Формула молодости

Едва ударил гонг, как в тронный зал — громадное пространство из черного камня и холодного золота — с подобающим выражением высокомерия и видом недремлющего хозяина вошел Черный Диктатор. Зал напоминал скорее храм страха, чем место управления государством: исполинские колонны, уходящие в темноту под сводами, были украшены барельефами казней и триумфов режима; пол из отполированного обсидиана отражал фигуры, словно затягивая их в собственную бездонную глубину; между колоннами курились тяжелые благовония с металлическим привкусом, призванные перебивать запах крови и формалина.
Черный Диктатор двигался неторопливо, уверенно, будто сам воздух расступался перед ним. Его фигура была высокой и сухой, словно высеченной из того же камня, что и трон. Лицо — бледное, почти восковое — пересекал тонкий шрам, тянувшийся от виска к подбородку, как напоминание о давнем, но не прощённом унижении. Глаза, холодные и темные, не выражали ни гнева, ни интереса — лишь привычное сознание абсолютной власти. Его черные одежды поглощали свет: плотный мундир без знаков отличия, длинный плащ, отороченный символами государства, и перчатки, которые он не снимал даже во время казней.
В огромном помещении, на стенах которого висели высушенные и препарированные головы политических противников режима, стояла гробовая тишина. Их пустые глазницы были направлены в центр зала, словно и после смерти они продолжали наблюдать за происходящим. При появлении главы государства, казалось, тишина стала абсолютной — исчезли даже отзвуки шагов, дыхание людей превратилось в едва уловимое шуршание, а время, будто споткнувшись, замерло на месте.
Диктатор поудобнее уселся в кресле — массивном троне из темного металла, оплетенном трубками и проводами неизвестного назначения, — и, брезгливо сморщив лицо, словно ему предстояло возиться в навозе, обратил свой взор на людей, жавшихся друг к другу, как овечки перед волком.
— Из всей чепухи, что вы сейчас будете нести в свое жалкое оправдание, меня интересует одно — выполнен ли государственный указ?! Говорите правду и только правду, как на исповеди, но при этом не забывайте, что при неудовлетворительном ответе вас за дверью с нетерпением и в предвкушении занятного дела ожидают Главный Истязатель и Государственный Палач с необходимыми для подобной беседы инструментами…
Ученые испуганно вздрогнули и невольно попятились, будто увидели перед собой сами орудия пыток, о которых часто слышали во Дворце и возможности которых видели на трупах, вывешенных на улицах в качестве устрашения бунтарям и революционерам. Страже не понравилось отступление людей в черных мантиях, и они, подскочив, легкими, отработанными ударами резиновых дубинок заставили их вернуться на прежнее место и принять позу почтения. Некоторых нерасторопных офицер ужалил электрическим разрядом — сухой треск разрезал тишину, — от чего те мгновенно проявили прыть и быстрее всех упали на колени перед великим Черным Диктатором, уткнувшись лбами в холодный пол и застыв в унизительном молчании.
Среди этой суматохи только Академик продолжал бесстрашно стоять. Это был высокий, худощавый старик с седыми, тщательно зачесанными назад волосами и глубокими морщинами, в которых читались не страх и покорность, а ирония и усталость человека, слишком много видевшего. Его черная мантия была поношенной, без знаков рангов и наград — их давно отменили или отобрали, — но осанка выдавала в нем человека, привыкшего говорить с миром на равных. Серые глаза Академика смотрели ясно и прямо, без вызова, но и без раболепия.
Он прожил достаточно на земле, чтобы теперь смотреть на все это с усмешкой. Он был старше Диктатора, однако, в отличие от него, не боялся смерти и философски относился к ней. В принципе, любой человек знал, что смерть неизбежна. Но именно этот вопрос был сегодня главным в тронном зале.
С чувством собственного достоинства, что не раз бесило Диктатора, Академик посмотрел на сидящего и произнес тихим и размеренным голосом, нисколько не испугавшись угроз:
— Позвольте, государь, напомнить вам предысторию нашей сегодняшней встречи, прежде чем начнете рубить головы ученых мужей, так и не вникнув в суть вопроса...
Тридцать лет назад, в 2000 году, национальной археологической экспедиции удалось раскопать древние захоронения, возраст которых, согласно данным радиоуглеродной экспертизы, превышал три тысячи лет. В гробнице вождя древнего племени Ауу-ка находился предмет, похожий на пластинку с непонятной письменностью и схемой; именно он больше всего привлек внимание ученых. Пластинка была тонкой, идеально гладкой, без следов коррозии, словно время обходило ее стороной. Символы на поверхности не были ни выгравированы, ни нанесены — они словно прорастали из самого материала, меняя оттенок при разном освещении.
