Открытия Нифтали

Открытие первое


В марте Нифтали исполнилось десять лет. Заговорив с матерью о праздновании дня рождения, он услышал категоричный ответ:

- У нас нет такой возможности!

Несколько дней он провел без настроения. В последующие дни теперь уже десятилетний Нифтали пытался отвоевать у матери хотя бы право побыть без надзора. Мать же, обычно никогда не дававшая своему худенькому, щупленькому сыночку свободы действий и времяпрепровождения, в один из этих дней отказать ему не смогла, ибо в тот день будто воззвал к ней грозный голос изнутри: «Сын твой взрослеет! Не становись у него на пути, пусть себе растет, или ты хочешь...»

Обретшая после смерти мужа ревматизм и способность толковать сны Таира, последние шесть лет жила лишь памятью покойного, и в силу своей приверженности реалиям иного мира, мира бестелесных духов, страшно испугалась этого грозного внутреннего голоса и, усадив сына рядом, стала рассказывать ему историю их рода. Первая глава этой долгой истории сводилась к тому, что село, в котором они жили, было заложено дедом Нифтали; этому откровению Нифтали совсем не удивился, и не потому, что слышал об этом в тысячу первый раз, а просто потому, что основать такое неудобное село мог только его дед.

Дед его и вправду выбрал для села очень неказистое место, белецом был, наверное. Достаточно сказать, что рейсовый автобус до сих пор не мог найти дороги, чтобы въехать в село, – гряда валунов, тянущаяся от северного берега моря, окружала его как Великая Китайская стена и охраняла как крепость...

О том, что первую электрическую линию провел сюда отец Нифтали, также говорила не только мать его, но и все село. Да и разве можно было забыть, как убило его током, когда проводил он свет в курятник: покойник в пять минут раздулся так, что стал в два раза больше обычного, - видимо, Аллаху не понравилось его намерение оставить кур без сна. В тот день все мужчины села, прознав, что покойника так разнесло, пришли помочь, и только потом поняли, что если бедняга и увеличился в объеме, вес его остался прежним. К тому же всех удивил враждовавший с покойным Аббасали Стеклянный Глаз, который пришел на похороны, препоручив жене своей керосиновую лавку, и первым поднял на плечи гроб. Продавец керосина Аббасали, дело которого прикрылось после того, как в селе загорелась первая лампочка Эдисона, теперь спешил предать покойника земле. Хоть и взгрустнул народ, думая о таком братстве керосиновой лампы с лампой электрической, шествовавший впереди всех с покойным на плече Аббасали, в действительности, боялся воскрешения покойного. Дело в том, что слухи о внезапном оживлении умерших от электрического тока, по селу распространились быстрее, чем само электричество.

Конечно, все, что слышал Нифтали о своем отце, позднее, слово за словом, крупица за крупицей осядет в памяти его такой вот исторической картиной: однажды в селе появилось трое неизвестных. Эти спокойные люди, называвшие себя «Нурчу» , расположившись в одной из комнат здания старого правления, проводили встречи с сельчанами, растолковывали им истинно мусульманское верование и философию ислама. Случилось так, что пару раз эти собрания посетил и отец Нифтали. Вскоре духовники те исчезли так же неожиданно, как и появились, и это внезапно оборвавшееся общение еще больше обожествило их в глазах сельчан. Их внезапное исчезновение было непонятно отцу, но в памяти его осталось лишь одно слово: «Нурчулар». Как говорят, в последние дни свои он считал себя истинным нурчу, особенно после того, как провел в село электрические провода; и как только усвоил он истинный дух этого вероучения, темные силы земли ощутили в нем нужду...

Но все это после, а пока...

Род их был большим, и с единственного его продолжателя Таира не спускала глаз с раннего детства, потому как завистники могли навредить сироте.

Закончив свой рассказ, мать, наконец, разрешила Нифтали вместе с Бочонком отправиться на пляж у окраины села, - то место в селе называли «нефтяными камнями» по той простой причине, что огромные камни там всегда были покрыты скользкими водорослями и черной жижей. « Пусть это будет ему подарком на день рождения...», - решила Таира.

Как ни старался потом Нифтали, но так и не понял, кому приписать божественный подарок, полученный им на пляже: матери, Бочонку Заману или черепахе, - этот нематериальный подарок и был его первым открытием.

Заман, будучи на восемь лет старше Нифтали, с тех пор, как помнил себя, ни с кем не дружил, не играл, потому как из-за полноты все дразнили его Бочонком – вот он и обиделся на сельских ребят, ведь, кроме Нифтали, по имени его звал лишь отец Нифтали - единственный сосед, когда-то поддерживавший его, но теперь он в чертогах Праведности, и, как человек, сведущий в электричестве, причастен к ценностям иным... Покойный при жизни был человеком упитанным, поэтому хорошо понимал соседского мальчишку. Потому ли, что были они похожи полнотой и невысоким ростом, но в Замане после того, как схоронили покойного, по отношению к Нифтали пробудились родственные чувства, он стал часто приходить развлечь маленького Нифтали, и порою брал его с собой поиграть... Назвать это чувством отцовским было бы несколько странно, однако первой причиной желания его заменить Нифтали отца, несомненно, явилось то, что он был таким же полным, как покойный сосед.

Оставив позади село, они долго шли берегом моря. Маленький Нифтали ощущал так близко величие моря и необычайное удовольствие от чувства страха вперемешку с радостью он тоже осваивал впервые. То и дело он оборачивался посмотреть на уменьшающиеся домики села, что же касается Замана, рот его открывался и закрывался, но из-за шума волн, бьющихся о скалы, к которым они приближались, не разобрать было, о чем он говорит.

Когда они остановились у высоких вкопанных в землю металлических прутьев ограды пляжа, село уже потерялось из виду. На железных воротах под большой вывеской со словами « Платный пляж» висел огромный замок – дальше дороги не было. Не было видно никого ни на берегу, ни на пляже, заключенном в клетку, они, безусловно, поспешили: пляжный сезон начнется месяца через три-четыре, и вот тогда станут съезжаться сюда красивые девушки из города, собирать много денег с платного пляжа, покорять громадные, бушующие волны своими красивыми телами... Но возвращаться в село ни с чем было нельзя, к тому же Нифтали манили к себе сооруженные в этой слишком большой клетке странные палатки, ларьки, маленькие домики из камыша, да и вывеска наверху тоже была многообещающей.

Нифтали смог пролезть сквозь железную решетку, Заману же не удалась ни одна его попытка, и он стал звать обратно уходящего все дальше Нифтали, а вдруг он заблудится, с кем тогда вернется в село?

Нифтали чувствовал себя на пляже спокойно, но, в конце концов, ему стало жаль Замана, и он побежал обратно, однако, заметив, как энергично перебирает в воздухе лапами поднятая им за панцирь черепаха, заинтересованно остановился, и, чтобы выяснить причину этого, несколько раз провел ею по воздуху туда-сюда - черепаха задвигала лапами быстрее, соответственно бегу; вот тут-то Нифтали и сделал свое первое открытие: бедное животное, не способное понять, что находится над землей, наверное, решило, что бежит по песку с невероятной скоростью, и причиной тому был песок, проносящийся у нее перед глазами. Это напомнило ему старый игрушечный вертолет: его лопасти вертелись и тогда, когда катили его по полу, и наоборот, если вращали лопасти, крутились и колеса, потому что изнутри колеса и лопасти были связаны простыми зубчатыми колесиками. Несомненно, если бы черепаха зажмурила глаза, она не видела бы земли и соответственно не двигала бы ногами, однако ее несложную нервную систему обманули глаза-бусинки, зажмуривать которые в период бодрствования для черепахи было запретом свыше... А для хитрости разум ее еще не достиг уровня развития разума человеческого, чтобы она спокойно могла смотреть на эти чрезвычайные перемены, не двигая мышцами ног... короче, черепаха дала ему понять, что глаза и ноги тесно связаны. Черепаха двигается, панорама меняется, и искусственное видоизменение панорамы является причиной движения лап черепахи.

