Маршрутка

 Мне никогда не верилось, что придет день окончания этой истории, т. е. разумом я понимала, что финал неминуем, но как оно будет, представить не решалась. И я все-таки не готова…И я думаю, может, просто люди разучились любить? Нас так наказало стечение обстоятельств или это какой-то природный закон: миллионы неправильных смертей, аморальных действий согнут какую-то шестеренку в этом механизме, и человек разучится или разучился…уже Нет, наша с ним, старая, как мир, игра – не показатель: мы с самого начала не любили, так, расстраивали положительную энергетику друг друга. Но я понимаю и себя сегодняшнюю, глотающую слезы боли в переполненной маршрутке: «Да, может, и не любовь, но что есть твое равнодушие? Я под это, вроде как, не подписывалась. Вот и настигло меня мое наказание: я теперь не нужна тебе так же, как и все другие ни минуты. Можно ли умереть больше, чем в миг осознания этого?» Мне шлют сообщения другие, свободные, готовые осчастливить хоть сейчас потомством и благообразной совместной жизнью, а я отмахиваюсь, брезгливо сбрасываю sms, ненавидя их и себя за эту пошлость, которую, правда, источаю я. И я думаю, сколько раз я описывала свое сегодняшнее состояние в дневнике, на салфетках кофеен и каждый раз это и одинаково и по-разному.
Еду, старательно пряча глаза в книгу от чужих внимательных и оценивающих глаз, хотя это прогрессирующая паранойя развивается, увеличивается и вылезает наружу. Кому я нужна? С красными глазами, наушниками в ушах и лебединой песнью в сознании. Хочу ли я умереть? Объективно, при забвении дурацких моментов, связанных с редкими приятностями, которые мы получаем от жизни, я готова с ней расстаться. Я еду и думаю – хоть бы все разнесло, ну правда, маршрутки часто «бах» и все, хотя каждый раз, когда меня посещает данное желание, я начинаю размышлять о тех, кто едет рядом со мной: а какова их жизнь? Я часто езжу на маршрутках теперь, когда поменяла работу и сбежала от центра города в рабочий квартал или район. Зачем сбежала непонятно, но это огромный заводской район - самый крупный и процветающий в нашем регионе, так что, объективно, был в этом глубокий смысл. Район разросся, вот уже триста лет здесь живут не только семьи работающих на заводе, но и просто жители, вынужденные искать работу в большом городе. Поэтому, как Вы понимаете: туда со мной едут большие оригиналы или отверженные и, обратно, все то же самое. Часто я оказываюсь в одном пространстве с очень толстым парнем, он прямо, как тот, которого наказали за чревоугодие в фильме Финчера «Семь». Ну, разве, ему нравится жить? Наблюдаю за ним из-подтишка: он пристроился так, чтобы его большие ноги не задевали окружающих, развернулся и поставил ноги параллельно дверям. Кто часто ездит – понимает, на что он себя обрек. Люди выходят-заходят, соприкасаются с ним, а он боится и старается ужаться на очень тесном для него сидении. По-моему, он себя не любит, он так сжимается и горбится, но в каком же его жесте почерпнуть уверенность, что он готов пойти со мной до конца. Смотрю дальше. В маршрутке четырнадцать мест плюс два-три рядом с водителем. Сейчас нас семнадцать, все места заняты, ну что ж спутники покатаемся. Я где-то читала, что, если сконцентрировать желание, то оно обязательно сбудется, а той боли и обиды и даже злобы, которая наполняет меня хватит на семнадцать маршруток, поэтому надо сдернуть маски. Сидит, обнимает свой портфель типичный служащий, ну такие серо-зеленые синтетический брюки, светло-желтая, как раньше у «гаишников» по праздничным дням рубашка, непонятного цвета сандалии, которые так и замерли на ступени развития легкой промышленности конца 60-х годов. Портфель видал виды и поскучнее, чем мои сегодняшние смертники, подписанные в последний путь неразберихами моей жизни. Цвет волос служки с портфелем напоминает пыль в самых грязных углах старых заводских кабинетов, усы его растут грустно и просто так, хотя, может, он просто сам устал от себя такого. Телефон у него, наверное, «Siemens», такой самый простой, чтобы же звонить. У него, конечно же, есть жена, такая же пыльная и серая, и дети. Мальчик, обязательно, мальчик, большой мальчик, который носит очки, нехорошо пахнет и заботится о своем «Pentium» больше, чем о постельном белье. О постельном белье заботится мама, грустно засовывая и вытаскивая его из стиральной машинки «Indesit», купленной в кредит. И еще у них есть кошка, стопроцентно, такая серо-черная, и она маму чертовски умиляет. Пока я его рассматривала, «портфель» смотрел на проносящийся в окне шоссейный пейзаж, т. е. на машины, никак не реагируя на подрезки, вывороты руля, разные шоферские безумия на автостраде. День серый, он – серый, я – серая, точнее, оранжевая, если по одежде, но я очень серая в душе, как монах-франсиканец, мужик, давай руку и закончим карусель.