Правда, предмет вскоре был засекречен и доступ к его исследованию был ограничен по вашему указу. Ведь пластинка состояла из неизвестных земной науке элементов. Первичный анализ привел в ужас физиков и химиков секретной лаборатории: таких изотопов и элементов, состоящих в невероятных атомных и молекулярных связях, им не приходилось рассматривать даже на уровне гипотез или научной фантастики. Материал демонстрировал свойства, противоречащие базовым законам термодинамики и квантовой механики, а попытки его разрушить или даже поцарапать заканчивались полным провалом.
Но если физиков заинтересовал сам сплав пластинки, то нас — биохимиков и лингвистов — прежде всего волновало, что написано на ней. После продолжительной компьютерной обработки, многократных сопоставлений и расшифровок удалось понять, что здесь зашифрована формула неизвестного вещества — сложнейшая биомолекулярная конструкция, способная вмешиваться в процессы клеточного старения, переписывать механизмы регенерации и запускать цепочки восстановления, о которых человечество прежде не смело даже мечтать. Формула была не просто химической — она содержала алгоритмы, условия и временные циклы, словно вещество «знало», когда и как действовать.
И тут нам помогли историки, истребить которых вы, государь, тогда окончательно не успели. Им удалось раскопать среди тысяч рукописей те, что пересказывали еще более ранние предания о том, что когда-то Землю посещала космическая экспедиция с других планет. Судя по записям, инопланетяне были похожи на людей, однако, в отличие от нас, продолжительность их жизни была несколько дольше. По земным меркам они были практически бессмертны… Видимо, они умели возвращать молодость…
— О-о! — воскликнул Диктатор с таким видом, словно слова Академика пробудили в нем давно забытое, почти физиологическое чувство торжества, сродни оргазму власти. Его губы дрогнули, в глазах на мгновение мелькнул алчный блеск, и пальцы судорожно сжали подлокотники трона. Эмоции тирана были понятны: эта формула, если ученые сумеют довести дело до конца, давала ему шанс вновь стать молодым, вернуть утраченную силу, продлить свое господство за пределы естественно отпущенного срока.
— И что же?
— Признаюсь честно, государь, дело было слишком сложным, — спокойно продолжил Академик. — Если расшифровка языка и формулы вызвала помешательство у десяти лингвистов, а одного хватил инсульт прямо в лаборатории, то для нас, биохимиков, попытка синтезировать это вещество стала бы прямой дорогой в гроб. Это было бы просто безумие — соединить элементы, которые не могли состоять не только в молекулярных, но даже в атомных связях. Для земной науки все написанное инопланетянами являлось абракадаброй.
Он сделал короткую паузу, позволяя словам осесть в сознании слушателей.
— Поэтому наши ученые едва не отступились от решения этой проблемы, особенно после трех взрывов на ядерной фабрике синтеза и гибели семи тысяч сотрудников секретного института. Ваши субсидии, государь, а также обещания отправить оставшихся в живых на плаху, если указ не будет исполнен, заставили нас собраться с силами и проявить упорство.
— Но я не вижу результата моих угроз и вложенных денег, кроме пустой болтовни! — нахмурился Диктатор. Его лицо исказилось раздражением: тяжелые складки на щеках углубились, а в уголках рта появилась злобная гримаса. Этим напускным гневом он пытался скрыть собственное невежество в науке, ведь за его плечами было всего три класса образования, усвоенные кое-как и давно забытые.
— Всему свое время! — дерзко ответил Академик.
По залу прокатилась едва заметная волна напряжения. Семидесятилетний тиран побледнел, затем покраснел, его грудь тяжело вздымалась. Однако, вопреки ожиданиям, он не дал знак страже. Он нуждался в этом старике слишком сильно. Относительно Академика угрозы так и оставались угрозами — редкая слабость в характере человека, не знавшего пощады ни к кому другому.
— Мы решили, — продолжил ученый, — что раз цивилизация пришельцев, доросшая до межзвездных полетов, смогла разрешить эту проблему, то и человеческое общество должно отстоять свое право называться разумным. Да, существовали трудности: технический и научный потенциал был неадекватен поставленной задаче — создать эликсир молодости. Потребовались громадные усилия.
Академик слегка прищурился.