Вполне возможно, что, ощутив удовольствие от скорости перемещения, черепаха ликовала, как радуется человек, летая во сне. Как бы там ни было, Нифтали опустил черепашку, чтобы сердце ее не лопнуло. А по ту сторону решетки все звал и звал его Заман...

Сколько ни спрашивал потом он, что нашел там Нифтали, тот не сказал ему ни словечка, все равно Заману его не понять. Для этого нужно сделать открытие самому. Всю дорогу Заман придумывал различные уловки, пытаясь выведать у Нифтали хоть что-нибудь, но все было без толку, и он разобиделся.

В село вернулись после полудня. Наргиля стояла у их ворот, при виде Нифтали улыбнулась и, опустив руку в карман, что-то достала. Нифтали подошел:

- Почему в дом не заходишь?

- Мама твоя сказала, что ты к морю пошел, - сказала девочка и что-то протянула ему.

- Что это?

- Календарь.

Нифтали посмотрел – то была фотография худого старика в шапке, сидящего на стуле. Он взглянул на обратную сторону фотографии и удивленно спросил:

- А где же календарь?

- Это не календарь, написано по-арабски, одна молитва от сглаза, другая для достатка.

Нифтали еще раз посмотрел на кривые-косые черточки и протянул картинку девочке, хотел что-то сказать, но Наргиля тихо промолвила:

- С днем рождения тебя, - потом со смущенной улыбкой добавила, - ... хоть и поздно...

Положив фотографию в карман, Нифтали улыбнулся:

- Спасибо!

Мать Наргили была единственной женской моллой в селе, поначалу дочь ее с ног до головы была в молитвах, и в школу ходила так же. Директору школы, навестившему в связи с этим моллу Самаю, не так-то легко было договориться с ней. Директор упрямством не отличался, просто сверху было распоряжение, чтобы все дети приходили на уроки в школьной форме.

- А мне сверху посоветовали беречь ребенка от сглаза, - сдержанно ответила Самая.

Самая была не только моллой, она занималась еще и тем, что устраивала самые разнообразные дела сельчан – выдавала замуж девиц, старше 18 лет, двух-трех ее заговоров было достаточно, чтобы роды прошли благополучно, дома неудачливых в делах мужчин настраивала на достаток, тяжелых на руку, скорых на расправу делала мягкими, как воск, вдобавок ко всему гадала на картах и снабжала сельские дома всевозможными чудодейственными вещицами и растениями. Не секрет, что черные треугольные молитвочки, которые носил при себе Нифтали, были написаны ею... По заказу Таиры.

Директор школы и Самая обменялись мнениями по поводу высокого руководства обоих и, наконец, пришли к соглашению, обеспечивающему безопасность обеих сторон, - ведь и у директора была дочь на выданьи, - и вот уже два года, как Наргиля прячет те молитвы под школьной формой.

Но все чудеса моллы Самаи вместе взятые не стоили сегодняшнего открытия Нифтали. Исходя из этого открытия, шофера, что проводят свои дни за рулем и часами смотрят на дорогу, сами того не зная, устают оттого, что быстро сменяющие друг друга на протяжении всей дороги картины заставляют спинной мозг их ошибочно работать в беговом режиме.

Нифтали вдоволь потешился своим открытием, но после, почувствовав ответственность перед собственной столь ранней мудростью, вынужден был довольствоваться лишь полетами во сне. Его открытие в корне изменило и пессимистическое настроение матери: она теперь радовалась тому, что летающий во сне сын, наконец-то, начал расти.

Как все первооткрыватели, Нифтали достаточно долго ощущал свою значимость, но то, что мать до сих пор не отпускала его из села, то есть дальше валунов, порой очень его печалило, потому как он не мог пойти хотя бы на автобусную остановку и похвалиться там перед шоферами своим новым знанием. В селе же, безусловно, не было человека, способного понять его, с кем он мог бы поделиться своими мыслями. И в таком положении Нифтали приходилось искать уединения, вести беседы с шоферами в своем воображении, мечты эти всякий раз менялись по желанию Нифтали, и в результате все с ним соглашались: водители со всех сторон говорили: « Молодец!», они были согласны с тем, что, действительно, за рулем имитируют беговые движения и оттого устают; только заговаривая о своем открытии, Нифтали стеснялся упоминать черепаху – у шоферов был опыт работы, а был ли такой опыт или какое-то научное обоснование у Нифтали? Его опыт был проведен над черепахой, вернее, она сама открыла ему это, как в свое время открыла китайскому жрецу гексаграммы Иц-Цзин. К тому же, заикнись он о черепахе, воображаемые шофера тотчас разочаруются в нем, прекратят разговор, больше не поверят в то, что он хороший ребенок и после этого, возможно, станут дружить не с ним, а с черепахой...

Устав раз за разом кружить по воображаемому миру, Нифтали мечтал теперь покинуть село и, разговаривая с Заманом, сам того не ведая, стал часто и беспричинно повторять одни и те же слова: «Уходить надо отсюда, уходить!»



Второе открытие Нифтали


С тех пор прошло довольно много времени, и первое открытие Нифтали осталось под покровом бессмысленно прошедших лет. Давно уже прорезались у него зубы мудрости, и давно сгнили, но он все еще был холост, поэтому в один из дней спустилась во двор по деревянным ступенькам Таира, напрягая свои суставы, поскрипывающие от ревматизма, как ржавый протез. Довольно притомившаяся за 20 лет без невестки в доме, с целью принятия решительных мер в противовес упрямству сына, она направилась во двор моллы Самаи.

Согнутая пополам Таира, свободно пройдя низенькие ворота, направилась к дому.

Молла Самая на веранде заворачивала долму из виноградных листьев, причем не так, как все, а по-своему, треугольничком, а после, в соответствии с каким-то законом, складывала их по одной в кастрюлю, полную тайн. Таиру она хоть и встретила тепло, но не находила возможности и словом перемолвиться – Таира же, целыми днями только с курами и цыплятами отводившая душу, жаловалась ей на маленькую пенсию, на то, что крылатые друзья ее, которым она не в состоянии купить корм, склевали семена зелени на грядке, на то, что нет ей помощи справляться со всем этим.

Еще в самом начале разговора Наргиля поставила перед Таирой стакан чая и вышла из комнаты – она ее терпеть не могла.

Когда бедная женщина добралась до единственной и конечной цели своего разговора, и, сказав, что без невестки совершенно беспомощна, попросила ее помочь, женщина-молла всего села словно очнулась от глубокого сна и как-то собралась – Таира попросила ее написать очень сильную, такую молитву, что и у мертвого в могиле появилось бы желание жениться.

