Осторожно, снобы!

Теплый южный ветер обнимал со всех сторон, заставляя кланяться деревья и ощущать на губах вкус дорожной пыли. Облака были, растолканы в самые укромные уголки, и небо бесстыдно являло себя в равнодушной усталой наготе. В город пришло тепло, вместе с ним по улицам разлилась истома, желание забросить работу ко всем чертям, повесить табличку: «Фиеста. Заходите не раньше октября». Или просто сбежать подальше от палящего солнца и ощущения бессилия, куда-нибудь в среднюю полосу, в лес, на настоящую природу. Желание сбежать, и тем самым, что-то изменить уже давно посещало Милу. Но бежать было особо не куда. И приходилось свое жалкое существование влачить как домик улитки, как тяжкое бремя. Хотелось отряхнуться от этого серого города, его улиц пристроенных к заводам, грязи, захудалости, раскрашенных охрой степей, скудной зелени. От его простоты, его тошнотворной предсказуемости. Желалось расправить белые пушистые крылья и улететь, чтобы никогда больше не возвращаться.

- Так думают все провинциальные девочки. Это не ново дорогая, не ново! – говорила Милкина подруга.
- Ты подумай, ну, что ты будешь делать, скажем, в Москве? А? Со своими большими амбициями сидеть в офисе, перекладывать бумажки?- Нора потянулась за сигаретами, чиркнуло колесико зажигалки. Мила смотрела на подругу со вниманием, замешанным на густом чувстве противоречия, приправленном бессильной досадой. Дым крутился спиральками в воздухе. – А потом ты поймешь, что этой машине наплевать на тебя, что ты со своими стихами, песнями, картинами, талантами никому не нужна. Что таких же как ты, а может быть и поталантливее и с более творческим видением нашего гребанного мира, здесь, тобишь в Москве- Питере- Лондоне- Буркина- Фасо, полным полно. А рядом ни друзей, ни фига никого, в лучшем случае. А в худшем милая моя Мила – враги, недоброжелатели и конкуренты.

- Ну, ты как расскажешь, блин. Прям сны по По. Это все ерунда. А Ломоносов?

- Да, что ж вы все, всегда про этот несчастный рыбный обоз! Да время было другое, время! Да даже при советах оно еще другое было. А щас тебе голову оторвут за 100 баксов, и фамилию не спросят. Милка, ты ж взрослая уже кобыла, как можно быть такой наивной?

- Там люди другие, творческие, интересные, не колхозные. Нет, ну ты представь, кого там только нет! От художников до режиссеров и просто интеллигентных людей, читающих книги, название которых ты может, быть никогда, и не узнаешь!

- Спасибо за веру в мои интеллектуальные способности. Но, ты подумай, не лучше ли быть единственной в своем роде и уважаемой у себя? Блистать в своем колхозе и чувствовать себя на 150 процентов?

- Что за бред, а не лучше ли постараться заблистать среди достойных людей? Тогда победа будет слаще в миллион раз!

- Я тут недавно беседовала со своим преподом, совсем молодой еще мужчина. Обсуждали спорное место одного философа в истории соответственно философии. Я доказывала, что этот персонаж никому не известен и не интересен. Что не стоит ему посвящать курсовую работу. И знаешь, что он мне ответил?

- Нора, вы знаете, что в новом учебнике **** на примере его творчества, базируется глава, посвященная публицистике Русского Зарубежья. Он вам не интересен? Что ж, я часто сам себя заставляю читать совершенно на первый взгляд, не занимательные книги по философии. Потому, что специфика нашей жизни такова, что люди далекие от литературы и философии, часто и совершенно закономерно, оказываются на обочине жизни. И это надо понимать.

- Да, Александр Владимирович. Только хорошо было бы, чтобы это понимали все.
- Мила, ну зачем же чтоб все?

Нора затянулась в последний раз и красивой тонкопалой рукой ткнула нос сигареты в дно пепельницы, стоявшей в ее сложенных лотосом ногах. – Вот тебе и снобизм провинциальной интеллигенции.
Мила посмотрела в окно: тупоголовые птицы в своем хаотичном движении разрезали воздух, не зная куда кинутся в следующую секунду, солнце пекло, дул ветер, стоял город. Все как всегда, как через тысячу лет. Перевела взгляд на подругу, потом на стену. На стене висел портрет Тагора.
- Нор, послушай, а разве мы все немного, ну, каждый в своей степени не снобы? Вот у тебя на стене Тагор, а почему собственно он?
- Мила, ну ты даешь, Тагор мой любимый поэт, поэтому здесь висит он, а не Новодворская, к примеру. Хотя, если бы она писала хорошие стихи, мож я бы ее тоже повесила тут.
- Тагор… хорошо. Я знаю, кто он такой, ты знаешь, нам комфортно. А вот если придет к тебе кто-то, кто не знает, а видит бородатого дядьку на портрете. Что тогда? Не образованный человек подумает, что ты выпендриваешься (ну, люби и люби, чего на стенку то повесила?). Понимаешь, у этого человека не возникнет мысли, что ты дня прожить не можешь, не видя Рабиндраната Тагора, мать его! Ему станет не ловко, оттого, что, он то, о существовании этого товарища и не догадывался. И вообще, почему не Блок, Есенин, Бернс? Экзотика. Снобизм.

