Вот так и живём - без фанфар... Набросок романа

Кто живёт без печали и гнева,
Тот не любит отчизны своей.
Н.А.Некрасов

Часть 1.
До поворота.

Глава 1.
Теория профессора Воскресенского,
или Общее положение дел в университете.

Профессор Воскресенский считал себя именно тем интеллигентом, о котором буквально бредили все поколения русских писателей, начиная от Белинского и заканчивая Булгаковым. Во-первых, он имел строгий режим дня; во-вторых, он всегда выпивал за обедом рюмку водки; в-третьих, он никогда не повышал голоса, даже если разговаривал с секретаршей из пенсионного фонда по поводу задержки его законной денежной выплаты после 60-ти лет. И наконец, он никогда не опаздывал на лекции, потому что преимущественно их вёл. Вот и сегодня ноги и ещё трезвый ум привели профессора к зданию Аграрно-Философского Университета. Он вошёл в шикарный вестибюль и был застигнут врасплох техничкой. Техничка – сухая, белокурая баба – мыла последний коридор, и потому перед её гневом склонялись даже фурии. Она выругалась на тех, кто «ходят по поводу и без», и обшаркала роскошные туфли Воскресенского. Профессор, так как был интеллигентом, извинился, что попался взрывоопасной даме на дороге, зажал портфель в обеих руках и бочком-бочком миновал белокурое чудо. Скрывшись из зоны видимости, он взял портфель в правую руку, левую закинул за спину, поднял голову как Наполеон перед Ватерлоо и, насвистывая какой-то неизвестный никому, в том числе и автору, романс, зашагал, выискивая нужную аудиторию.
И вскоре он её нашёл, но не по названию и не по номеру, так как таковых не наблюдалось, а по торжественному виду небольшой кучки людей. В кучке обозначились: ректор университета Васильков Петр Юровович. Отчего у него такое отчество – являлось загадкой для всего университета. В паспорте его папы записано: Васильков Юрий Антонович. Так что, почему сын Юровович – неясно. Следующей выделялась Зиновьева Прокофия Власовна – декан физмата. Строгая и подтянутая женщина, без особых, в принципе, убеждений. Действует строго по инструкции и влезает буквально во всё, даже в личную жизнь студентов. За что её и прозвали Занозой. Рядышком с обозначенной дамой возвышался историк, Подоконников Эммануил Степанович. О нём скажу только одно – мздоимец страшный. Страшный – в смысле, небритый: бурная ночь была, очень бурная. Толкаев Леонид Валентинович – молодой химик, метит в кандидаты, думает, что ни перед чем не остановится. Ему покровительствует Глинко Нина Сергеевна – пожилая, рябая преподавательница химии. В голове у неё... что, – пока говорить не буду: всему своё время.
Вокруг преподавателей вились стайкой студенты и студентки. Ярчайшие представители – это: Воронцов Август (сильный мира сего: брат сидит, мать пьёт, отец повесился), Людвигова Саша (родители у неё французы), Яровченко Катя (весьма милая девушка), Семёнин Семён (сын геолога, в конфликте с отцом – хочет стать философом, а не идти по стопам отца). Вились ещё разные личности, но они пока не стоят упоминания. В сторонке ото всех сидел на подоконнике студент Игреков Аркадий. Профессор Воскресенский кинул на студента строжайший из всех взглядов, каким только располагал в своём арсенале, – но парню было всё равно. Профессор решил не обращать на него внимания. Профессор решил быть выше этого.
 О, профессор Воскресенский! – начал речь Васильков.
Как известно, приветственная речь интересна только произносящему её. Потому профессор рассеянным взором рассматривал окружающих, а окружающие рассматривали его.
 Просим к нам, в нашу скромную обитель! – наконец закончил Васильков и отворил дверь.