Разочарованная услышанным, вернее тем, что не услышала ожидаемого предложения, молла Самая сказала, что не в состоянии оправдать ее надежд, ибо здесь она бессильна. Еще сказала, что у нее недостаточно сил для молитвы на женитьбу мужчин такого возраста, она «может оженить» лишь мужчин от 18 до 25 лет. А у Нифтали возраст уже не тот – вот и в музыкальной школе в Баку учитель – нагарист то же самое сказал о Нифтали: «возраст не тот».

В действительности же, дело было вовсе не в возрасте Нифтали. Дело было в том, что молла Самая уже несколько раз, без ведома Таиры, пыталась соединить счастливые звезды Нифтали и дочери своей Наргили. Однако то ли мощное сопротивление Нифтали, то ли его сильное упрямство, непонятно что, всякий раз нейтрализовывали ее молитвы и вместо задуманного молодые люди так и старились холостыми.

Когда Таира, почувствовавшая скрытое упорное нежелание соседки помочь, на нее обиделась и решила об этом больше никогда с ней не заговаривать, Самая ей сказала:

- Не теряй рассудка, женщина, не на моих ли молитвах с самого детства рос Нифтали? – потом подумала что-то и добавила, – Ладно, пошлю тебя к одному человеку, даст тебе то, что хочешь. Не бойся, он заранее денег не берет.

Молла Самая сказала, что где-то далеко, в городе Сумгаите, есть мужчина, старый горожанин, да такой, что где ступит нога его, семь лет трава не растет, поэтому клиентов принимает он только дома и зовут его Радиоактив Кямал. Этому мужику достаточно обычной черно-белой фотографии, чтобы он одним лишь мимолетным взглядом на нее проник в мозг холостого мужчины и внедрил в сердце его желание жениться – он свободно и беспрепятственно работает в радиусе ста пятидесяти километров.

Таира осталась очень довольна советом, оделив соседку устными благодарственными молитвами, она спустилась с веранды во двор, и заметила на другом конце ее сложенные на столе возле магнитофона серебряные диски – на каждом из них крупными арабскими буквами было что-то написано, она подошла поближе и долго смотрела на них.

- Эй, Наргиля, посмотри, что она хочет, - позвала дочь Самая.

Не раздумывая над желаниями соседки, Наргиля протянула ей самый плохой компакт-диск и, повернувшись, ушла в свою комнату, а Таира, прихватив новую «бусину от сглаза» с нанесенными на нее «молитвами», радуясь, пошла со двора.


* * *


Вечером микроавтобус, как всегда, устало гудя, качаясь из стороны в сторону, въехал в село и остановился перед домом Нифтали. Первым из машины вышел кондуктор Заман. Нифтали остался сидеть, наблюдать забывчивость Замана было для него своего рода отдыхом. Пожелавший своему шоферу доброй ночи кондуктор, пройдя немного, вернулся с полдороги, он опять забыл взять хлеб и любимое детьми шоколадное масло.

Несколько лет тому назад мать Нифтали думала, что сын ее, от зари до зари работая кондуктором в ветреном Баку, пускает заработанные деньги на ветер или на свадьбу себе собирает, потому и молчала, но когда сын привел в село автобус, первым делом, вышла из себя, а когда он сказал: «Сельским людям необходим чистый и удобный автобус», мать все поняла и замолчала - и сын ее был поражен болезнью отца и деда, болезнью – быть отцом родным народу.

В тот вечер за столом Таира в последний раз поговорила с Нифтали о женитьбе. Даже если это и было больше похоже на последнее предупреждение, в голосе матери не было волнения, а была будто уверенность какая-то. Нифтали, как обычно, не стал ее слушать, и, не доев, ушел из-за стола. Мать ему ничего больше не сказала, ворча, пошла спать, а кому конкретно адресовано было это ворчание, она и сама не знала: « Всю жизнь свою посвятил этому неблагодарному селу. А что взамен? Разве ж они люди? Что бы случилось с ними без света, без автобуса?... Будто обязаны они думать о людях... один автобус приводит в село...другой само село закладывает...»

Видя, что в последнее время мать стала разговаривать сама с собой, Нифтали, сожалея, попенял себе за то, что до сих пор не привел матери невестку и впервые пожалел ее.

Даже в этом возрасте какая-то внутренняя сила как будто хранила его от женитьбы, он все еще не мог найти для себя достойной девушки... Одно время ему нравилась окончившая школу с золотой медалью Наргиля, но очень скоро он будто очнулся и этой опасности избежал. Теперь Наргиля поправилась и под носом у нее явно проступали нежные усики – значит, стала настоящей старой девой.

За это короткое время Нифтали сам постарел лет на тридцать, и причину этого видел он во многом – в первую очередь, в том, что время за рулем бежит быстрее: в счет этого, если шофер за час проезжает дорогу, которую пешком проходит за сутки, значит, шофер проживает за час сутки жизни и вместо того, чтобы потерять час, он теряет целые сутки. Таким образом, шофер в месяц оставляет позади два года жизни, то есть стареет на два года. В месяц! Не знал он, прибавить к этим утраченным годам и время работы его кондуктором или нет, в действительности, считать тот период потерянным было бы неверно, ведь тогда и пассажиры должны бы состариться, но они не менялись – пассажир он и есть пассажир – еще и потому нехорошо было называть те годы «потерянными», что если б не было тех лет, он не научился бы вождению. – Спасибо Махмуду, иногда поручал он ему подать автобус вперед и назад...

Второй причиной были постоянные упреки матери, он всегда переживал из-за того, с какой грустью говорила она о том, что годы его проходят, и старел еще быстрее.

В одинокие ночи, прикидывая то так, то эдак, он старался оправдать свое старение рамками каких-то естественных законов. Но опять не находил себе утешения, и ропот против этой высшей несправедливости вновь поднимал голову и печалил его.

Он уже привык к упрекам матери, поэтому, когда в очередное утро она ни слова не сказала ему о женитьбе, Нифтали очень удивился, но потом решил, что она раз и навсегда оставила надежды свои на его женитьбу. Поев, он без лишних расспросов взял протянутый ему компакт-диск, чему удивилась в свою очередь Таира, но откуда ей было знать, что Нифтали воспринял это не как бусину от сглаза, а как нечто таинственно-абстрактное.

Нифтали вышел из дома, и мать, как только услышала шум двигателя автобуса, тотчас стала собираться, но дойдя до остановки, вспомнила, что занятая поиском фотографии Нифтали, забыла взять денег, ну что поделать, видимо, отвыкла куда-то ездить, а возвращаться домой за деньгами нельзя. С этими мыслями Таира отправилась в Сумгаит и пока не увидела белеющие в учтивой улыбке зубы Радиоактив Кямала, покрытые серебристым налетом алюминиевого осадка, которого полно было в воздухе, она не успокоилась.



* * *


Полуденный зной заставил людей попотеть, но ближе к вечеру подул прохладный ветерок, так что водители микроавтобусов, поджидавшие последних пассажиров на конечной остановке, только-только приходя в себя, не спешили отправляться в путь. Нифтали в конце рабочего дня никогда не останавливал свой автобус рядом с другими, многие думали, что он специально отделяет свой чистенький «Форд» от других автобусов. На самом же деле, в это время он, закончив работу в городе, перед тем, как вернуться в село, вместе с Заманом вычищал салон автобуса. Порой знавшие его пассажиры, не желая ехать в других автобусах, садились к нему на последний рейс, объясняя, что им по пути. Говорили, что хотят возвращаться домой с комфортом, не подпрыгивая, пусть и не близко к дому проходит он, ничего, не вредно и пешком немного пройтись. Часто жаловались и на громкую музыку в других автобусах, вернее, в «гробах на колесах», и на плохой вкус водителей.