Рядом девочка сидит и в окошко не глядит, не глядит по сторонам, а читает модный хлам. Ей 14-18, может, меньше, ведь все они такие акселераты, не чета нам. Интересно, милая, зачем тебе «Cosmopolitan», если это не твой уровень. Что ты там хочешь почерпнуть в твоем возрасте: истории как управлять партнером, как лучше потратить его деньги или мамы, или достоверно, из первых рук, узнать, как все-таки сделать это и сколько процентов это уже сделали. Журнал воспитает в тебе стандарт прогулок: кофе здесь, суши там, косметика здесь, одежда только в домике с таким названием, но самое страшное, что все что там описано, тебе никогда не будет доступно в полной мере. Почему? Да потому что все это перевод западного издания на российский стандарт с небольшим добавлением местного колорита, синтетика и пафос. Что странно: люди, которые в нем работают, еще читали, чувствовали и осознавали, те же, кого они воспитают в итоге всего этого будут лишены. И все эти тусы, бийенале, клубы – не более, чем сегодняшний фетиш, только сегодняшний. Совесть моя, какая же я злая, когда я такой стала? Я не злая, мне просто так бесперспективно, хоть, выходи. Да и не потому, просто журнал – пошлый и глупенький, а вот и еще один минус воспитания, ей мама звонит – ну что?
- Ну сделала
- Ну нет
- Не знаю
- Сама звони
Зачем заводить себе мобильный телефон, если хамить с него родной маме, а, может, не родной? Ну вот, никакой природной трагедии. Это лишь кажется, что я уделяю естественному отбору так много размышлений, доли секунды хватает, чтобы горечь впечатления от иного персонажа пронзила мое сердце. Как правило, кто-то из окружающих оказывается беспричинно мил, но сегодня группа подобралась на редкость «удачная» для оглашения внутри себя мысли о локальном конце света. Редко так получается, чтобы все ехали и молчали. Могут болтать две подружки с работы, парни, которые едут оттянуться в город, болтают, сально шутят, а мы все молчим. Оно понятно, серо надвигается гроза. Даже старичок со своей старушкой помалкивают.
Старичок посматривает на меня с любопытством, я сижу напротив них. Он совсем белый, с палочкой, в синем пиджаке, поверх серых брюк. Ситуация аккурат «наши в город собрались», советская действительность. Я ему понравилась, ясно, почему, кто еще «Исповедь» Руссо в маршрутке читать будет. Я читаю везде, только сейчас глаза болят. Ну что их ждет, вяло прикидываю в уме. Денег мало, видела, как они 56 рублей за двоих заплатили. Надо сказать, что я их сама в свою маршрутку и подсадила, а то они даже дверь не могли открыть. Дед стоял, тянул за ручку, а она ни в какую, там же принцип-то иной, чем в автомобиле. Мило выглядело его мужественное поведение, которое смазала старушка, бережно достав из какой-то тряпочки денежку и дав ему для оплаты. Кто б мог подумать, деньги в платочке в 2006 году, в г. Санкт-Петербург – одном из самых дорогих городов мира, как сообщил Яндекс неделю назад. Старушка забавная такая, потому что манеры у нее такой гиперкоммуникабельной, но притихшей. Родные мои, ну, пожалуйста, сил нет выносить этот мир.
Кстати, что приятно, водителя маршрутки даже уговаривать не буду. Как странно, но милых водителей мне попадалось раз и более-менее ничего еще пару раз. Что примечательно, этими выдающимися были представители лимиты, выходцы из Армении и Дагестана. А о качестве поведения на дороге – не мне судить, ведь, я – то живая. Представители класса водители маршруток земли русской – люди достойные сегодняшней прогулки. Интересно, замечает ли кто, а, точнее, в восторге ли кто от образцов их юмора. У сегодняшнего подвида для открывающих дверь изнутри написано : «Толкнуть попой». Правда, мило?