— Я привлек в группу самые лучшие умы страны, которые еще остались здесь после вашей тирании… то есть разумной селекционной политики в области социального строительства государства. Это биологи и химики, медики и физики, кибернетики и математики, и даже философы и лингвисты…
— Вы совсем забылись, Академик! — вспылил Диктатор. Он резко подался вперед, и металлические элементы трона глухо заскрежетали. Перечень специальностей смутил его: большая часть этих слов не имела для него никакого смысла. Он признавал лишь военно-полицейскую сферу, близкую ему по духу и понятную до примитивности.
В молодости он начинал карьеру осведомителем, доносившим на соседей и коллег, затем дорос до начальника отдела, а потом — цепляясь за страх и кровь — до главы государства. Иногда история действительно делает такие финты, превращая посредственность в символ эпохи и насмешку над целым народом.
— Меня не интересует, кто принимал участие! — рявкнул он. — Не хватало еще выслушать список уборщиц, люмпенов и прочей мрази! Ваш штат яйцеголовых сосал средства из бюджета Департамента обороны пятнадцать лет. Эти деньги могли быть использованы на благо народа — на закупки оружия и борьбу с террористами! Но я направлял их для решения грандиозной задачи.
Он поднялся с трона, и тень от его фигуры легла на коленопреклоненных ученых.
— Пора дать полный, ясный и окончательный ответ! — его голос сорвался на крик. — Готов ли эликсир молодости?!
Гнев переполнял его. Он вновь обвел ученых тяжелым взглядом, и те ощутили его, как острую шпагу, медленно и неотвратимо протыкающую их тела.
— Неужели непонятно, какая великая задача вам доверена? — голос Диктатора зазвенел, наполняясь истеричной патетикой. — Сохранить и продлить до бесконечности мою драгоценную жизнь! Я решил исполнять благородную миссию, ниспосланную мне Всевышним, — править народом, который любит и чтит меня. В этой бездарной стране нет достойного преемника, способного продолжить мое дело и отстаивать интересы людей. Поэтому мне единолично придется нести это тяжкое бремя. И я ожидаю от вас, бездельники, прямого и честного ответа!
Диктатор резко поднялся и оглядел портреты, развешанные по стенам тронного зала. Они образовывали целую галерею — от пола до самого свода. Здесь были его родители с суровыми, лишенными тепла лицами; многочисленные дяди и тетки, двоюродные и троюродные кузены; друзья детства и юности, соратники по первым доносам и зачисткам. Все они были изображены в величественных позах, в мундирах, с орденами и символами власти, будто каждый из них внес решающий вклад в судьбу государства.
Семья главы государства считалась символом народа и страны. Школьники обязаны были заучивать их биографии наизусть, знать даты рождений и смерти, цитировать мемуары, а также помнить подвиги прадедов Диктатора, часть которых была откровенно выдумана, но возведена в ранг священной истории. Многие друзья и кузены давно стали олигархами: Диктатор щедро допустил их к бюджетной кормушке, к стратегическим ресурсам, к нефти, руде, воде и энергии — всему тому, что принадлежало народу лишь на бумаге.
Академик погладил свою седую бороду и, поправив на носу очки, произнес:
— Государь, все эти пятнадцать лет мы только и занимались тем, что практически воплощали в жизнь идеи и мысли относительно эликсира молодости. Было проведено свыше трех тысяч крупных экспериментов и не счесть, сколько мелких; испробованы десятки лабораторных методик на самой дорогостоящей аппаратуре. Около пяти миллиардов долларов вложено в строительство трех ядерных космотронов, а высокофлазерный гравитрон обошелся еще в десять миллиардов. Но, государь, исследования еще не завершены. Требуются дополнительные опыты, а также ассигнования.
— То есть?! — взревел Диктатор. Его лицо исказилось яростью. Ему казалось, что яйцеголовые решили обмануть его, напустив туман из сложных теоретических слов и формул. — Вы еще имеете наглость заявлять, что мало выделялось денег на вашу научную братию?!
Он резко повернулся к трону и потянулся к звонку.
— Палач! Истязатель!
У ученых мгновенно побледнели лица. Кто-то осел на пол, потеряв сознание, кто-то зашептал молитвы, давно забытые в атеистическом государстве. Они знали, какой конец их ожидает: об искусстве палача и истязателя ходили легенды, и ни одна из них не была преувеличением. Даже стража вздрогнула — многие из солдат собственными глазами видели казни, среди жертв которых были не только оппозиционеры и мятежники, но и министры, генералы, вчерашние любимцы режима, вызвавшие подозрение или просто не вовремя посмотревшие на Диктатора.
— Не торопитесь, государь! — голос Академика, вопреки всему, остался твердым. — Сначала разрешите мне закончить. Вы спрашиваете, где эликсир? Вот он!
