Возвращение памяти

Старикан застал нас врасплох. Он ворвался в процедурную, куда меня отвёл Саша Лапшин — худощавый, чуть сутулый парень лет тридцати с вечно усталым лицом и умными, беспокойными глазами. В нём чувствовалась ташкентская школа: аккуратность в движениях, мягкая, почти восточная вежливость в интонациях и привычка сначала думать, а потом говорить. Он был выпускником Ташкентского медицинского института, из тех врачей, что искренне верят в науку и потому особенно тяжело переживают её границы. Саша хотел поговорить со мной тет-а-тет, но разговору не суждено было состояться.
Старик завизжал так противно и пронзительно, словно его уже положили на операционный стол и пообещали резать без наркоза:
— Доктор, почему вы убежали из своего кабинета? Я уже столько времени вас ищу! Нельзя так относиться к старому революционеру!
Увидев его, Саша побледнел, будто из него в один миг выпустили всю кровь, и тихо, обречённо застонал. В этом стоне было всё: усталость, отчаяние, страх и безнадёжное раздражение человека, загнанного в угол. Он схватился за переносицу, зажмурился, словно надеялся, что кошмар исчезнет сам собой, и прошептал дрожащим голосом:
— О боже, и здесь он нас нашёл! Наверное, этот несносный старикан и в аду отыщет… Когда же наступит покой?
И было ему от чего стонать. Старик Филичев Октябрь Иванович — сухой, жилистый, с жёлтым лицом, изборождённым глубокими морщинами, — носил свой возраст как боевой орден. Его седые, редкие волосы торчали во все стороны, глаза блестели подозрительным, почти фанатичным огнём, а костлявый палец, которым он любил тыкать в грудь собеседнику, дрожал от вечного возбуждения. Названный в честь великой революции, он действительно родился в тот самый период и считал это главным доказательством собственной исторической значимости.
Он пережил многое — по крайней мере, так утверждал сам, — но теперь, страдая тяжёлым склерозом, не мог вспомнить ни свою бурную молодость, ни зрелость. Зато отлично помнил, кем себя считал. Он был убеждён, что являлся активным творцом истории. Мания величия шла рука об руку с провалами памяти: он требовал от врача-геронтолога Саши вернуть ему воспоминания, потому что собирался написать мемуары для подрастающего поколения о своих «великих свершениях».
— Молодёжь должна учиться у нас, переживших бурные годы, как нужно строить жизнь! — орал он врачу, размахивая руками. — И ваша задача — вернуть мне память!
У Саши было стойкое подозрение, что вся деятельность Октября Ивановича происходила либо на грани, либо вообще шла вразрез с Уголовным кодексом, и что его мемуары вряд ли могли заинтересовать тинэйджеров и панков, отдающих предпочтение сексу и рок-музыке, а не сомнительным подвигам полувековой давности.
Носителя «месячного» имени не интересовало, возможно ли вообще то, о чём он просит, сколько это будет стоить и существует ли в науке подобный метод. Он не понимал — да и не хотел понимать, — что медицина пока бессильна перед подобными требованиями.
— Ты доктор, и точка! — таков был его окончательный вердикт.
Уже три месяца подряд он буквально терроризировал Сашу: подкарауливал его на работе, звонил домой по ночам, появлялся в самых неподходящих местах и даже на свиданиях с невестой Олей. Та в конце концов не выдержала и заявила, что не выйдет замуж за «врача-психа», пока у него в «друзьях» числятся подобные старики-разбойники — или, как сам Саша с горькой иронией говорил, геронтоманы.
Чтобы избавиться от Филичева, Саша перечитал все учебники по геронтологии и неврологии, изучил горы зарубежных материалов о памяти, гипнозе, нейромедиаторах, нейропластичности, экспериментальных препаратах и даже полузапрещённых методах стимуляции мозга. Он нырял в темы травматической амнезии, возрастной деменции, фармакологии и психоанализа, но ничего путного для Октября Ивановича так и не обнаружил.