Заодно, предлагаю разобрать: могут ли быть такими милыми, как я девушки, садящиеся рядом с водителем при наличии свободных мест в салоне. Хотя моя сестра говорит, что там лучше сидеть, если укачивает, но не может же полстраны укачивать. По-моему, садясь рядом с водителем, человек автоматически разрушает барьер и становиться ближе к «водиле», т. е. участником его дня и собеседником. А что может быть важнее, чем близость с водителем? Они обречены, хоть и видны лишь затылки.
Ситуация все напряженнее и напряженнее, вот показался пост ГАИ с неизменно-величавыми представителями власти. Маршрутки их не интересуют, несмотря на предстоящий саммит и опасность проникновения в город злоумышленников, именно, на такой маршрутке. Что, может быть, увлекательнее маршруточного «трипа». Они (микроавтобусы «мерседессы», «газели» и еще какие-то) заполонили всю страну, и я уверена, что расстояние от любого населенного пункта до Санкт-Петербурга можно преодолеть не только на электричках, но и на маршрутках. От поселков к годкам, садясь и выходя, ты никогда для людей, которые едут рядом с тобой, не выйдешь за рамки так знакомой им географии. Современный Чичиков, наверное, тоже бы предпочел маршрутку бричке. Много душ и деталей, разговоров, составляющих сущность российского бытия.
 Мои души окружили меня, молчание становится не выносимым, так хочется разорвать его и крикнуть: «Ребята, люди, Вы даже не представляете, что я умоляю судьбу о смерти для всех нас. Вы смогли бы мне это простить, простить то, что мне просто так плохо?»
- Остановите перед светофором, пожалуйста, - слышу я голос за спиной. Голос мужской и вежливый, какая-то пятничная аномалия. «Ну, выходи, тебе крупно повезло»
Как хорошо, что голос прорезал тишину. Вж-Вж-Вж прогремел в сумке мобильный. Не хочу читать, все то же самое. 2-3 корявых слова о том, что ты меня любишь, но я уже не верю, просто не хочу. «Еду встречаться. Я люблю тебя. И очень боюсь потерять. И быть скучным. А привыкнуть не боюсь» Бла-бла…
- Остановите перед железнодорожным мостом, - потребовала проснувшаяся во мне Анна Каренина. Езжайте дальше, товарищи, в конце-концов это не Ваша вина, что Вы со мной сегодня. Да, и соучастники из Вас неважнецкие, еще неизвестно, что для Вас лучше.
 Выхожу на пустынную шоссейную точку. Мост надо мной. Поезда не гремят. Так непонятно: ты вроде и в густонаселенном городе, а, вроде, и в самом пустынном месте цивилизации. Камень, пыль, трава, поднимаюсь выше: гравий и рельсы со шпалами. Бреду, не понимая, в какой стороне дом, а в какой неведомые дали. Мыслей в голове нет, музыка надоела, с ненавистью выдергиваю наушники из ушей. Совесть, я ведь не подросток и до переходного возраста как до подгузников. Почему же я так и не научилась быть самой сильной. О, собака…
- Дворняга, дворняга, какая бедолага. Хотела бы я знать, ты мне хвостом виляешь или зубы скалишь. - Собака тревожно вглядывается мне в глаза, наверное, хочет кушать. Я присела на корточки между двумя рельсами, солнце отблескивало от шпал, пригревая мне спину и слепя глаза, ветер пылил в лицо, поскрипывал песок на зубах.
- Эй, ты собака, дай мне лапу. Что ты и что ты видела? Жаль не расскажешь. Хорошая собачка, - я так часто разговариваю вслух, что, боюсь, не могу этого уже контролировать, может, это и не страшно, но не хотелось бы на каком-нибудь совещании очнутся от осознания того, что несешь свои мысли людям. Какая одинокая и грязная собака, кокой апокалипсический пейзаж, хотя, наверное, это всего лишь влияние настроения. «А я тут все расстраиваюсь и сокрушаюсь, - ты знаешь, что это такое, собака?», заглядываю ей в глаза. Люблю глаза собачьи и человечьи и не люблю кошачьи. Они какие-то однокорридорные, а эти как тоннель пространственный. Летишь с высоты сквозь сегодня и времена и все так мелко.
 «Вот пафоса – то в голове. Интересно, то что производит эти мысли, может помолчать?