Он медленно достал из-под мантии небольшой бутылек из прозрачного, слегка мерцающего материала. Внутри находилась красная шипящая жидкость, будто живая: она переливалась, вспыхивала крошечными искрами и временами словно пыталась вырваться наружу, оставляя на стенках сосуда тонкие светящиеся следы.
— Здесь ровно три грамма, — продолжил Академик. — Первые опыты показали, что одной десятитысячной доли грамма вполне достаточно, чтобы превратить свинью в поросенка, а жабу — в головастика. Но дело в том, что это инопланетный рецепт. Формула рассчитана на пришельцев, которых мы никогда не видели и о строении и свойствах организма которых не имеем представления. Поэтому на людях эксперименты мы не ставили…
Последняя фраза по-настоящему изумила Диктатора.
— Почему?! — вскричал он. — Живого материала предостаточно в резервациях и спецлагерях! Демократы, революционеры и прочие бандиты могут искупить вину перед родиной. Нужны добровольцы? Я их найду!
И это была правда. В тюрьмах и концлагерях томились тысячи граждан, обвиненных в измене родине или подрыве конституционного строя — стандартный набор формулировок против тех, кому не нравились тирания и коррупция, произвол и беззаконие. Там сидели ученые и рабочие, учителя и врачи, бывшие офицеры и студенты — все те, кто осмелился думать иначе или просто оказался не в том месте и не в то время. Их жизни давно превратились в статистику, удобный расходный материал для режима, привыкшего измерять человеческую ценность исключительно степенью полезности для власти.
— Извините, государь, — покачал головой Академик. — Мы — ученые, а не фашисты. На это мы никогда не пойдем.
Он заметил, как передернулось лицо у старикана, и поспешно добавил, смягчая удар:
— К тому же придется истратить весь эликсир, а на создание новой порции в три грамма уйдет, как минимум, пять лет.
— У меня нет времени ждать — я одной ногой уже в могиле! — Диктатор с яростью стукнул кулаком по подлокотнику, и металл глухо отозвался. Затем он метнул взгляд на стражу:
— Эй, вы! Взять у Академика эликсир и гнать яйцеголовых в три шеи! Живее, бездари, чего копошитесь, как навозные букашки!
Слоноподобные солдаты ринулись вперед. Это были громадные, тяжеловесные люди в экзоброне, с короткими шеями и квадратными шлемами, из-под которых не было видно глаз. Их движения казались медленными, но в них скрывалась звериная сила. Они без труда раскидали ученых, словно кегли: кто-то отлетел к колонне, кто-то распластался на полу, глухо ударившись.
Офицер — худой, жилистый, с узким лицом и хищной улыбкой — аккуратно, почти почтительно преподнес Диктатору отнятую колбу. Тот схватил ее, как величайшую драгоценность. Для него она была чашей Грааля, воплощением мечты о вечности и власти: крошечный сосуд сулил больше, чем все армии и тюрьмы, больше, чем страх, на котором держалось государство.
Он поднес колбу к свету. Красная жидкость внутри бурлила, вспыхивая искрами, будто в ней билась пойманная жизнь. Со стороны было видно, как лихорадочно работают диктаторские мозги, взвешивая риск. Пот градом полился с его лысой головы, скатываясь по вискам. Но желание вновь стать молодым смело последние остатки осторожности. Тиран резко откупорил сосуд и выпил все без остатка.
— Но государь!.. — начал Академик, однако замолчал: внезапно пришедшая мысль была слишком страшной и сложной, чтобы сразу обрести форму слов.
Вытерев ладонью губы, Диктатор победно оглядел замерших людей.
— Теперь я бессмертен! Став молодым…
Он вдруг ойкнул.
На глазах присутствующих началось нечто невообразимое. Сначала по шишковатой голове, словно по вспаханному полю, стремительно пробились волосы — густые, темные, живые. Из-под носа выросли усы, подбородок покрыла плотная борода, которая тут же стала укорачиваться и исчезать, будто организм перебирал варианты возраста. Глубокие морщины, похожие на марсианские каналы, поплыли и расправились, кожа натянулась, стала упругой, напитанной, приобрела здоровый, розоватый оттенок.
Челюсть щелкнула, изменяя форму, и во рту забелели ровные, острые зубы — крепкие, как у хищника, идеальные с точки зрения любой стоматологии. Глаза прояснились, в них вспыхнул хищный блеск, зрачки расширились, словно мир стал вдруг ярче и насыщеннее.