Отчаявшись, Саша пошёл на последний шаг — начал собственные исследования. Втайне от коллег, ночами, на собственный страх и риск. Ему удалось создать таблетки, которые, по его мнению, могли восстановить память. Я видел формулу: длинную, запутанную, исписанную мелким почерком, с цепочками символов и стрелок. Она почему-то напомнила мне бесконечный железнодорожный состав — вагон за вагоном, сцепленные в невообразимо длинную цепь, уходящую куда-то за горизонт.
— Я думаю, что эти таблетки могут помочь, — как-то прошептал мне Саша, показывая их в своём кабинете. Теперь тот больше походил на фармацевтическую лабораторию: колбы с мутными растворами, стопки конспектов, запах спирта и химикатов, коробки с реактивами и горящий до ночи настольный светильник, под которым он, не разгибаясь, работал.
— Ты думаешь или уверен? — спросил я, подозрительно разглядывая таблетки. Честно говоря, мне не верилось.
В ответ мой друг только развёл руками:
— М-мм… трудно сказать, ведь я ещё не экспериментировал…
— Так на этом старикане и попробуй, — предложил я.
Саша испуганно взглянул на меня, будто я предложил ему преступление века:
— Да ты что! За это посадить могут!
Но проблему решил сам Филичев. Не обращая на меня никакого внимания, он двинулся прямо на Сашу, загоняя его в угол, словно опытный боец.
— Доктор, сколько вы будете мне морочить голову! — орал он так, что стены дрожали. Все медсёстры мгновенно разбежались, как мыши от кота. Они хорошо знали Октября Ивановича и потому старались избегать с ним встреч: кто прятался в соседних кабинетах, кто делал вид, что срочно занят, а кто просто исчезал из коридора, лишь бы не попасть под его оглушительный, революционный гнев.
— Но я ничем не могу помочь вам! — икая, отвечал мой друг. В этот момент он всем существом хотел очутиться где-нибудь очень далеко, желательно за пределами земной гравитации, хотя бы и на Луне, где не было бы ни стариков-революционеров, ни медицинских протоколов, ни уголовных статей.
Но старикана было трудно остановить. Он резко шагнул вперёд и с неожиданной для своего возраста силой прижал Сашу к холодной кафельной стене. Тот вжался в неё спиной, как бабочка под стеклом: грудь сдавило, дыхание сбилось, воздух выходил короткими, свистящими толчками, а лицо стремительно наливалось сероватой бледностью. Костлявые руки Филичева упирались ему в плечи, и казалось невероятным, что в этом сухом теле ещё сохранилась такая цепкая, почти звериная хватка.
— Как ничем? — взвизгнул старик. — Выпишите мне таблетки, порошки, вакцину!
Саша застонал — длинно, жалобно, будто в нём что-то надломилось:
— Никаких таблеток нет… кроме тех, что я сам создал, — и он, обречённо вздохнув, достал из кармана пузырёк.
Филичев оказался на удивление юрким. Его рука мелькнула в воздухе, как у фокусника, и прежде чем Саша успел моргнуть, пузырёк уже исчез из его пальцев. А когда Саша открыл рот, чтобы возмутиться или хотя бы закричать, было поздно: старик откинул голову и с хрустом, почти с наслаждением, начал глотать таблетки одну за другой, не запивая, словно семечки. Он чавкал, давился, кашлял, но не останавливался, пока не слопал все двадцать штук до последней. Пустой пузырёк он встряхнул, убедился, что тот безнадёжно пуст, и только тогда довольно крякнул.
— Вот так-то, доктора! — хмыкнул Октябрь Иванович и, даже не посмотрев в нашу сторону, гордо вышел из кабинета, оставив за собой запах старых лекарств и надвигающейся катастрофы.
Саша так и остался стоять с открытым ртом. Глаза его наполнились густым, вязким туманом, словно внутри черепа внезапно запустили паровую котельную. Он не моргал, не дышал и не реагировал на происходящее. У меня сложилось стойкое впечатление, что моего друга хватил столбняк: ещё немного — и его можно было бы использовать в качестве наглядного пособия по теме «острая врачебная катастрофа».
— Эй, с тобой всё в порядке? — тронул я его за рукав.