Аудитория была забита до отказа. И молодые студенты, и преподаватели, и лаборанты, и даже техничка в перчатках и с косынкой, зажавшая в руках швабру, а в ногах ведро. Потом оказалось, что она мыла полы, когда в аудиторию зашли слушатели, и обратно ей уже было пробиться просто нереально. Встретившие профессора протиснулись к столам, расставленным полукругом относительно трибуны. Профессор, которого почему-то бережно поддерживал за локоть Васильков, взошёл на трибуну, разложил из портфеля свои записки и надел очки. Впрочем, начиная читать, он их снимал. Васильков представил Воскресенского:
 Коллеги и прочие! Рад я, очень я рад представить вам профессора Воскресенского. Я пригласил его, и он с удовольствием откликнулся на мою просьбу. И я его встретил и, на правах ректора этого заведения, я его вам представлю. Профессор – мастер теорий. Это ни для кого не секрет, в том числе, и для меня. Также я знаком со многими его теориями, их, как я читал, 54. Целых 3 его теории используются, по моим последним сведеньям, на практике, в частности: на производстве, в области информационных технологий и в процессе обучения. Я читал очень много о нём, о его биографии. Если кому интересно, я могу отдельно для этого человека поведать интереснейшую и занимательнейшую историю становления из мальчишки в коротких шортиках, гоняющего по двору голубей и скворцов, подбивающего глаз другим сорванцам, оставаясь при этом таким же сорванцом, в мудрого и мужественного мужчину с чисто мужским характером, но не лишенного шарма, кокетливости и аристократического воспитания, а также интеллигентности и доброты. В общем, как я уже говорил, встречайте его – профессора Воскресенского! – и Васильков отошёл от трибуны, аплодируя сам себе (зал поддержал довольно жиденько) и сел на освободившееся специально для него место с лицом довольного мальчишки, которого впервые посадили за стол со взрослыми.
Вздохнув и сняв очки, профессор начал речь. И говорил он её с таким воодушевлением, жестикулируя и порою выбегая из-за трибуны, чтобы показать свои записки сидящим, т.е. сунуть стремительно под нос и также стремительно вырвать, что хотелось ему крикнуть: «Оно-то, конечно, Македонский герой, но зачем стулья-то ломать?» И вот что он говорил (конечно, автор взял на себя смелость слегка подправить неровности его речи, особенно когда он «ломал стулья»):
 Итак, это моя 55 теория, юбилейная, если можно так сказать, и она о перемещении во времени... – тут профессор сделал паузу, очевидно, чтобы дать аудитории время пораженно выдохнуть, а потом продолжил: – Если рассмотреть время как векторную величину, направленную вверх, а пространство, как векторную величину, направленную влево, то можно получить координатную плоскость. После Большого Взрыва произошло вот это, – Воскресенский вооружился мелом и указкой и поставил на доске жирную точку с координатой (0;0); затем прочертил луч вверх, подписал: «В-мя», луч влево, подписал «П-во» и повернулся с серьёзной физиономией к аудитории. – Если мы рассмотрим становление пространственной и временной Вселенной как луч, выходящий из точки (0;0) под углом в 45 градусов, мы с легкостью увидим, что для перемещения в пространстве нужно остановить время, время... и можно, пока все остальные тела и процессы остановлены, переместиться в любую точку пространства и снова запустить течение времени, и окружающие будут считать, что объект переместился мгновенно, так как сами пребывали в это время вне временного континуума, – не обращая внимания на каламбуры, профессор горячился всё больше и больше. – Это явление описано многими, очень многими фантастами, оно описано как явление телепортации...
– Можно вопрос? – и это среди гробовой тишины, так как зал был в шоке, наблюдая, как профессор чертит линию параллельно «П-ву». Все повернулись к Аркадию, а он встал, немного смущаясь. – Ведь время для перемещающегося объекта будет идти так же, как шло до этого?..
 Нет! – хотел возразить профессор, да Аркадий не дал. Он гнул свою линию.
 Да! – Аркадий даже для важности поднял палец. – Это в теории относительности... Ну, я так думаю, я предполагаю, я не совсем теорию Эйнштейна понял. Одно мне ясно: всё застыло, и мне нужно, например, 10 лет, чтобы перебраться из нашего города до Нью-Йорка... И когда я снова запущу время, я на 10 лет постарею...
 Молодой человек, – строго сказал профессор, – изучите теорию Эйнштейна...
 А! – махнул рукой Аркадий и сел на место.
 Я могу продолжать, молодой человек? – спросил профессор, явно издеваясь.
 Конечно, конечно! – сказал Аркадий, вновь махнув рукой, точнее, не сказал даже, а пробормотал, так как шептал что-то на ухо Кате. Тоже получилось издевательство. Профессор съел это молча. Затем, переварив, продолжал:
 Но если мы остановим пространство, то сможем переместиться во времени равно, что вперед, что назад, так как свойство функции это позволяет... Представьте, мы сможем увидеть Наполеона...