Да, когда-то здесь ездили большие, удобные автобусы, - настоящие автобусы, предназначенные для перевозки людей, «Икарус», «ЛАЗ», «ПАЗ», однако, в течение короткого времени они сильно уменьшились в размерах, прибавив в количестве, совсем как размножающиеся делением клетки. Нося звучные названия («Мерседес-Бенц», «Форд» и др.), в действительности, они были мелкими и мучительно неудобными, превращенными по сути дела в грузовые тачки, подходящие для перевозки чего угодно, только не людей. Теоретически, конечной остановкой тех, кто ездил в этих «гробах» с низкими потолками, должна быть палата для нервнобольных или кардиологическое отделение, потому что едущий стоя пассажир не мог видеть дороги, обозревая лишь головы сидящих и маленькие окошечки рядом с ними. В эти узенькие окошки невозможно было увидеть ничего, кроме асфальтового полотна. Опять же окна с черными шторками были куда лучше: человек чувствовал себя безопасно, как в тюремной машине, или же без претензий на что-либо, как в могиле…

Однако новому поколению еще рано было появляться на сцене. Нужно несколько десятилетий повозить людей в этих гробах на колесах, чтобы народилось новое поколение – поколение рахитиков и лилипутов… Тогда, вероятно, появится множество цирковых сооружений, в которых рахитичные клоуны будут смешить великанов, а лилипуты-акробаты станут демонстрировать чудеса эквилибристики… Браво надеждам пассажиров, браво их гордости, браво их преданности – слово «автобус» все еще не оставило их сознания.

Нифтали никогда не отказывался подвезти пассажиров, и в этот вечер он, как обычно, завел двигатель, чтобы выехать на главный проспект города. Высадив пассажиров через несколько остановок, вместе с усталым Заманом они отправились в обратный путь по безлюдной дороге. Только сейчас вспомнив о диске, который дал ему утром Нифтали, Заман вынул его из бардачка и стал разглядывать. Нифтали клялся-божился, что утром в таком состоянии выходил из дома, что и сам не знает, где мать его нашла, для чего дала ему и, самое странное, почему Нифтали взял его, ведь в машине не было магнитофона. Но Заман быстренько нашел ему применение – смеха ради решил прикрепить его на лобовом стекле – от кого-то он слышал, что если к лобовому стеклу прикрепить компакт-диск, ни один дорожный радар не сможет определить скорость машины. Бочонок якобы хотел развеять этот миф, но Нифтали на это не пошел: во-первых, он всегда смеялся над нелогичностью суждений и, во-вторых, он и так не ездил на большой скорости, чтобы скрываться от радаров.

Время перевалило за полночь, когда они, преодолев перевал, выехали на сельскую дорогу, и при виде слабых огней приближающихся сельских домишек, нутро Бочонка полнилось теплом и негой…

Позади них показался свет пары фар, идущая в это время в село машина могла быть только сумгаитским автобусом Муршуда. Подъехав к остановке у села, Нифтали остановился на сигнал его, заглушил мотор и вышел. Эта встреча с Муршудом стала потрясающим поворотным моментом в его дальнейшей судьбе. Муршуд ему поведал о сегодняшней поездке матери в Сумгаит, сверх того, что дорогу туда и обратно она не оплатила, после чего Нифтали молча вернулся в автобус, взял у Замана тысячу манатов и отдал Муршуду. Немного успокоившись, Муршуд сказал, что речь не о деньгах вовсе. Дело в том, что Таира, не заплатив за проезд, еще и унизила его тем, что заявила, будто первый автобус в село привел ее сын…

-…То есть ты. Аллаха ради, кто втемяшил ей это в голову? Ты ей это сказал?… Ведь все знают, что в село наше первый автобус водить стал я, я, Муршуд…

Муршуда знали в селе, как самого падкого на деньги человека, и взаймы у него никто не брал, потому что в денежном вопросе уступок он никому не делал, и раз за разом алчность толкала его на новые и новые подвиги. Последним и была мысль привезти в село автобус, в деле этом он преуспел, но Нифтали беспокоило совсем другое – почему мать так сказала, почему ей казалось, что сын ее во всем должен быть первым?

Простившись с Заманом, он направился домой, чтобы выяснить это недоразумение, однако мать упрямо и настойчиво твердила, что все сказанное ею – правда: ее свекор был основателем села, муж провел в село электричество, а сын, то есть сам Нифтали – первый водитель рейсового автобуса в их село.. Сколько ни сопротивлялся Нифтали этому первенству, как ни старался скинуть его с себя, мать стояла на своем, твердя: «Так оно и было!»

На самом же деле Таира просто боялась, что сын спросит, зачем она ездила в Сумгаит. Но слава Аллаху, сына беспокоило не это. И чтобы не услышать пугающего ее вопроса, она упорно сводила разговор к теме «Первый шофер на селе». В конце концов, Нифтали понял, что бьется напрасно, еще немного, и сам он поверит во все это… Тут же прервав разговор, он ушел спать.

Второе открытие Нифтали сделал лежа, в полусонном состоянии: если эту надуманную мысль мать считает былью, то фамилия, которую до сих пор носил он с тайной гордостью, история их рода, благодаря которой ходит он с гордо поднятой головой, начиная с того, что дед – основатель села, отец провел сюда электричество и, кончая тем, что он сам – первый водитель, - есть не что иное, как пустая сказка. Значит, все это мать просто выдумала сама… Это открытие потрясло Нифтали, парализовав его гордость и самолюбие. А как же особое отношение и уважение к Нифтали сельчан, его отличие, как он считал, от всех остальных? Смешно, но оказывается, эти уважение и почтение основывались на лживом предании, вымысле. С самого детства Нифтали никто не изобличил этих выдумок о деде его и отце. Значит, до сих пор его обманывало все село. Улыбки на лицах приветствовавших его при встрече сельчан были, оказывается, не уважительными, как ему казалось, а насмешливыми. Они потешались над ним, скрывая правду…

Вот тебе и история рода, то единственное, чем гордился он, чем пропитан был до мозга костей, его опора и поддержка…

До сих пор ему не нравилась ни одна девушка: он считал их «не достойными рода нашего». А теперь… ну, что за род этот их род? Почему он считает себя выше других? – Такие вот сложные вопросы долго еще мучили бы Нифтали в ту ночь, если бы не усталость, а то, что шоферы устают от напряженного всматривания в убегающую дорогу, Нифтали открыл еще в детстве.

В последующие дни он раздумывал о своем новом открытии, ибо оно влекло за собой еще одну тайну: чего добивалась годами обманывающая себя мать? Может, так она оправдывала для себя то, что сын до сих пор не женат, строя это на всем известной лжи. – «Бедная мама!» Осознав, что мать с помощью этой лжи пыталась дать хорошее воспитание сыну, которого растила одна, в глазах его хотела выглядеть одной из немногих именитых и всеми почитаемых на селе женщин, Нифтали совсем расстроился - к сожалению, благодаря такому воспитанию, он себя любил больше, чем мать, и что-либо менять теперь было уже слишком поздно. Нифтали вдруг понял, что на протяжении всей своей нелегкой жизни его бедная одинокая мать жила мечтою быть уважаемой женщиной.