— Десять лет строгого режима… — едва слышно прошептал он. — Статья Уголовного кодекса Узбекистана…
— Да будет тебе, ведь ничего же не случилось, — попытался успокоить я его, хотя, честно говоря, сам сомневался в благополучном исходе: азов фармакологии я не знал, а интуиция подсказывала, что беда только начинается.
И она действительно оказалась ужасной. Уже на следующий день Сашу вызвали на дом к больному. Взглянув на фамилию и адрес пациента, он побледнел, помолчал и сразу попросил меня сопровождать его. Судя по всему, ему отчаянно требовалась моральная поддержка — или хотя бы свидетель.
В Ташкенте стояла прекрасная погода: яркое солнце заливало улицы, воздух был тёплым, прозрачным, пах пылью, акациями и чем-то сладковато-южным. Люди улыбались, город жил своей размеренной жизнью, но моему другу было холодно. Он кутался в пиджак, ёжился и шёл так, будто вокруг была не весна, а сырой ноябрь.
Филичев жил в старинном здании, построенном, судя по всему, ещё до революции. Дом был мрачный, с облупившейся лепниной, высокими потолками и тяжёлыми дверями, которые помнили и царских чиновников, и комиссаров, и, вероятно, не один донос. Подъезд пах старостью, сыростью и какой-то затхлой историей.
Дверь нам открыла его внучка — двадцатилетняя девушка Катя. Вид у неё был такой, словно по ней только что пронёсся ураган. Волосы стояли дыбом, глаза сверкали, как у дикой кошки, загнанной в угол, а одежда напоминала поле брани: вся в дырах, пятнах сажи, кое-где обугленная и, что особенно настораживало, в нескольких местах ещё тлела. От неё шёл слабый запах гари и озона. «По-моему, её подержали в ядерном реакторе», — почему-то возникла у меня эта дикая, но на удивление уместная мысль.
— Там что-то странное творится, — прошептала она, указывая дрожащим пальцем на дверь. Из соседней комнаты раздавались крики, мало напоминающие человеческие: резкие, гортанные, срывающиеся на визг и рычание, словно там одновременно спорили дикий зверь, сумасшедший и паровой котёл на пределе давления.
— Сиди здесь, — сказал Саша Кате, и мы с ним вдвоём влетели в комнату.
— О боже! — выдохнул я, увидев странную обезьяну, одетую в пижаму. Это было существо с длинными, непропорционально гибкими руками, покрытыми тёмной шерстью, с перекошенной мордой и бешено сверкающими глазами. Пижама на нём болталась клочьями, пуговицы разлетелись, а штанины путались в ногах. Обезьяна носилась по комнате как угорелая, визжа, подпрыгивая, сшибая стулья, опрокидывая тумбочки и разбрасывая по полу книги и посуду.
— Кто это?
— Это Филичев! — воскликнул мой бедный друг, схватившись за голову. Видимо, та у него так закружилась, что он и сам начал медленно поворачиваться вокруг своей оси, словно не мог поверить в реальность происходящего.
— Филичев? — поразился я, ничего не понимая.
— Боюсь, что да, — прошептал Саша. — Именно этого я и опасался…
— Чего именно? — спросил я, с тревогой глядя, как обезьяна внезапно замерла и уставилась на моего друга. В её взгляде было что-то пугающе знакомое: злобная настойчивость и презрительная уверенность. По глазам было ясно — это именно вредный старикан. Зарычав, Филичев кинулся на нас.
Меня он сшиб одним ударом так, что я, перелетев через стол, головой ткнулся в сервант. В глазах вспыхнули звёзды, в ушах зазвенело, а мир на секунду превратился в калейдоскоп осколков, фарфора и боли. И почему-то именно в этот момент я вспомнил давно забытый итальянский фильм «Всё небо в звёздах», словно мозг, спасаясь, вытащил из памяти первое попавшееся воспоминание.
Саша пытался увернуться, но обезьяна оказалась куда более юркой. Она одним прыжком запрыгнула ему на спину, обхватила лапами голову и стала вертеть её в разные стороны, словно пыталась открутить. Саша завопил благим матом — высоким, отчаянным криком человека, внезапно усомнившегося в прочности собственного позвоночника.