Тут он описал 33 в 33 степени примеров того, что и кого мы сможем увидеть... И он продолжал бы и продолжал, но снова влез Аркадий.
 А зачем путешествовать во времени? Можно ведь напутать в прошлом, график изменится! Нужно, – он поднялся, подошёл к трибуне, почти вырвал мел у профессора, – нужно поменять местами «Пространство» и «Время». Свойство функции позволяет нам перемещаться только в будущее, никак не в прошлое. А в точку пространства мы можем переместиться в любую – даже в ту, откуда шли...
Тут профессор взвизгнул. Никто не ждал этих звуков, и все, кроме профессора и Аркадия, захохотали.
 Меня ещё так не оскорбляли! – кричал визгливо профессор, весь трепеща от праведного гнева. – Я Вам не позволю! – однако, рук Воскресенский не распускал.
 Не хотите, как хотите! – и Аркадий покинул помещение. Крики и смех стихли, аудитория молчала как на поминках. Профессор оглядывал всех растерянным взглядом: ну как же так, друзья, меня оскорбляет студент-недоучка, не знающий теорию относительности! Васильков бросился утешать профессора, извиняться за себя и за Аркадия; за Аркадия-то понятно, а за себя на всякий случай, если тоже где наследил. Но профессор гордо поднял голову и молча поклонился, собрал записки, уложил очки в футляр, футляр в портфель, записки туда же, ещё раз поклонился и ушёл. Если бы перед ним не извинялись, он бы продолжал лекцию. А раз извиняются – значит, виноваты.

Глава 2.
Битва двух императоров.

Предмет «История» в университете был на высоте. «История» провозглашалась «императрицей наук». А физика и ей подобные – служанками. В этом была немаловажная заслуга историка Подоконникова Эммануила Степановича. Сдать у него экзамен – не просто подвиг разведчика, а, как говорят американцы, Mission Impossible. Я имею в виду, что так трудно сдать было только безденежным студентам. Товарищи богатые – все отличники. И те, которые пахнут криминалом, тоже пригревались у историка. Особенно это относилось к Воронцову Августу. Август был правой рукой профессора. Он всё про всех знал, имел почти на всех студентов и преподавателей более-менее весомые компроматы. Исключение составляли Аркадий, его девушка Катя, преподавательница зарубежной литературы Брага Анастасия Валерьевна, её сын Виктор, который сейчас служит в армии, Заноза и ещё пара студентов. Он участвовал практически во всех разборках и стрелялках, связанных с университетом; тем и жил, что давал профессору Подоконникову ниточки, за которые тот дергал, превращая людей в марионетки. Также Август просил красивых студенток приходить к историку «после восьми» на экзамен. Иначе «неуд» и отчисление за неуспеваемость. Август собирал деньги за экзамены и зачёты, у профессора была такая такса: за 5 – 500 рублей, за 4 – 400, за 3 – 300. Это в среднем. В зависимости от сложности и важности экзамена цены изменялись. Короче, Август для Подоконникова был ценным студентом.
У профессора была дочь, которую он назвал необычным для этого города именем, – Айгуль. Айгуль была на три года старше Августа, но это не мешало ему любить её. Сама Айгуль никак не отзывалась на ухаживания Августа, а парень просил Подоконникова поговорить с дочерью, и профессор обещал, широко улыбаясь своими протезами. Он был доволен дочкой. Её равнодушием Август был связан с семьёй Подоконниковых прочнее, чем был бы связан любовью или угрозой отчисления. Можно разлюбить. Можно плюнуть на зачётку и уйти из университета. Но – загадка влечёт, Айгуль – загадка для Августа.
Бывало, Август даже писал ей стихи, вроде этого:
Ввожу в вену
Морскую пену.
Забыть не могу,
Любить помогу.
Что означала последняя строчка, Август сам объяснить не мог. Поднимал глаза к небу и изрекал глубокомысленно: «Нахлынули с космоса мысли! Как прижало, так и написал!»
Не раз Август вызывал предмет своего воздыхания и иссыхания на откровенный разговор. Но предмет воздыхания и иссыхания в своём сердце хранил образ другого. Кто этот другой – скажу позднее, глав этак через пять.