- Ну, б***, щас сниму, чтобы пролетариат не смущать. Но, в чем-то ты, подруга права. А в «совке» Хемингуэя на стенку вешали.

- Знаешь, я вот люблю книги Мердок, но я ее люблю не настолько, чтобы вешать у себя в комнате. Мне кажется, что если тебе что-то действительно дорого, ты это понимаешь, чувствуешь, дорожишь этим, то… то ты не будешь выставлять это на показ, на обывательский суд. Тебе достаточно того, что эта драгоценность у тебя есть.
- Да, но иногда просто прет, показать народу, что ты лучше, умнее, уникальнее, что ли. А сама разве не такая?
- Такая, такая. Представь, на меня иногда нападает такое презрение к людям. Ледяное, не пробиваемое, заоблачное.
- Пример?
- В общественном транспорте, к примеру. И Милины глаза затуманились…
Вот она стоит на остановке, высокая, красивая с высокомерным выражением на лице. Мила честно и уже давно пытается вытравить, изгнать это выражение со своего лица. Но, ничего у нее не выходит. Иногда Мила ловит себя на мысли, что сейчас, надо быстро смягчиться, глаза принимают дружелюбное (как ей кажется выражение), уголки рта опускаются. Но, долго удерживать такое лицо, она не может. Мила понимает, что все люди не могут быть симпатичны и приятны, от них от всех не может хорошо пахнуть. Но, ничего с собой поделать не может. И скользят взгляды, впиваются в милое создание, шарят глазами. Каждое случайное прикосновение, взгляд, чужое дыхание, навязчивый вопрос вызывают у Милы отвращение, почти физическое. Как барышня, попавшая в людскую, в грязные зловонные сени. Озирается, поддергивает платье и не ловко, отвратно присесть. Иногда Мила думает, от того она всегда на виду, что так красива, или потому, что все кругом так серо?
- Знаешь, Нор, я порой специально ищу в людях какие-то недостатки, чтобы мне было легче с ними общаться, чувствовать себя выше, лучше. А когда не нахожу, с удивлением думаю, что ошиблась. Но… вдруг, спустя какое то время, человек сам подкидывает мне ключик к себе. И я понимаю, что как всегда оказалась права. Плохо так думать, правда?
- Хе, знаешь, в большинстве своем люди на самом деле оказываются такими: неопрятными, недалекими, глупыми, мелкими. А порой, они еще хуже, чем мы о них думаем. Поэтому ты и хочешь в Москву? Думаешь, люди не везде одинаковы?
- Но, разница все же есть! Не тот колхоз, что у нас.
- Что ж поделать, дорогая моя, вся наша страна – колхоз.
- Да, но нам повезло, мы живем в колхозе, который называется городом. И от этого должно быть немного легче, хе…!

Вот тебе зарисовочка к нашей глубокомысленной беседе – устало произнесла Мила. Она закатила глаза, иногда такое с ней приключалось, и малознакомые люди частенько думали, что она ужасный меланхолик и предается мечтаниям где угодно: трамвае, на лекции, в очереди в супермаркете. Отчасти, так оно и было. И воспоминания вчерашнего дня нахлынули прозрачной волной…
 
Кадры, сцена первая, крупный план, прямая речь. Смотрим глазами автора – очевидца…