Не знаю, чем бы закончилась эта история, если бы я не перестал прокручивать перед глазами кадры итальянской ленты и не взялся за спасение души и тела своего друга. Собрав остатки самообладания, я бросился вперёд, ухватил обезьяну за запястья, с трудом разжал её цепкие пальцы и, матерясь сквозь зубы, соскрёб её со спины Саши. Тот вскочил, огляделся и, схватив валявшуюся на полу бельевую верёвку, принялся связывать буйного и чудом изменившегося современника революции. Он действовал быстро, почти профессионально, словно связывал не примата, а особенно опасного пациента.
Через пять минут обезьяна была крепко привязана к креслу, хрипло рычала и дёргалась, а мы, тяжело дыша и отдуваясь, стояли над ней.
— Теперь объясняй! — потребовал я.
Саша вздохнул, устало провёл рукой по лицу и произнёс:
— Ты знаешь закон биологии: онтогенез есть краткое повторение филогенеза? То есть любой живой организм в своём развитии повторяет форму и содержание предыдущих видов. Например, если сравнить эмбрионы человека, птицы или собаки, то они похожи друг на друга, и только в процессе дальнейшего развития проявляются различия. Это говорит о том, что предок у нас общий. Поэтому в наших генах хранится информация о предыдущих формах жизни — о неандертальцах, далее о парапитеках, дриопитеках и других родственниках человека. Правда, что было до человека, мне самому неизвестно.
— Ты хочешь сказать, что возвратил не память, а разбудил спящую в Филичеве генетическую информацию? — изумился я. — И эта обезьяна — трансформированный соратник Ленина?
— Да. Ведь человек произошёл от приматов. А Филичёв — точно от обезьяны!
Я, бледнея, спросил:
— И он останется таким?
— Не знаю. Ведь он слопал двадцать таблеток, а они были высоко концентрированными. Кто знает, каким ещё дальше станет Октябрь Иванович…
В этот момент в комнату рвалась Катя, но мы уговорили её не заходить — ради собственной безопасности.
— Спокойней вам будет, если оставаться здесь, — уговаривали мы девушку, стараясь говорить как можно мягче и убедительнее.
Кое-как успокоив внучку Филичева и пообещав ей помочь, мы покинули квартиру. На следующий день Саша и я пришли проведать «пациента». Катя теперь напоминала атомный взрыв: волосы у неё торчали во все стороны, словно после прямого попадания молнии, глаза были красные и безумные от бессонной ночи, а одежда висела на ней клочьями, покрытая пятнами неизвестного происхождения. От девушки исходила такая усталость и паника, будто она в одиночку сдерживала конец света. Она что-то промычала нам, бессвязно махнув рукой в сторону двери, и мы туда устремились, уже предчувствуя плохие новости.
Они оказались действительно нерадужными. У Саши безвольно повисли руки, а у меня глаза вылезли из очков, когда мы узрели не обезьяну, а небольшого динозаврика. Что это за порода — мне было неизвестно: может, аллозавр, а может, тираннозавр в миниатюре, — однако я тут же сделал логичный и оттого особенно пугающий вывод, что древние пресмыкающиеся тоже, по всей видимости, являлись предками людей.
Динозавр заревел так, что задрожали стёкла, и защёлкал зубами, демонстрируя острые, как иглы, клыки. Верёвки, которыми мы вчера связали Филичева, натянулись до предела и начали лопаться одна за другой с сухим, пугающим треском, не выдерживая натиска мощных, перекатывающихся под чешуёй мускулов ящера. Кресло под ним жалобно скрипело, а половицы угрожающе прогибались.
— Он нас сожрёт! — в испуге заорал я и попятился назад.
Саша, не сводя обезумевших глаз с новоявленного Филичева, последовал за мной. Страх придал нашим ногам невероятную скорость: мы двигались почти синхронно, спотыкаясь, цепляясь друг за друга, но не останавливаясь ни на секунду.