— О боже! — вырвалось у ученых, хотя именно этого они и должны были ожидать. Стража, забыв о дисциплине, от изумления высунула языки.
Процесс омоложения не останавливался. Скрюченное тело выпрямилось, позвоночник хрустнул и вытянулся, будто распрямлялось молодое дерево после долгой зимы. Плечи разошлись, грудная клетка расширилась, руки и ноги налились плотными, рельефными мышцами, словно их лепил невидимый скульптор. Суставы перестали скрипеть, движения стали резкими, уверенными, полными скрытой энергии.
Казалось, само течение времени повернули вспять. За считанные мгновения из глубокого старика он превратился в сорокалетнего мужчину с волевым, жестким лицом и телом в расцвете сил.
— Ха! — расхохотался Диктатор. — С помощью инопланетной формулы и земной науки я обманул природу! Теперь она бессильна передо мной!
Но и это было не пределом. С каждой секундой изменения ускорялись. Черты лица смягчались, исчезла тяжесть прожитых лет, взгляд стал дерзким, почти юношеским. Фигура уменьшилась, потеряв избыточную массу, движения стали легкими и быстрыми. Перед учеными стоял уже двадцатилетний мужчина — свежий, полный сил, с гладкой кожей и уверенной осанкой. В этом возрасте тиран выглядел безупречно, почти красиво, словно природа решила пошутить, наградив чудовищную душу идеальной оболочкой.
Только вряд ли это понравилось бы его супруге — старой карге: скандал был бы неизбежен. Но сейчас Диктатору было не до этого.
— Вот видите! — торжествовал он.
В его воображении уже разворачивались восхитительные картины: объятия прекрасных молодых женщин, завистливые взгляды мировых лидеров, перед которыми он стоял бы гордо и уверенно, больше не стареющий, неуязвимый, вечный.
В этот момент Академик до конца осмыслил ситуацию и в отчаянии схватился за голову:
— Государь, мы ведь не установили, сколько требуется эликсира для вашего омоложения! Точнее — для достижения определенного возраста!
— Дозировка омоложения еще не рассчитана! — в ужасе прошептали ученые, переглядываясь побелевшими лицами.
Это понял и сам Диктатор. Его охватил ледяной страх: он с тревогой ощущал, как из юноши стремительно превращается в подростка. Голос стал ломким, движения — резкими и неуклюжими, плечи сузились, а черты лица приобрели дерзкую, но еще не сформировавшуюся угловатость. Он вдруг ясно осознал, что в таком виде его перестанут бояться: подчиненные увидят не вождя, а мальчишку, народ — не божество, а смешную пародию на власть. Само понятие страха, на котором держался режим, рассыпалось у него на глазах.
— Остановите! Быстрее! — завопил он тонким, почти истеричным голосом. — Можете требовать чего хотите, но прекратите процесс!
— Это невозможно… — простонали ученые.
На их глазах подросток сжался, уменьшился, и вот уже из детства тиран скатился в младенчество. Маленький ребенок, утонувший в огромном маршальском мундире, беспомощно барахтался на холодном мраморном полу. Он не мог говорить — только ревел пронзительным, противным голосом, размахивая ручками и ножками, словно протестуя против самой реальности. Знаки отличия и ордена сползали с него, как нелепый маскарад.
Стража окаменела. Никто не знал, кому теперь отдавать честь и что вообще делать с этой ситуацией. Ученым же оставалось лишь механически фиксировать происходящее, как на безумном эксперименте, вышедшем из-под контроля.
Грудной младенец продолжал уменьшаться. Его крики стихли, движения замедлились, тело сжалось, пока он не превратился во внутриутробный зародыш — существующий вне чрева матери, невозможный с точки зрения здравого смысла. При одном виде этого зрелища стражу стало выворачивать наизнанку: солдаты бросились вон из тронного зала, хватаясь за рты и животы.
— Семидесятилетний период в обратном процессе прошел за две минуты! — вскричал один из ученых, глянув на часы дрожащей рукой.
Но процесс не прекращался. Диктатор уже даже отдаленно не напоминал человека. Он стал бесформенным комочком плоти, лишенным очертаний, истории, имени — всего того, что когда-то делало его «великим».
— Не он обманул природу, а, похоже, она подшутила над ним, — хмыкнул Академик и подошел ближе. — Формула верна… но не для человека.
Надев очки, он присел, внимательно посмотрел на результат и покачал головой — то ли от научного изумления, то ли от мрачного восторга завершенного эксперимента.
На мраморном полу медленно высыхал сперматозоид.
(Сентябрь 1991 года, Ташкент)