Он долго размышлял о матери, постепенно начиная понимать ее. Несчастная женщина, как зеницу ока, берегла его до сегодняшнего дня, смотрела за ним, растила, дрожала над ним, а в день смерти мужа, наверное, думала, что единственный сын ее умрет, осиротев. И как же оценил эту заботу ее сын? – Лишил радости стать бабушкой.

Позднее, чтобы не умереть от сиротства, Нифтали стал работать в Баку кондуктором…

Если мать весенним утром говорила ему: «Одевайся потеплее, похолодает», - в тот день, действительно, было холодно. Обратив внимание на то, что слова Таиры оправдываются один к одному, сельчане, отправляясь куда-то или дело какое начиная, непременно с нею советовались. И скоро Таиру, летом предостерегавшую - «будет сильный ветер, берегись сквозняков», осенью – «надень дождевик, возьми зонт, быть дождю», зимой – «не спи раскрытым, ночью мороз ударит», - соседи между собой прозвали Синоптиком. Сын, конечно, знал об этом прозвище, может, сейчас и жалел о нем, потому как первым слово это произнес он сам.

Однажды Таира прокричала вслед уходящему на работу сыну: «Будь осторожен, на море будет буря», а Нифтали вышел из себя:

- Ну и черт с ней, с бурей! Какое отношение имеет ко мне море! И откуда ты можешь знать о буре, синоптик ты, что ли?

В тот день на море, действительно, разыгралась буря, а вдобавок еще и землетрясение в четыре балла…

По мере того, как Нифтали вспоминал все это, он менялся в лице и понимал, что и буря та, и землетрясение возникли не просто так, а оттого, что накричал он тогда на мать.

А когда Нифтали пригнал в село свой автобус, старая мать, развешивая на ветровом стекле и зеркале кабины предметы сверхъестественной силы, не знала, чем бы еще защитить сына и его белый микроавтобус от дурного глаза. Слева от зеркала свисали четки, прямо за ним был водружен пучок сухого могильника в букете с волшебной травой, которую дала Самая, правая сторона оставалась пустой – по требованиям Таиры там должна была висеть большая бусина от сглаза, способная противостоять сорока глазам двадцати пассажиров, и купить ее должен был сам Нифтали в городе. Нифтали с этими страховочными аксессуарами вел мощную борьбу, а однажды вообще собрал все и выбросил, чем очень расстроил старую мать, они потом целый день не разговаривали…

Всю следующую неделю Заман наблюдал Нифтали, погруженного в глубокое раздумье, и как ни старался разузнать, в чем дело, друг не говорил ни слова, словно его постигло такое несчастье, что он боялся заразить им и того, с кем поделится. Изменения, происходившие с Нифтали, не могли не заметить и постоянные пассажиры их, привыкшие видеть его бодрым и оживленным за работой. Да и как было не заметить – из мужчины будто стержень, сердцевину вынули. Всю дорогу он молча смотрит на горизонт, не пытается, как раньше, уворачиваться от пробок и лишь услышав сзади «Останови!», вздрагивает, как будто приходит в себя, и только тогда вспоминает, что сам он – водитель.

Заман не мог понять, что случилось с его другом, который вдруг так быстро начал стареть. Меняясь с каждым днем, он становился малоразговорчивым и грубым. Обычно, в конце дня бросив взгляд на выручку, Нифтали благодарил Аллаха, теперь же он то и дело спрашивал, сколько в кассе денег. Откуда было знать Бочонку, что Нифтали задумал жениться в скором времени и воплотить тем самым в жизнь хотя бы одну мечту матери. С другой стороны, он искал для машины магнитофон, правда, подешевле, но все же сам себе противореча…

Как назло, владелец компании повысил план, несомненно, к этому его сподвиг несчастный вид Нифтали в последние дни, у которого будто на лбу было начертаны слова: «Прибавьте мне план».

Случилось так, что в один из дней Нифтали не вышел на работу, ремонтировал автобус, машина в последние дни как будто тоже стала чахнуть. Однако вместо техосмотра он, оказывается, установил еще восемь сидений в тесном микроавтобусе. Раньше он был против таких вещей, как и против того, чтобы пассажиры ехали стоя, но теперь… он не трогался с места, пока битком не набивал автобус, и стоящие за ним водители не начинали выказывать недовольство. Повышение плана и намерение жениться гнали его всю дорогу, и он уже не ездил так осторожно, как прежде… Теперь пассажиру не хватало его двух ног, чтобы выдерживать такую езду, повороты, обгоны, вероятно, бедолаги-пассажиры в душе сожалели уже о том, что они не четвероногие… Только когда те, кто посмелее, начинали покрикивать: «Езжай, как человек, не картошку везешь!» – он выравнивал скорость. А песни «о матери», что выводил заглатывающий кассеты магнитофон… это завывание длилось часами, вызывая в сердцах задыхавшихся в тесноте пассажиров просто ненависть к матери Нифтали…

Он как-то достал из бардачка тот самый компакт-диск и подвесил к зеркалу, словно хотел этим сгладить все огрехи дешевого магнитофона. Диск, на котором большими арабскими буквами было написано имя фарсидского певца, привлекал внимание многих: темные пассажиры принимали его за новое средство от сглаза, шоферы – за надежное средство против полицейских радаров. И только дорожная полиция воспринимала это как украшение и не обращала на него внимания, как и на веточки могильника за зеркалом.

Вскоре ветровое стекло украсили фотографии святых мест. Когда-то не послушавшийся матери Нифтали теперь сам купил и повесил справа от зеркала оберег высокого сопротивления – бусину от сглаза на двадцать человек. Всем этим он старался пополнить вновь образовавшиеся пустоты в ряду своих опекунов, предполагая, что таким путем привлечет к себе внимание влиятельных духов, высших сил. А на веру в Бога он смотрел сквозь пальцы.

Нифтали, действительно, чувствовал потребность в защите, эта недолговечная жизнь, эти опасные дороги, это время, перескочившее адский порог, эта гниющая земная твердь преследовали его шаг за шагом.

Ему не давало покоя случившееся с Муршудом. Его арестовали через две недели после того, как свозил он мать Нифтали в Сумгаит. Говорят, попал в аварию на сумгаитской дороге. Один из пасущихся у обочины баранов, принадлежавших беженцам, выбежал вдруг на дорогу прямо перед автобусом Муршуда.. Испугавшись, что не расплатится за сбитого барана, он резко вырулил в сторону, чтобы объехать его, но сбил учителя, шедшего по другой стороне дороги, сбил насмерть… Пастух потом все причитал, почему он не сбил его барана… Сейчас, в четырех сырых стенах, Муршуд, наверное, сожалеет об этом, осознает свои ошибки, прогуливаясь руки - за – спину, и, безусловно, если доведется ему еще раз явиться в этот мир, он в следующий раз уже не задавит учителя, а собьет барана...

Неожиданно Нифтали стал смотреть на мир совершенно иными глазами, как-то реально, по-новому, пытаясь нащупать пульс времени, и все же, оглядев все вокруг, взгляд его вновь упирался в платформу, на которой находил он мальчишку, торгующего чудодейственными мелочами, и под зеркалом каждый раз появлялся новый мистический атрибут, и самым дорогим из них, наверное, были новые смородиновые четки.