Мы выскочили из комнаты и на ходу крикнули Кате, что придём с инструментами и лекарствами завтра. Катя, однако, уже лежала в обмороке, распластавшись на полу, словно жертва стихийного бедствия.
— Ты должен остановить процесс, — схватив товарища за грудки, сказал я, когда мы оказались на улице. — Синтезируй таблетки, которые возвращают первоначальный вид!
Моросил тёплый дождь, но казалось, что мой друг плакал: капли стекали по его лицу, смешиваясь с потом, плечи дрожали, а взгляд был пустым и потерянным.
Саша резко отпихнул меня:
— Ты с ума сошёл! Откуда мне было знать о таких последствиях! Я несколько месяцев создавал этот препарат, а ты хочешь, чтобы за один-два дня я изобрёл новый? Да я даже не понимаю, каким образом он подействовал на генетическую информацию старика! Здесь нужны десятилетия исследований!
— Всё равно нужно что-то делать!
— Ладно, — после паузы процедил он. — Завтра возьмём ружьё, снотворное и попробуем усыпить динозавра. Потом где-нибудь — а скорее всего у тебя на даче — создадим лабораторию, где я синтезирую что-нибудь подходящее…
— Уговорил, — буркнул я. — Тогда завтра встречаемся у Филичева.
Но и на следующий день нас ожидал сюрприз. Катя уже представляла собой образ вселенской катастрофы: лицо серое, взгляд стеклянный, волосы спутаны в один сплошной колтун, одежда окончательно утратила первоначальный смысл и напоминала лохмотья после апокалипсиса. Мы молча прошли мимо неё и вошли в комнату.
Саша держал наготове охотничье ружьё, взятое напрокат у друзей из клуба любителей животных, и с каждым шагом всё крепче сжимал его, словно именно от этого зависела судьба человечества.
Только вместо динозавра по полу ползал гигантский червяк. Он был не менее двух метров длиной, толстый, сегментированный, с влажной, полупрозрачной кожей, сквозь которую угадывались пульсирующие внутренности. По бокам у него подрагивали тонкие усики, а всё тело лениво, но неотвратимо извивалось, оставляя за собой жирный, блестящий след. От него исходил удушливый, сладковато-гнилостный запах сырой земли и разложения, от которого моментально начинало першить в горле. Филичев, вернее то, что теперь им было, совершал круговые движения вокруг стола, словно выбирая жертву. Видимо, он был голоден, ибо разбитый горшок с геранью его явно не удовлетворил, и герой революции уверенно устремился к нам.
Мы мгновенно поняли, чем это грозит, и с треском захлопнули дверь.
— Что это за животное? — прошептал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Хрен его знает, — пожал плечами Саша. — Это объект изучения биологов и палеонтологов… или, в крайнем случае, ветеринаров, а не медицины.
Меня трясло от самой мысли о том, что в прошлом нашей генеалогии могли быть такие формы жизни. Неужели червяки? Или, того хуже, амёбы?
— Что будем делать?
— То, что задумали… Отойди.
Он приготовил ружьё и резко отворил дверь. Глухо прозвучали два выстрела — короткие, тупые хлопки, словно кто-то ударил по мокрой тряпке. В воздухе повис слабый запах пороха. Но эффекта, судя по последующим минутам, они не дали. Снотворное, наоборот, подействовало странно: червяк дёрнулся, ускорился и, взвившись всем телом, перешёл в атаку. Филичев ринулся на нас, и дверь не выдержала — лопнула под его массой и силой удара, разлетевшись щепками.
Катя, увидев своего деда в новом, окончательно чудовищном облике, истошно завизжала и снова рухнула на пол без чувств. Саша среагировал молниеносно: он схватил со стола чайник с кипятком и выплеснул его на червяка. Горячая вода заставила Филичева отпрянуть, но его студенистое тело ещё долго судорожно дёргалось, разбрызгивая во все стороны вязкую, мутную слизь, которая липла к полу, мебели и стенам.
Пользуясь моментом, мы набросили на червяка тряпки, одеяла и туго связали его верёвками. Ошпаренный Филичев — или то, что от него осталось, — уже не мог оказать серьёзного сопротивления, однако злобно скрежетал и извивался, выражая явное недовольство своим положением.