Подоконников, как я уже говорил, рад был равнодушию Айгуль. Он расписывал дочке достоинства Августа, зная, что его девочка пойдет во всем наперекор отцу... и не станет проявлять особого внимания к хулигану.
После выступления профессора Воскресенского Эммануил Степанович вернулся домой расстроенный. Он был искренне возмущён поведением Аркадия, так как Эммануил Степанович являлся патриотом своего университета, и его возмущало всё, что задевало честь любимых стен. Например, недавно он рассказывал дочери, как в ректорат заявилась мамаша одной студентки и попросила, нет, потребовала... чего – забыл, но его возмущал тот факт, что она требовала! В результате у Эммануила Степановича подскочило давление, и он весь вечер пролежал на диване, охая, ахая, постанывая и старательно делая вид, что помирает...
Айгуль была весьма молчаливой девушкой. С отцом они жили одни: мать погибла в автокатастрофе. Недавно. Айгуль ещё не вполне отошла от этого происшествия. Она редко, очень редко улыбалась. Она потакала папе во всех его капризах. Когда к Подоконникову приходили студенточки, она неторопливо собиралась и уходила. Куда – тоже расскажу через 5 глав. Подоконникова не беспокоило, где его дочь ночевала. Ночевала же – и приходила живая и здоровая...
Айгуль накрыла стол свежей скатертью (постирала утром), поставила тарелку с тушёной картошкой. Эммануил Степанович, чавкая, уничтожил её (в смысле, картошку) под спокойным взором дочери и попросил ещё. Он не предложил поесть Айгуль. Он съел вторую порцию уже медленнее, также чавкая и также молча. Съел, вытер руки о занавеску и спросил:
 А ты что не ешь?
 Спасибо, я сыта, дочь созерцала батю спокойным, безмятежным взором.
 Сегодня ко мне придут... Только не думай, что твой папочка стал водить студенток только для этого, пользуясь тем, что мамы больше нет... Мы занимаемся исто... – тут Подоконников смачно рыгнул, – ...рией... Ой, вкусно было, хозяйкой растёшь!
 Я знаю, Айгуль опустила голову. Она имела в виду первую часть речи. Её пальцы, сжимавшие ножки табурета, побелели.
 Этот Аркадий Игреков!.. Он опозорил самого профессора Воскресенского! – и Подоконников передал историю с Аркадием. – Как он смел?..
Не получив ответа, так как Айгуль решила, что вопрос риторический, Эммануил Степанович продолжал:
 Я сейчас вздремну... Ты в семь, когда уходить будешь, разбуди, хорошо?
 Хорошо, папочка! – еле слышно пробормотала Айгуль; её пальцы стали совсем белые...
А на следующий день первой парой была история. Аркадий с группой протиснулись в ту самую аудиторию, где намедни происходило небезызвестное выступление профессора Воскресенского.
Эммануил Степанович уже сидел за столом в окружении учебников и конспектов. На доске красовалась карта России 18 века. Прозвенел звонок, и все уселись.
 Итак, Эммануил Степанович провел глазами по группе. Света Исламова думала, что он задержит взгляд на ней. Но он равнодушно прошёлся мимо. – Сегодня у нас 46 параграф, «Воцарение Петра Первого»... Аркадий! – Аркадий шептался с соседом по парте. – Что, Вам интереснее мнение соседа, чем мнение учителя?
 Да! То есть, нет! – встал Аркадий.
 Тогда будьте добры ответить на вопросы по прошлой теме.
 Пожалуйста.
И Эммануил Степанович повалил вопросами о патриархе Никоне, царевне Софье, изменниках и прочих странных явлениях российской истории. Но Аркадий не повалился.
 Превосходно! – Подоконников был в самом деле доволен. Уж что-то, а историю Аркадий знал великолепно. Можно его простить за вчерашнюю выходку. – Ну-с, молодой человек, и последний, заключительный вопрос, касающийся непосредственно сегодняшней темы. Кто был первым императором в нашей стране?
Аркадий задумался, а затем выпалил:
 Григорий Отрепьев!..
 Н-но... Почему? – Подоконников аж затрясся.
 Григорий Отрепьев, взойдя на престол, провозгласил себя императором, впрочем, не имея на это прав, так как Россия в то время ещё не получила статус империи... Но фактически он был первым импера...