Чтобы там ни было, а рельсы в какую-то из сторон приведет, либо к первой от города станции, либо к конечной. Странное отупение вдруг пришло и понимание, что не хочется, чтоб это кончалось. Жизнь ли это или существование, но самоуничтожаться сегодня уже не придется. В конце-концов боль – это жизнь. Я достала телефон и вызвала:
- Мам, привет. Нет, я оттуда уже ушла. Ну я тут пешком немного. Через час приеду. Да, на маршрутке, меня сегодня не везли. Кушать буду».
До дома я добралась примерно через час и была встречена диким криком:
- Маша, почему у тебя телефон не отвечает, как ты можешь?
- Я же в метро была, как могла ответить, а что? Чего купить надо было?
- Да нет, на Московском шоссе маршрутка разбилась: 14 погибших, 2 в реанимации.
Я редко падаю в обморок, точнее никогда не падаю. Вот и сейчас, просто непонятная слабость подкосила мои коленки, и я завыла. «Как я могла? Что дало мне право даже подумать на минуту об этом?» Лица спутников пронеслись перед моими глазами: девочка, толстяк, старички, водитель…
- Машенька, ты что так сильно испугалась? Ну папа отвезет тебя завтра на работу, не переживай, хорошо, что тебя там не было…
Я смотрела сквозь слезы на морды резных львов на вешалке в прихожей и соображала – рассказать или нет о моих мыслях или последующий скандал на тему, как я не умею устраивать свою жизнь, неминуем. И у всех четкие ориентиры на семейные ценности, а я сижу до вечера на бесперспективной работе и трачу, трачу, трачу…Нет, этого я не вынесу.
 - Да, нет, мамочка, это я от неожиданности, - правильно модулируя интонации, сказала я. Я спать пойду, а покушаю утром у меня что-то живот болит, только ты не переживай. А на работу поеду на большом автобусе, честно. И позвоню утром.
Я проползла в свою комнату, скинула вещи, натянула футболку и завалилась под одеяло. Нет, я не думала о мере ответственности или о «бойтесь Ваших желаний, ибо они сбываются». Я, конечно, не хотела смерти для этих людей, просто со своими дурацкими пробными мыслями в голове я зашла далеко. Хотя, может, это была и не моя маршрутка? Да, нет, чья ж еще. Таких совпадений не бывает. Как жаль, что тебя нет рядом, как жаль, что я опять на тебя обижена, некому рассказать и никто не оправдает. Правда, остается выход. Я достаю из-под подушки тетрадь:
«Так хочется поговорить и сказать: «Я люблю тебя, Сашка» Мне очень одиноко, и я хочу, чтобы ты догадался и хочу, чтоб никогда этого не понял. Много передумала сегодня: в частности, что, если ты хочешь убедить меня, что я люблю иллюзию, преувеличивая твои достоинства, то не противно ли тебе от самого себя, что ты используешь мою любовь, даже не имея к ней отношения, или все-таки веришь, что в тебе живет эта масса хорошего? Люблю тебя. Спок нок.»
Теперь, наверное, усну, если отключу телефоны. И засыпаю.
Утром было, как после двух дней бессонных гулянок, тяжело и я проспала. Оставался, конечно, только один выход маршрутка, оставалось только одно состояние – чувство вины. В ушах – Дебюсси, в голове кавардак, я сижу и жду, когда сядут рядом спутники, готовые разделить со мной дорогу по Московскому шоссе. Я делаю музыку громче, заслышав, как сквозь музыку пробивается ко мне в мозг обрывок разговора двух подруг: «…а вчера…тоже 296…слышала».
«Слышала, слышала, - надеюсь, что я не бурчу себе под нос, - «только не 296, а 292» Солнце пробивается сквозь облака, наверное, и дождя не будет, правильно, что проигнорировала зонтик. Музыка громче и громче, я за ней, как жаль, что не знаю, какой инструмент вступил, но я как будто вынуждена остановиться перед поворотом и ждать и такое влажное чувство беспокойства, с приходом которого немеет затылок Кто-то толкает меня в бок, я натренированным жестом выдергиваю наушник из правого уха и преданно смотрю в глаза толкающему.
- Дверь открыть старичку помогите, а то у меня сумки, - говорит серьезная дама с волосами в пучок.
Я наклоняюсь и в огромное окно наблюдаю, как мой вчерашний дедушка, подпрыгивая и выполняя непонятные манипуляции пытается открыть дверь.
«292!», - думаю я, - «292!» И с победным грохотом, в такт последним ударам непонятного инструмента в сонате захлопываю дверь за утренним спутником.