Его третье открытие.


Худощавостью Нифтали пошел в мать свою Таиру, а не в низкорослого, ни разу за все шестьдесят три года жизни не похудевшего отца. Теперь же разница между отцом и сыном была вообще неодолимой: сын был живым, отец мертвым, а дед, давно обратившийся в призрак, ночами меланхоличным шагом прохаживался по извилистым улочкам села, влезая в сны сельчан, где никто не узнавал этот призрак, смахивающий на угольную пыль, и тень его печалилась еще больше, безнадежно скиталась до утра, впитываясь в пыль на дорогах и покидая эти края, лишь когда займется утренняя заря.

Всякий раз, когда «первый» сельский автобус поднимал в воздух этот осевший на дорогах черный налет пыли, единственный шофер его, повернув голову, говорил своему единственному кондуктору:

- Кажется, масло протекает.

Заман, с первого дня взявший на себя технические работы, после такого заявления обычно осматривал всю машину и, не найдя неполадок, уверял шофера, что ничего страшного нет, масло не капает.

Несколько лет тому назад, в те времена, когда Нифтали работал в Баку кондуктором, в том же городе, в одном из государственных учреждений работал сантехником и Заман, и зарплата у него была неплохой, но потом получилось так, что какое-то время он был без работы, а когда Нифтали взял автобус, то позвал друга детства работать вместе, чтобы если вдруг в пути машина даст сбой, бывший сантехник смог бы привести ее в порядок…

Тем утром Заман плюнул в зеркало себе в лицо, где видел опытного сантехника, превратившегося в жалкого кондуктора.

Нифтали менялся у Замана на глазах не только настроением, но и характером. Теперь было достаточно однажды увидеть полупустой автобус, чтобы раньше сдержанный Нифтали вышел из себя. К пассажирам, которых он одно время уважительно возил в чистом салоне, теперь он испытывал отвращение. Наглые лица их, что, столпившись у дверей, не хотели проходить в пустую середину автобуса, и во сне не давали ему покоя. Каждый день он перевозил тысячи людей, но это служение человеческой массе приносило ему копейки и, конечно, на эти деньги невозможно было ни жениться, ни содержать семью. Мать же его Таира, теперь очень спокойно, не говоря ни слова, ждала его женитьбы. Даже если иногда и говорила что-то об этом, Нифтали ничего не понимал, знал, что мать уже состарилась и так плохо слышит, что слова свои принимает за мысли. Однажды, когда смерть постучала в двери, она и ее не услышала.

Заман, отдав свое место в кабине пассажирам, вынужден был ездить в салоне стоя. Слыша, как он робко просит пассажиров: «проходите в середину», «потеснитесь», Нифтали зло оборачивался и еще раз сам выкрикивал в салон те же слова. Люди же, согнув спины, смиренно выполняли команды, но случалось и так, что Нифтали получал отпор и замолкал. И вот уж сколько лет не знал Нифтали ни праздников, ни отдыха, даже в дни забастовки, объявленной шоферами в знак протеста против повышения цен на топливо он работал, на деле доказывая Заману, что «время – деньги». Он не слышал ни слов «поздравляю», ни «с днем рождения», лишь одно и то же в течение дня: «Вычти за одного!» или «Останови у светофора!», и даже если останавливать у светофора было запрещено, все равно тормозил, чтобы на одну «картофелину» стало меньше. Или же постоянно слышал слова, раздражающие его больше всего: «Останови впереди!»

- Где впереди? Все – впереди! – орал Нифтали.

- Около красной машины.

- Но ведь красная машина едет!

Его тошнило от слов, может, поэтому он не любил много говорить.

На глазах у Замана он менялся и внешне, цвет лица его серел, две появившиеся у уголков рта морщины углублялись и, глядя на них, думалось, что его плотно сжатые губы не разомкнуть и ломом. В последнее время он ходил, поджав плечи, ссутулившись, напоминая высушенный и закопченный вопросительный знак, правда, вялым не был, наоборот, стал как будто еще проворнее – и секунды не проходило между захлопыванием двери и ревом двигателя.

Его абсолютно не волновало, довольны или нет пассажиры скоростью, музыкой, его волновали лишь деньги, собранные с них за проезд кондуктором, чтобы забрать их и положить себе в карман не после работы, как раньше, а на конечной остановке, в конце дня, пересчитав все деньги, выделить ему дневной заработок и недовольно затянуться сигаретой.

Такое состояние его, повторяясь изо дня в день, долго не менялось, до той самой ночи, когда Нифтали лег в постель, натянул до груди одеяло, уставился в потолок и сделал третье свое открытие: оказывается, в каждом рейсе он терпит убыток в три тысячи, а может, и в шесть тысяч манатов. А если умножить это на количество рейсов, а потом еще на два… итак, из-за кондуктора он ежедневно теряет шестьдесят тысяч, а может, сто двадцать … нет, сто восемьдесят тысяч манатов. Вот где кроется секрет безденежья… Но что поделать…

Просветленный цифрами на темном потолке Нифтали уснул в ту ночь с улыбкой на губах и радостью на лице, как отшельник, на которого снизошло откровение.


* * *


До самого полудня простоявший всю дорогу на ногах Бочонок, выйдя на конечной остановке «20 января» в самый разгар столпотворения, вместо того, чтобы зазывать пассажиров, решил немного отдохнуть – ноги болели страшно. Нифтали ни обедать не пошел, ни чаю выпить, здесь же, за рулем, откинувшись на спинку сидения, смотрел в небо, где кружили вороны НБНЗ. Мать, кажется, на сегодня дождь предсказала. От гула на остановке глохли уши, названия маршрутов, выкрикиваемые другими кондукторами, взвивались в пасмурное небо, превращаясь в ворон: «Афтагзал», «Калмарс», «Айнасс», «Гаргарайи», «Селтик». Люди же, прекрасно понимая эти названия, проворно занимали места в салонах микроавтобусов.

Заман никогда не «жевал» слова, выговаривал их четко, плохо было то, что голос имел слабый и потому злился всякий раз, когда Нифтали заставлял его выкрикивать названия остановок. По его мнению, это было дуростью, люди ведь и так хорошо знают, куда едут, а остановки указаны на табличках спереди и сбоку автобуса, зачем же попусту горло надсаживать? Он никак не мог объяснить своему водителю, что если человек направляется в какое-то определенное место, то, что бы там не кричал кондуктор, он, изменив маршрут свой, не поедет на вокзал. Тогда Нифтали ему объяснил бы ему в ответ, что есть такое понятие, как конкуренция, и долг службы требует от них создавать удобства для пассажиров, которые не любят читать перечни остановок на табличках. Однако, зная, что скажет ему на это Заман, он промолчал, а Заман бы ему ответил так: «Пусть они полюбят их читать».

Автобус еще был полупустым, глаза Замана вдруг встретились в зеркале с задумчивым взглядом Нифтали и, тяжело поднявшись, он пошел зазывать народ. Нервы Нифтали не выдержали –«на следующей остановке народу будет много» – решил он нарушить график и завел мотор полупустого автобуса.