Солнце, город, асфальт, тополиные пушки как сперматозоиды несутся вперед. И зачем посвящать этому пуху песню, это же просто гадость! Маленькая аптека в нижнем этаже старенького желтого домика. А там говорят, высокие потолки и большие коридоры. И подоконники, наверное, тоже хорошие, так вот залезть бы и сидеть, глазеть по сторонам или читать. Красота. Но такого подоконника у меня нет, и врятли будет. В аптеке обед, надо ждать. Пристраиваюсь на… как бы его назвать? Некий приступочек под окошком, бордюрчик не бордюрчик, в общем оборочка выступающая на платье сталинской пятиэтажки. Меня мое сидение ни чуть не смущает, а вот прохожих наоборот. Они с удивлением смотрят на девицу сидящую почти на земле, а я без удивления на них. Солнечное тепло как густой суп, как банка со сгущенкой, с воткнутой в нее ложкой – мной. Ни запахов, ни ветра, ничего. Сгущенка.
Летом я отчаянно жалею, что когда мы уезжали из родной Сибири «туда, где тепло», мне было всего 7 лет, и я не могла заявить протест. Ну, какого черта мы притащились в эти камыши, в эту жару? В долбанный казачий край, ну кто они нам такие, эти казаки? Я много еще где не бывала за свою сравнительно не большую жизнь, но, наверное, хотела бы жить в Питере. Только чтобы дождей стало в половину меньше. Но ни того, ни другого, конечно же не будет)). А в Питере я бы купила серое твидовое пальто, поднимала бы его ужасно красивый воротник и ходила бы, ходила. Только для хождений пришлось бы купить галоши)), никак не меньше. Я бы ходила в музеи, на выставки, рисовала с натуры, смотрела на прохожих. И все они, конечно же, казались бы мне необыкновенными. Помню, однажды в питерском троллейбусе, я так зачарованно посмотрела на одного молодого человека, что самой стало неловко. А он был, наверное, самый обычный, а может, быть даже хороший и кто-то его жутко любил. И в эту минуту, я тоже его немножечко любила.
Люди идут-бредут, спешат мимо, и будь ты одним из них, ты тоже бы бежал по своим значительным делам. А сейчас их жизнь кажется тебе, праздно гуляющему в сто, в миллион раз интереснее твоей собственной, значимей. А еще я люблю, Питер за его жителей, за то, что здесь тебе всем троллейбусом будут объяснять, как попасть в нужное место. Милые интеллигентные еврейские бабушки в беретах, прекрасный взгляд печальных глаз. И никто не откажет, все обстоятельно объяснят и понимающе улыбнуться. А в Москве руководствуясь «помощью» случайного прохожего ты в итоге изумленно поймешь, что двигался в диаметрально противоположную сторону. Не просто снобизм, а какая то совершенно не понятная злоба.
И опять о Питере, вот Шевчук так хорошо про него, Снайперы, Бутусов «Девушка оп Пушкинской, на Лиговский в обход, мимо проплывает по каналу пароход…», «Весна, не весна, если ты позабыла наш город дождей, этот садик и дом…», « А над городом живет небо, небу триста лет, он устало…», «Бренчу монетами, смеюсь, хожу на крыши и в кино. И никуда не тороплюсь…». И про романтику крыш, белые ночи, александрийские столбы, набережные и тд. и т.п. А как же Уфа, Магадан, Свердловск? Безусловно, приятнее любить такую «родину» как город Санкт-Петербург, с многовековой историей, красотой, философией крыш и двориков-колодцев. Приятнее любить себя в этом прекрасном антураже. Пройдет время, и ты уже не понимаешь, как мог жить вне всего этого, не быть частичкой этого города? Как сказал один мой знакомый столичный житель, когда я напомнила ему, откуда есть, пошла земля русская и его родители: «Это было давно и не правда». Хотя с другой стороны не разделяю пафоса « Понаехали тут!». Человеку свойственно тянуться к чему - то хорошему, двигаться вперед, хотеть жить интереснее, лучше. Ведь он человек, живет один раз. Вот во Франции засилье арабов, но я же не араб, и не дагестанец на рынке. Я нормальный, интеллигентный человек, и вполне могла бы жить и в Москве и в Париже. Хотя, конечно, вы правы, кто будет петь про прелесть рассветов в Саратове, про любовь в Омске или дождь в Волгограде? Будут петь про Питер, и наверное это правильнее, вернее этого не изменить. И получается такая ерунда, когда мы живем здесь, нам противны прохожие, осточертел наш серый и убогий город, мы думаем: « Какого черта, я здесь?!», но вместе с тем возмущаемся, почему уехавшие не поют про Урюпинск. А, вырываясь из своей провинции, начинаем любить совсем другие вещи, писать совершенно другие стихи, и совсем не про дождь в Волгограде. Парадокс.