— Готово, — сказал Саша, тяжело дыша, когда «враг» был окончательно повержен.
Через полчаса я подогнал машину. Мы, соблюдая все мыслимые меры предосторожности, кое-как спустили червяка с балкона, обмотав его плёнкой и одеялами, и уместили в багажник. Машина подозрительно просела, а из-под крышки тянуло знакомым, мерзким запахом.
Ещё через полчаса «Жигуль» весело катил по просёлочной дороге в сторону моей дачи. Именно там была наспех сооружена полевая исследовательская лаборатория.
Каково же было наше удивление, когда утром, проснувшись, мы не обнаружили червяка. Вместо него в ванне плавала полупрозрачная медуза величиной с зонтик. Её тело мягко пульсировало, переливаясь перламутром, а длинные, тонкие щупальца лениво колыхались в воде, словно жили собственной, древней жизнью.
— Эге, — задумчиво заметил Саша, — это, наверное, организм архейского периода… начало зарождения жизни на Земле…
Он помолчал и мрачно добавил:
— Ну нет, старикана нужно возвращать. А то мне припишут вивисекцию… или ещё хуже — фактическое убийство личности.
В течение трёх суток Саша работал как сумасшедший. Как потом я красочно описывал эту ситуацию знакомым: от чрезмерных усилий у него буквально из ушей сыпались искры, а из глаз вился тонкий дымок — именно эти слова неизменно вызывали восхищение у слушателей и уважительный свист. Он не спал, почти не ел, бормотал формулы, чертил схемы и ругался на всех языках, которые знал, а знал он, как выяснилось, немало.
За это время Филичев менялся с пугающей регулярностью. То он превращался в ленточного червя — плоского, бесконечного, с сегментами, будто нарочно пронумерованными природой. То сворачивался в тугую живую спираль, похожую на пружину, которая подрагивала и норовила распрямиться. То становился чем-то совсем уж непонятным — микроскопической, но агрессивной инфузорией, которая, увеличившись до размеров тазика, плавала в стеклянном сосуде и подозрительно реагировала на любое движение. Казалось, вся эволюция Земли решила прокрутиться перед нами в ускоренном режиме, выбрав Филичева в качестве экрана.
Только на четвёртые сутки Саша, осунувшийся, с красными глазами и дрожащими руками, объявил, что препарат готов. По его замыслу, именно он должен был возвратить Филичеву прежнее, человеческое состояние. Не теряя времени, он тут же пустил его в ход. Обычным шприцем, с видом хирурга, совершающего судьбоносную операцию, Саша ввёл мутноватую жидкость в амёбу размером с кулак. Та дёрнулась, вспенилась, на мгновение стала похожа на кипящее желе и замерла.
— Александр Сергеевич, к вам пришёл ваш любимый пациент, — сказала дежурная медсестра, высунув голову из дверного проёма. Это была сухонькая женщина с вечным блокнотом в руках и таким выражением лица, будто она давно перестала чему-либо удивляться.
В этот момент я находился рядом с другом и заметил, как его лицо мгновенно побелело, словно лабораторный халат. Ответить он не успел.
В кабинет влетел Филичев. Он ничем не отличался от прежнего — всё тот же сухощавый старик с горящими глазами и командным голосом. Правда, уши почему-то не восстановились до конца, а одна анатомическая особенность его организма приобрела размеры, явно не предусмотренные природой для столь почтенного возраста.
— Доктор! — с порога завопил Октябрь Иванович. — Когда вы возвратите мне память?! Дети должны знать про коммунизм!
Саша, не выдержав напряжения последних дней, издал слабый стон и рухнул в обморок прямо между столом и центрифугой. На этот раз очередь принимать таблетки была уже его — исключительно успокоительные.
А Филичев, как ни в чём не бывало, уселся на стул, закинул ногу на ногу и принялся терпеливо ждать, когда доктор придёт в себя, чтобы продолжить свою великую борьбу за историческую справедливость.
(Сентябрь 1995 года, Ташкент)