Атлас мира

Над моим письменным столом висит фото-календарь с видами Парижа, черно-белые снимки на рубеже 20 века. Это старый календарь, но я сохранил его, потому что люблю разглядывать старые снимки, люблю разглядывать Париж и парижан.

На первой странице грандиозный вокзал Gare du Nord. Вокзал монументальный - с пилонами, барельефами, фигуринами и прочей "архитектурой", - но гораздо интересней маленькие человечки, что населяют привокзальную площадь. Извозчики в канотье, грузные полисмены, кургузые шпики, - разный привокзальный люд, застигнутый врасплох, да так и застывший навечно.

Я смотрю на снимок 1900 года и думаю, что никогда не побываю в Париже. Раньше, живя в Союзе, я мечтал о зарубежных столицах: Париж, Лондон, Нью-Йорк, – будоражили воображение. Сейчас я живу на восточном побережье США между Нью-Йорком и Вашингтоном, но в столицах я редкий гость. Я разлюбил большие города. После поездок в Нью-Йорк - этот кичливый Вавилон - Обсчитано! Обмерено! Обвешено! - я готов целовать порог своего дома. "Лучше жить в глухой провинции у моря...", - как сказал поэт.

Географию я выучил по атласу мира, который подарил мне отец, надеясь, наверно, что из меня выйдет что-то путное. Он ошибся. В детстве я мечтал о резиновом мяче, чтоб мотаться на маленькие ворота. У двоих пацанов во дворе был такой мяч. Они всегда и капитанили, и судили. А если что - забирали мяч и уходили домой. Хороший жизненный урок... Просить я стеснялся, и отец подарил карманный атлас мира.

Я полюбил атлас, даже спал с ним, когда болел. Самая длинная река, самое глубокое озеро - это все оттуда. Конечно, жить с мальчишкой нелегко. Но атлас выдержал все превращения судьбы, не потерял лица, и стоит на полке в родном коричневом переплете вполне достойно, не уступая благородством корешкам Британской Энциклопедии.

Энциклопедия мне досталась уже в Америке, случайно и даром. Ее хотели выбросить: устарела, конечно, и непомерно тяжела. У меня екнуло сердце, и я притащил домой. Потом мучался по апартментам, но не бросил. И не жалею, хотя энциклопедия старая, дедовская.

Своих дедов я не знал, они умерли до моего рождения. Верней, умер один дед, а другой пропал без вести во время войны. Отец тоже умер рано. А в атласе еще живы Сталино (Донецк), и Ворошиловград (Луганск), и Молотов (Пермь), и даже Карело-Финская ССР. Была такая союзная республика, которую разжаловали в Карелию, чтоб не дразнить финнов. Я все это помню не заглядывая. Краски детства не смываются.

Отец работал инженером на заводе и по вечерам читал лекции, но до получки мы не дотягивали. «Пойду с протянутой рукой», - говорил он в конце месяца. Мы жили очень бедно и очень тесно. А бедность унизительна, пусть даже и честная. 

Еврей, коммунист, фронтовик – и беден. Вопреки всем домыслам антисемитов, абсолютное большинство евреев жили бедно. Отец не был ни делок, ни шахер-махер. Он воевал, на войне вступил в партию. Правда, к концу жизни он превратился в ярого антикоммуниста, хуже меня. Обычный экстремизм разочарованного в доктрине человека.

Было тесно, но книги в доме были. В основном русская классика: Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Островский, Белинский... Эти книги были гигантских размеров, с литографиями, очень тяжелые, как моя Британская энциклопедия. Перед отъездом я сдал их на комиссию. Говнюк.

Нет, была еще одна книга, «Тевье-молочник», на еврейском языке. На идише, на языке местечковых евреев, которых выжгли гитлеровцы. Языке, который похоронили израильтяне. Отец знал еврейский язык, но дома у нас говорили только по-русски. И бабушка с нами не жила. Поэтому я ничего по-еврейски не знаю, даже самую малость. Я воспитан на русско-украинской культуре.

«Евреев связывает не та кровь, что течет в наших жилах, а та, что течет из наших жил...», - любил повторять отец. А как же кровь, что течет из жил палестинцев? Разве мы не связаны со всеми, кто истекает кровью? Интересно, что бы он ответил.

Когда приезжала бабушка, я стыдился ее чудовищного белорусско-еврейского акцента: она и картавила, и шепелявила, и подвывала. Бабушка рассказывала о том, как она на руках спасала папу, как они прятались в лесу от бандитов во время Гражданской войны, а я не слушал. Озирался по сторонам и боялся, что меня будут дразнить жидом и картаво передразнивать. И дразнили, хотя у меня дикция не хуже, чем у диктора.

Пусть это банальность, но действительно - это было, как вчера. Даже советский народ, как-будто выдуманный советской пропагандой, тоже был. Я, например, был советский народ. И мой отец был советский народ. И даже моя бабушка - тоже была советский народ. А никого не осталось. Ни страны, ни народа. Только Атлас Мира, добротно сделанный Главным управлением геодезии и картографии МВД СССР.
Атлантида.

Грандиозный вокзал равнодушно взирает на площадь, на человечков, на меня... Что я Парижу, что мне Париж.