Он

Шум вентилятора стих. Он знал, что это начало его работы. Они с Напарником подошли к дверям камеры и открыли их… Горьковато-миндальный запах еще висел в воздухе. Здесь им было пропитано все – потолок, стены, пол, лежащие на нем мертвые тела… Это повторялось каждый день – голых людей загоняли в камеру, здоровенный немец из роты охраны лагеря по кличке «Химик» возился с газовыми баллонами на крыше, потом включался вентилятор, и когда он замокал, Он с Напарником освобождали камеру для следующего «сеанса», по выражению коменданта…. Они подкатили кривую, визжащую несмазанными колесами телегу и стали ее нагружать. Он брал мертвых за руки, Напарник за ноги и они с размаху бросали их в телегу. Когда телега наполнялась, они толкали ее по проторенной уже колее к крематорию. Мимо колючей проволоки, мимо бараков, полных испуганных глаз, мимо металлических ворот с надписью «KZ», мимо вышки с лениво поглядывающими часовыми…
«Паршивая сегодя погода» - думал он. Колючий порывистый ветер быстро гнал по небу обрывки облаков, которые прыскали на землю холодным мелким дождем. Его полосатая роба промокла, а в лагерных чунях хлюпала вода…
В крематории они вытаскивали трупы из телеги и укладывали на длинные металлические противни. Напарник осматривал их, и, когда находил во рту золотую коронку, выбивал ее ловким заученным движением. Потом они отворяли печные заслонки и загоняли металлические противни прямо в бушующее пламя… Сначала Он очень боялся своей работы, но страх оказаться в газовой камере был сильнее. Потом привык, и стал к ней безразличен… Потом вид горящих тел стал приводить его в какое-то странное возбуждение, и он стал широко открытыми глазами приникать к глазку печи и смотреть, как вспыхивают волосы, как огонь лижет изможденные руки, ноги, торсы, охватывая их все сильнее и сильнее… Напарник обычно сидел у входа, безучастно поглядывая то на Него, то на унылый лагерный пейзаж…

Кончилась война, кончился этот лагерный кошмар. Прошло уже много лет…

Он стоял у двери в подвал своего дома и прислушивался. Холодный ветер пытался пробраться ему под пальто и сыпал на кепку и плечи ледяными каплями… Раздался резкий как удар бича щелчок и писк. «Есть!» - подумал Он. Он спустился в подвал и поднял крысоловку. В ней еще трепыхалась неудачница-крыса с перебитым позвоночником и уже стекленеющими глазами… Он положил крысоловку в сумку и пошел на вокзал… Электричка домчала его до деревни, где ему по наследству остался от матери небольшой деревянный дом. Он набрал в поленнице дров, поднялся на крыльцо, оглянулся и вошел внутрь… Пока печь разгоралась, он открыт сундук, достал оттуда полосатую лагерную шапочку и надел. Глаза его расширились… Он дрожащими руками достал из крысоловки трупик, долго и аккуратно укладывал его на длинный металлический совок и затем медленно сунул в печь… Огонь неторопливо стал облизывать совок и мертвое тело. Он опять почувствовал это странное будоражущее волнение и не отрываясь смотрел, как вспыхивает и скукоживается шерсть, как вздрагивают лапки, как огонь медленно, а потом все быстрее и быстрее взбирается по тонкому крысиному хвосту… Печь прогорела. Он достал совок, постоял, держа его в руке, высыпал пепел в печку, снял и спрятал шапочку, запер дом и уехал к себе…