требуется оператор на компьютере. А он умел быстро набирать. Этому он научился тогда, в той, прошлой жизни.
Он зашел. Любопытные, так ненавистные ему взгляды. Они ранили его смелость, давали силу растерянности. Ему все же удалось добраться до главного. Тот недоверчиво просмотрел его документы, дал мелкое задание на проверку способностей. Он его выполнил. Его взяли.

Поздний вечер. Он наконец-то вырвался из работы и прогуливался вначале по верхним, а теперь по нижним улицам. Немного устал. Перед глазами стояли набранные им буквы и цифры. Они мигали, вспыхивали, закрывали ему взгляд на улицу. Замечал только чьи-то лица, тени, бегства.
Если он останется здесь, то станет таким же. Работа. Рутина. Круговорот. Dj vu. И жизнь проходит мимо. Где-то рядом. Ты даже можешь ее видеть. Можешь прикоснуться. Но не можешь слиться. Долг. Он мешает вырваться, забыться. И ты вне жизни, по ту сторону.
Сквозь переливание цветов он увидел старика, курящего изрядно измызганную трубку с табаком. Интересно, где он его взял? Сейчас же уже не выращивают табак. Борьба против курения закончилась полной победой наркоманов. Наверно, старые запасы. Весь высохший, старик сидел возле дверей своего дома, иногда покашливая. Один из последних осколков прошлого.
Женщина с ребенком. Изможденная. Не лицо, а маска. Усталости. Безнадежности. Мать, давшая жизнь пленнику смерти.
Дети. Светлое будущее. Абсурд.
Дети. Заложники смерти. Ненужная истина.
Без надежды на будущее. Только настоящее…
И снова площадь. Снова торговцы. Ругань. Вечное недовольство. Хмурые лица. Пьяные… Картина «Город», написанная каким-то ненормальным художником.
Ночной, заблудившийся во множестве улиц и переулков, ветер обласкал его лицо. Перед ним враз все посветлело. Поднадоевшие цифры и буквы наконец-то оставили в покое. Он заметил, что оказался в Криминал Сити. Каждый город имеет такую не рекламированную достопримечательность. Вот уже и продавцы коки забегали вокруг него, нагло предлагая свой товар. Где-то недалеко гремела парализующая слух музыка. Порою из окон вылетали те, кто не вышли победителями в схватке. Девушки радости…
Но вот… Она?
Этот знакомый, но только прикрытый шрам; эти странные глаза, теперь полные вызова и отчаяния.
Эйма.
Она стояла среди них. Среди девушек радости, среди них, и все же так далеко от них.
Почему она здесь?.. Бессмысленный вопрос. Ненужный. Глупый.
Почему он здесь? Случайно? Нет. Ничего не бывает случайным. Все предначертано, предусмотрено, что даже порой бывает тошно от безысходности и скуки. Его привела судьба. Но тогда… Эта девочка, Эйма, и есть та самая, другая судьба, о которой ему рассказал старик.
Девушка радости и сбежавший из дома?..

Небо заглянуло в город. И не пожалело об этом. Небо встретило потерянных, тех, кто не были частью толпы, лицемерно называвшей себя обществом. Двое пытающихся вырваться из бесконечности. Немного понаблюдав за ними, довольное Небо отправилось в путь. Оно спешило поделиться этой новостью с гордыми горами, попытаться, хоть немного растормошить этих скучных дедов.
А город остался снова один.