На следующей остановке, действительно, было полно народа, но теперь их всех надо было как-то разместить…

- Заман, ты выйди здесь, людей много, - сказал Нифтали и, заметив его удивленный взгляд, добавил строго и категорично, - сядешь в следующем рейсе!

Через полчаса моросящий дождь загнал Замана в магазин.



* * *


В село вернулись опять за полночь и усталые. Когда Заман выходил, Нифтали его задержал:

- Хлеб возьми.

Захватив хлеб, четыре толстые тетради для детей и учебник математики третьего класса, Заман собирался уже выйти из автобуса, но Нифтали снова остановил его:

- Заман… Присядь-ка, поговорить надо.

Заман, обернувшись, взглянул на своего водителя: давно молчавший Нифтали, наконец, решил поделиться с ним, пусть говорит, облегчит душу.

Но Нифтали как будто никак не мог заговорить.

- Заман, - сказал он, наконец, - до сих пор мы работали вместе, скажи, может, ты мною недоволен?

Бочонок, услышав неожиданный вопрос, вздрогнул и захлопал глазами. Но вопрос задан был искренне и требовал такого же ответа.

- Нет, как же я могу быть тобою недоволен.

- И все же. Может, я чем-нибудь обидел тебя, а сам и не знаю? Может, когда-то не доплатил тебе, может, лишнюю работу заставлял делать?

Заман, прикрыв дверь, снова сел:

- Это что за расчеты такие? Тебе кто-то что-то сказал? Что за вопросы ты мне задаешь?

- Да нет, ничего такого. Не беспокойся, скажи мне только, видел ты плохое от меня или нет?

- Нифи, если бы так, я бы с тобой не работал, и не то что работал, но и руки бы тебе не подал.

Нифтали подумал немного, потом, подняв голову, сказал:

- Понятно… А если сейчас я скажу тебе – не выходи завтра на работу, я буду плохим парнем?

- Нифи, короче, пора по домам.

- В общем… Пару дней я поработаю один.

- Что ж такого… Поработай… Тебе виднее… Ты взял меня на работу, как скажешь, та и будет. Но и мое семейное положение ты знаешь…

- Я найду тебе работу кондуктора. В Баку.

Перед Заманом будто дверь захлопнули. Кое-как придя в себя, он спросил:

- Я тебя понял. Только скажи, почему?!

- Не обижайся, Заман, но ты очень толстый. На твое место я посажу троих. Двух взрослых и одного ребенка. Из-за тебя в каждом рейсе я теряю по пять-шесть тысяч манатов. И это в моем нынешнем положении. На те времена не смотри, последний кусок мы с тобой делили пополам, но теперь… Извини… С таким заработком я ничего не смогу сделать, сам же видишь. Ну почему я каждый месяц должен терять по сто тысяч, а сверх того еще и зарплату тебе плачу.

- Да ладно тебе. Ты, давай, это брось, не лишай меня работы, ну, толстый я, и что, дай Бог тебе здоровья, я похудею. – Это он сказал для того, чтобы было что ответить жене, когда она станет корить его за то, что с такой легкостью выпустил из рук работу.

- Не до шуток мне, Заман. А тебе уже не похудеть. Если же похудеешь, очень хорошо, найду тебе работу на другом автобусе.

Рана Бочонка была еще свежа, потому и не болела, но он понимал, что на шутку это не похоже. Хотел сказать, - не нужно ждать, может, прямо с завтрашнего дня уже перейти на другой автобус, но не сказал.

- Спокойной ночи, - попрощался он и вышел.

Больше всего его задело то, что полнота уже во второй раз подводила его. Когда работал он сантехником, сначала его отстранили, а потом вообще выбросили с работы из-за того, что полнота в процессе работы не позволяла ему пробираться, куда следовало…

«Эх, Нифи, Нифи… Лучше бы и ты с первого дня называл меня не Заманом, а Бочонком… Вот так-то…»

Дома у Бочонка были двое толстых детей и безработная жена. Вдобавок недавно еще и шурин объявился: по отбытии половины срока службы в армии его признали непригодным к военной службе. Причина была в том, что он не мог маршировать вместе с отрядом, им никак не воспринимался темп марша. До армии шурин слушал только мейхана*, маршевую музыку впервые услышал в военной части и к ритму ее никак не мог приноровиться. В первые три месяца на этот мелкий недочет не обращали внимания, в следующие два месяца полковые офицеры учили его вышагивать на четыре счета индивидуально, результата никакого, в оставшийся месяц командиры воинских частей вынуждены были серьезно задуматься о марше и вновь обратить внимание на военную музыку: может, национальной армии марш и вправду не нужен, может, неплохо было бы попробовать военный вальс… В любом случае, в Министерство обороны следовало отправить письмо с предложениями.

Так что и шурин, бездельничая и слушая мейхана в доме сестры, несомненно, тоже висел на шее Замана.

Подойдя к своим воротам, Заман какое-то время простоял недвижно, потом тихонько постучал. Нифтали, не выходя из машины, наблюдал за ним из-за смородиновых четок: двери открыл ему сын, взял у отца принесенное им, потом Заман привычно оглянулся на автобус и вошел во двор.

Когда Нифтали вышел из машины, стояла лунная ночь. Посреди черного-пречерного неба висела круглая-прекруглая луна – навечно застывшее удивление на лице ее с открытым ртом казалось натянутым, искусственным, будто она, бедная, устала удивляться, но выражения лица изменить уже не могла. Сгрудившиеся вокруг нее белые-пребелые облака в точности воспроизводили портрет Генри Форда. Беловолосый Генри, улыбаясь, смотрел с темного неба на Нифтали и, постепенно рассеиваясь, превращался в белое облако. Однако Нифтали был таким уставшим, что, естественно, не мог проследить не только улыбку его, но и самого Форда, превратившегося в облако, не узнал бы и, наконец, он вообще не поднял головы взглянуть вверх. Склонив голову под тяжестью невиданных проблем, решение их Нифтали искал на земле.

На следующий день Нифтали вышел на работу без кондуктора. Он почему-то устал и в конце рабочего дня стал пересчитывать пачку денег. То, что потратил, подсчитал на калькуляторе. Не так уж много он купил: калькулятор, большую картинку с изображением Каабы, полной паломников, - ее он повесил прямо перед глазами - еще он купил новую кассету, и пассажиры в тот день наслаждались музыкой в новом жанре: мужчина неспешно и вдохновенно декламировал стихи:

«Все обряды и обычаи оставлены в селе,

Скучаю я, скучаю, мамочка моя…»

Музыкальное сопровождение на гитаре напоминало писк комара.

Нифтали был поражен выручкой: сегодня он заработал меньше обычного…

Почему-то пропал сон. Наверное, мысли о безрадостной жизни уворовали его сны. А когда суровая действительность, смягчившись, наконец, сменилась сном, из детских лет стал звать его Заман, и зов тот, постепенно грубея, превратился, наконец, в сухой, ритмичный храп, но храпа этого Нифтали уже не слышал.

Утром, перед тем, как сесть в автобус, Нифтали постучался к Заману. Вышла жена, самого его дома не было. Выяснилось, что Заман два дня обманывает домашних и сегодня, уходя, сказал, что отправляется на работу.

- А разве он не пришел, со вчерашнего дня чем-то расстроен, сколько ни спрашиваю, молчит. Что с ним, Нифи, а? – спрашивала жена.

