Сладкая пыль моей Родины

                Где-то есть город тихий как сон,
                Пылью тягучей по грудь занесён.
                В медленной речке вода как стекло.
                Где-то есть город, в котором тепло...
                Р. Рождественский
      
      
       Это слова из песенки славной, известной народу давно. А если есть город, тогда, вероятно, найдётся на карте под стать и село. И раз уж о пыли зашла речь тягучая, то в это село можно нам заглянуть, где в летнее время, сухое и жаркое, она доходит по самую грудь.
       И это всё так: есть такое село, о нём я сейчас расскажу. Ведь сам там бывал и очами видал ту тягучую пыль, что по грудь, потому как родился и вырос я в нём. Не раз доводилось летним мне днём пылюкой этой дышать, играться в ней вволю, друзей осыпать…
       Да только так было уж очень давно. А ныне асфальтом закатано всё. И как ни ищи в наши серые дни в крупных дозах та пыль — дефицит. Но в избытке её пребывало когда — жилось веселей в те златые года: у детворы на неё аппетит!
       Среди хлебных полей, вдалеке от морей, приютилось родное село. Вишни, груши, цветы, тополя и кусты — всё в селе уж давно отцвело. И с утра до зари в тёмно-синей дали раскалённое солнце висит и огнём нестерпимым горит. Ветерок не потянет, воробей не чирикнет — приутихло, примолкло, вокруг всё молчит. И под зноем палящим, как красотка нагая от поцелуев пьянящих, разомлев, мал и стар по тенькам прилегли подремать. А солнце на землю льёт света потоки — так душно, что трудно дышать.
       Вдоль улочки тихой, ничем не приметной, избушки виднелись рядком. На лавочке кошка свернулась в калачик и мух отгоняла хвостом. А подле колодца в поисках влаги скиталось цыпляток пяток. Вполсилы петух кукарекнул лениво, телёнок зевнул и умолк. В тени под забором лежала собака, дремала, свернувшись в кружок. И изредка ястреб пищал в поднебесье, зорко на землю глядел: не дремлет ли где-то цыплёнок оплошный, пригодный ему на обед? У ветхой горожи одной из избушек старушка звала поросяток домой. И те ковыляли неспешно к корыту, тянулись унылой гурьбой.
       И снова всё стихло. Лишь в центре той улочки, пылью залитой, мальчишки — Алексей и Сергей, сполна перемазаны той самой тягучею от пят до ушей, — счастливое детство, резвясь, проводили. И можно их было понять: глазёнки светлы, голосочки звонки — им годиков где-то по пять.     Штанишки у обоих чуть ниже коленок, довольно одежды скромны. Такие похожие братья-близнецы, как капли озёрной воды!
       Лишь им только ведомы замки волшебные: они возводили, трудясь, дворцы создавали, башенки строили и рушили всё, веселясь. И снова творили, и снова крушили — творили, крушили, смеясь! Да так вне себя от радости прыгали, казалось, что сладкою пыль им пришлась.
       Но вот, подуставшие, они приземлились вздохнуть в лопухах под забор. И тут Алексей увидал, что поблизости огромный растёт мухомор: и ножка высокая, и шляпка широкая — окраски ярчайшей он был! Такого красавчика нельзя не заметить им, и гриб тот сорвать он решил. Разломил пополам — для себя и Серёжки: по-братски его поделил. И к трапезе праведной с аппетитом невиданным каждый из них приступил.
       В то время с обеда на велике ехала по улице мимо ребят Ольга Ивановна — учительша местная. На ней был приличный наряд: кофточка белая, юбка цветастая, платочек вокруг головы, бровки подведены, глазки прищурены — вспотела от летней жары.
       И только увидела, как те пацанята — собою безмерно горды, грязнущие, будто её поросята, — мухомором наполнили рты, — она осерчала, как вкопана стала, потом завопила на них: — Алёша, Серёжа! Нельзя это кушать! Выплюньте гадость ту вмиг!
       Тут наши герои, чумазые малые, в сторонку обед отложили, громко в два голоса о покушении на их права детские училке они заявили. На ноги вскочили дружно, проворненько, весело, словно индейцы, тотчас — да в самую топкую пыль погрузились: выше пупка, ниже глаз! И, звонко горланя, как на мамку папаня: «Дурноватая женщина ты!», гостя непрошенного пылью тягучею закидывать стали в четыре руки.
       По правде признаться — хотя мне и совестно, — картина гляделась потрясно! Алексей и Сергей, развесёлые дети, старались, братишки, прекрасно.
       В мгновения считанные Ольга Ивановна — стыдно вам даже сказать! — из прилично одетого сеятеля вечного, разумного, доброго (здесь не прибавить, не взять) превратилась в лицо непонятной национальности и сомнительного рода занятий. Она возмущалась, она и грозилась, а пыль всё клубилась, порхала, не выпускала её из объятий!
       Через время какое-то, придя в себя чуточку, осмыслила быстро она, что бегство скорейшее есть спасение лучшее и здесь бесполезны слова. Схватила в мгновение велик трофейный свой и резво поехала прочь. Её силуэт едва уж виднелся, похожий на серую ночь.
       А братья, ликуя блестящей победе, забыли о пище своей. С энергией новой, в который раз снова за дело взялись побыстрей. Как звёздным салютом, пылюкой тягучей они осыпали себя, при этом вкушая блаженство земное — скажу вам по правде, друзья!
       И им позавидовал я!