Но, что-то меня занесло, вернемся в удручающую реальность…

Я сижу возле аптеки, почти у самой земли, прислонившись спиной к стене, почти слившись с ней. Есть солнце, пыль, лето, листок блокнота под моей задницей, а меня нет, я стена. Мимо граждане, если скажу «снуют», совру, идут. И такие они не красивые, они конечно, и не обязаны таковыми быть, но… И так все странно, глупо, ярко и смешно, безысходно и неинтересно. Мужчины по-дурацки улыбаются, явно полагая, что я сижу здесь не просто так. Так же и в парке с книгой, не понимает наш русский человек, что хочется почитать на свежем воздухе. Просто почитать и ничего более. За что я люблю Москву, так это за то, что там на тебя всем наплевать. Сидишь и сиди. Гарны хлопцы, подстриженные под… не знаю, как там это у них называется, в общем один чубчик. Как в мультфильмах 50-х годов, такие простые лица, с здоровым волжским загаром, в футболках с фальшивыми брендами во всю спину, естественно в спортивных штанах. Колхозный гламур. И такие довольные собой, и никому и в голову не придет, что так жить нельзя. Что новая магнитола в машине, инфузорный реп в телефоне, пиво и чиксы с выбеленными волосами – это не жизнь. Что КрасивЕЕ, валАЗИЕМ, звОним, ПОРВАТОЕ, ихние, ложит – это не слова нормального человека, человека, который уважает, прежде всего, себя. Что заглядывать человеку в лицо – не прилично, прихожу домой и хочется просто отмыться от этих взглядов. И ведь не только мужчины, можно ехать в маршрутке, и на протяжении всей дороги, на тебя будет смотреть какая нибудь тетка или девушка. И ведь не просто посматривать, а смотреть во все глаза. Неужели в Волгограде детей не учат, как надо вести себя в обществе, среди людей. Что на улицах движение пешеходов двухстороннее, и не надо идти кому-то прямо в лоб, что во время спектакля не едят чипсы, а руководитель города не говорит: «Дорохгие, волГхоГрадцы!» и начиная речь без листка, не может связать двух слов, не знает, чем же закончит. Недавно захожу в маршрутку, девушка убирает сумку, стоявшую на моем сиденье. Сиденье оказывается жутко холодным, наверное, у нее в сумке, какая нибудь замороженная курица! Через минуту заходит молодой парень, я двигаюсь. Соседка с беззастенчивым видом сообщает: « Ну, и пусть садится на холодное. Ему то это не вредно, ничего себе не отморозит! Хи-хи…»
Нет, я не говорю, что надо быть чопорными холодными англичанами, не сметь произнесть ни слова. Но, такая простота, она товарищи, хуже воровства.
И ведь совершенно понятно, что основная масса людей везде одинакова и не все понимают ценность философии и литературы в нашей жизни. Это вполне естественно так было и будет всегда. Я ведь не собираюсь превращаться в Булгакова, сравнивая людей, которых сам образ их жизни сделал такими, с собаками. Не было у тебя гувернантки Эльзы Фридриховны, репетиторов и служанок, так ты уже и собака. Что может быть хуже такого снобизма? Скажите, что?
Но, не будем судить по людям в маршрутке! Правда сегодня, каждый имеет право на развитие, на формирование внутренней культуры …
Поговорим об интеллигентской прослойке.
Творческий конкурс для абитуры в одном из университетов города. Проводит зав. кафедрой, уважаемый лит. деятель, типа писатель, сам упомянем, в скобках является главным редактором единственного толстого лит журнал в городе.
- Трата-та… вы пишите стихи?
Абитуриент испуганно – да..
- позвольте поинтересоваться, что за стишки? ( так и ждешь, что в конце как какой нибудь русский князь прибавит «с». Стишки-с, пописываем?)
Неловко сказать, что про любовь.- ну, про природу, на пример.
- О!- высокомерный смешок- это уже интересно!
 - а какие журналы издаются в городе?
Абитуриент, искренне удивляется (про себя). Журналы, какие журналы могут быть у нас, да еще и литературные!
- нет, не знаю.
- а про журнал « Любимый край» вы слышали?!
Не забыть упомянуть про СВОЙ журнал! Как же вы, как вы можете его не знать?
И ведь понимаете не что нибудь там, а «щемящий» «Любимый край», в их стиле было бы еще назвать, ну… « Земля волгоградская», «Волжские зори» и тп.
А то, что журнал этот напичкан произведениями доморощенных писателей – охота, рыбалка, босоногое детство, матери,отцы, братья, краюхи хлеба, волга-Матушка. Претенциозные стишки с местным колоритом, мура, в которой, только что «любовь-морковь» не рифмуют (и это, это уже является признаком таланта). Такие стихи могла бы Токарева написать, легко.
И эти люди уважаемы, широко известны в узких лит кругах, годами «несут» себя и свое творчество. Им хорошо в их микро – мире.
Заслуживая мемориальные таблички на школах, они пишут песни про любимый город:

«Волгоград, вышел я из твоих колоннад,
Из звенящих в ночи автострад.
С подворотен рисковых ребят…»

Вот и подумаешь, ну, как же тут не стать снобом? Как?

Я сижу возле аптеки, почти у самой земли, прислонившись спиной к стене, почти слившись с ней. Есть солнце, пыль, лето, листок блокнота под моей задницей, а меня нет, я стена. И… с удовольствием писала стихи про Английскую набережную, облизанные дождем крыши и вековую медь мостов. Честно.
Мила бессовестно вытряхнула пепельницу в форточку, взглянула на часы. В коридоре Нора звякнула упавшим обувным рожком. Мила перевернула портрет Тагора к стене и вышла из комнаты.