- Да ничего, что с ним может быть, просто устал, - ответил Нифтали и понял, что согрешил, потому как если вынужден врать, значит, грех на нем или что-то постыдное. Покойный отец его все называл грехом. «Никогда не воруй, грешно, своруешь – один грех, не сознаешься – второй грех! Один грех непременно тянет за собой другой, сынок!»

Нифтали быстро пошел прочь и, заведя автобус, запылил по дороге. Не доезжая до остановки, увидел бредущего к морю Замана. Свернув влево, погнал пустой автобус за ним. Заман же хоть и сбавил шаг, заслышав знакомый шум мотора, но обернулся только когда Нифтали поравнялся с ним. Понял, что водитель его приехал, чтобы вернуть его на работу, поэтому заявил, что хотел бы отдохнуть несколько дней.

- Ноги сильно болят. Пойду в песок закопаю.

Нифтали помолчал немного, не смог попросить прощения за вчерашнее, понял, что Заман крепко на него обиделся, и не стал его долго уговаривать, развернул машину и отправился в Баку. Опять та же дорога была перед ним, тот же сельский люд, едущий в столицу, те же часы. Замана рядом не было, поэтому с графиком могла быть небольшая путаница и чтобы этого не произошло, Нифтали все поглядывал на черные квадратные часы, прикрепленные к зеркалу.

В 5.55 его остановила дорожная полиция, искала в сухом пучке могильника и чертополоха коноплю, но ничего не найдя, ворча, вернулась на пост. Нифтали ничего не понял.

В 6.30 он был уже в автопарке. Там же у мальчишки купил сразу три фотографии сеидов и прикрепил их рядком к нижнему краю ветрового стекла, верхняя часть была занята другими сеидами.

В 8.00 он ехал за бетономешалкой. Никак не мог ее обогнать, пришлось сбавить скорость и так ехать до ближайшей площади. Огромный миксер, вращающийся у него перед глазами, напоминал ему тоннель. Параллельно вспомнился танк, который водил в армии, и ему стало казаться, что он снова ведет танк. Это могут подтвердить и пассажиры: он так наклонял вперед голову, будто в узкое отверстие хотел яснее видеть дорогу, по которой вел танк.

Хорошо, что в 8.15 кто-то из пассажиров, заглянув в кабину сквозь чертополох, могильник и ветки каркаса, спросил:

- Брат, ты дорогу хоть видишь?

Нифтали, кое-как придя в себя, вырвался из тоннеля миксера.

В 8.20 внимание пассажиров привлекла рука, прикрепленная к лобовому стеклу пониже слов «Аллах, Мухаммед, Али!». Она раскачивалась из стороны в сторону, и пассажирам казалось, что невесть откуда взявшаяся бесхозная рука говорит им: «Прощай!»

В 8.25, проехав станцию метро «Азизбеков», он достиг моста. И опять попал в хвост той самой бетономешалки. Чтобы обогнать ее, Нифтали повернул руль танка влево, слева же отклеилась фотография одного из имамов и опустилась ему на лицо…кем бы ни был тот имам, удар, нанесенный ему по носу, был грандиозным… в одно мгновенье все объяла тьма.



4 (четыре)


Как будто повествование это можно было бы здесь и завершить, но есть на свете такое понятие, как счастливый конец, что, превращая произведение в ничто, помогает стереть его из памяти. На эту читательскую потребность нетрудно бы смотреть сквозь пальцы, можно обойтись и без этого, но, к сожалению, имеет место и другой фактор, пройти мимо которого пока еще не удалось ни одному автору… Да простит мне Аллах мой грех!

Итак, в марте Нифтали исполнилось сорок четыре года. Сельчане, собравшись на втором этаже их дома, торжественно отметили этот день его рождения. Украшением же праздника стал большой ящик, который по деревянным ступенькам поднимали три человека.

Гости не особенно спешили преподнести подарок, наперед зная, что он собой представляет, и лишь к концу торжества, когда стало уже темнеть на дворе, поручили Заману вынуть из ящика купленный всем миром подарок и вручить другу детства. Заман открыл коробку, и, не сводя глаз с Нифтали, все дружно захлопали. В ящике оказалась новая инвалидная коляска.

Вообще-то они хотели подарить ему ножной протез, но для этого нужны были его размеры и консультация врача. Лучше всего – сюрприз, - решили добрые сельчане, и инвалидная коляска стала окончательным решением.

Старуха Таира хоть и ворчала в первые дни: «Что дало тебе это село… Ты им автобус, они тебе – инвалидную коляску…», но скоро опять начала обвешивать коляску сухими пучками могильника и чертополоха. Нифтали же так спокойно порастерял их, что мать и вправду поверила, что их сжевал соседский черноглазый буйвол.

А в один из дней, когда Наргиля разбирала вещи мужа, раскладывая их по местам, нашла она среди детских фотографий «календарь» Мирмовсум Ага, который когда-то подарила Нифтали, и при виде своего подарка, сохраненного им до сих пор, любовь ее к мужу возросла раз в пять. Эту маленькую фотографию Наргиля показала Нифтали и, растроганный воспоминаниями детства, он приклеил ее к спинке коляски, так, что когда он прислонялся к ней, над его правым плечом виднелась фотография старика в шапке, несущего людям исцеление.

Ставшие же, наконец, свахами две старухи – Синоптик Таира и молла Самая теперь были заняты очень важным делом – они хотели внука и ради этого Самая делала все, что могла.

В выходные дни Заман катил коляску Нифтали к морю. В это короткое путешествие Нифтали брал с собою еще и тросточку, чтобы на берегу, подальше от глаз людских, вновь учиться ходить, разминая свою травмированную ногу. От «платного пляжа» не осталось и следа. Очень неудачное место было выбрано для него и со временем, видя никчемность сооруженной клетки, сельчане разобрали ее и растащили длинные прутья арматуры, приспособив их под виноградные навесы во дворах. А камышовые домики сумасшедшие ветры Каспия вымели и далеко забросили не только с пляжа, но из памяти Нифтали. И только ракушечник, которым был усыпан пляж, по-прежнему поблескивал на солнце. Коляску Нифтали с черепахой в руках Заман катил так, чтобы колеса не вязли в песке.

Черепаха перебирала в воздухе лапами, а Нифтали объяснял Заману свое первое открытие. Черепаха же, сведущая в настоящих истинах, считала, что плывет в воде: вперив взгляд в «толщу воды», она усердно производила плавательные движения.

Однажды с Заманом опять случилось неизбежное – его выкинули из кондукторов, и опять из-за полноты. Вот тогда его единственным занятием стало прогуливать Нифтали, причем не только по селу, теперь они стали ездить и в Баку. До столицы добирались на грузовой машине, возвращались автобусом. В городе обычно двигались по старому маршруту Нифтали. Иногда им встречались их бывшие пассажиры, руки которых непроизвольно тянулась к карману и Заману, катившему инвалидную коляску, протягивались деньги. Заман же со всей ответственностью кондуктора принимал деньги и, если купюра была крупной, возвращал бывшему пассажиру сдачу. Постепенно привыкал говорить «спасибо» и Аллаха славить при этом.

Так они до вечера кружили по городу, критиковали городские микроавтобусы, с гордостью вспоминая свой чистенький белый «Форд». С большой надеждой строили они планы на будущее, обдумывали, прикидывали, какие можно было бы произвести изменения в микроавтобусе, чтобы водить их мог безногий шофер.