 Что Вы себе позволяете? – завизжал Подоконников. – Первым был Пётр!
 Нет, Лжедмитрий! Я Вам выложу все аргументы, подтверждающие мою правоту, если Вы хотите открыть по этому поводу дискуссию... Только мне нужно сходить в библиотеку...
 Вы пытаетесь меня оскорбить! – возмущённый Подоконников затряс над головой какой-то бумажкой.
 Вовсе нет, я лишь пытаюсь установить истину! Ничего личного, профессор...
 Ну да! Вы, молодой человек, позволяете себе слишком много! Вчера Вы оскорбили многоуважаемого профессора Воскресенского, сегодня меня, а завтра на мэра замахнетесь!
 Может быть, и замахнусь! – процедил сквозь зубы Аркадий. – Извините, я не хотел. Пётр был первым! – сказав, Аркадий сел.
 Второкурсник! – фыркнул Подоконников.
Все занятия истории Аркадий слушал внимательно. Но не конспектировал.




Глава 3.
История с Ферма и Кучеровым.

Вечером Аркадий хотел сходить вместе с Катей в картинную галерею Листьева. Художника он знал хорошо и хотел с ним встретиться. Вот уже кто интеллигент, хотя в мире нашем слово сие считается архаизмом! Но Ферма, точнее, его теорема, чуть не испортило это намерение.
Заноза вызвала Аркадия рассказать немного о теореме. Аркадий рассказал, а в конце добавил неизвестно для чего:
 И в заключение я хочу сказать: так как теорема не имеет доказательства, то по определению теоремы: «Теорема содержит в себе утверждение, условия утверждения и доказательство», хочу провозгласить теорему Ферму аксиомой Ферма...
 Революционная мысль, молодой человек. Этот фокус у Вас не пройдёт...
 Но почему? Аксиома – утверждение, не требующее доказательства...
 Знаете что, Аркадий, – так ведь Вас зовут?
 Так...
 Зачем мы спорим о форме, когда важно утверждение?
 Да, действительно!.. Что-то я загнался! – Аркадий весь съёжился. – Простите, меня раздражил историк...
 Что-о-о? – Заноза аж поднялась из-за стола. Длинная худощавая фигура в нелепом пиджаке и банте на левой стороне груди угрожающе стала подходить к студенту. У студента сердце упало в пятки. – Тебя, мальчика ещё, может раздражать пожилой человек, проживший длинную жизнь?
 Если он не прав, то да, спокойно, не взирая на пятки, отреагировал Аркадий. – За правду я буду драться...
 Вы наглый! – Заноза рубанула рукой воздух. – Я поставлю вопрос о Вашем отчислении.
Среди студентов пронесся ветерком шепот. Катя побледнела.
 Зачем? – удивился Аркадий.
 Вы мне перечите!
 Вовсе нет. Вы хорошо преподаёте...
 Вы берете смелость судить, кто преподаёт хорошо, кто плохо?
 Да, ведь преподают мне.
Пауза. А затем бой продолжился.
 Вы, молодой человек, оскорбили профессора Подоконникова, сказав, что он Вас раздражает.
 Я его не оскорблял. Я сказал правду. А разве правда – оскорбление?
 Нет, но...
 С первого класса мне вдалбливали в голову, что нужно быть честным, добрым, правдивым. Но я вижу, что в мире за стеной школы эти правила не работают.
 Вы юны, чтобы такое утверждать...
 А если так и есть? Разве возраст – критерий, по которому измеряют степень свободы у человека в устах? Часто молодые подмечают то, что уставшие глаза взрослых привыкли игнорировать. Но – трудно верить молодым...
Снова пауза. Заноза не выдержала первой:
 Хватит пускать намеки в мою сторону, и давайте закроем дискуссию. Садитесь пока, Аркадий. Зайдёте ко мне после всех занятий...
 Я не могу!
 Почему?
 Я иду в картинную галерею. С Катей.
Все оцепенели. Аркадий перечит самой опасной женщине в вузе!
 Идите! – ледяным тоном произнесла Заноза. – Идите куда хотите!
 Спасибо за разрешение! – Аркадий сел на место.
А на перемене, когда Аркадий обедал в столовой, к нему подошла Катя с подносом.
 У тебя ведь не занято?
 Для тебя – всегда свободно! – Аркадий убрал сумку со стула.
 Благодарю! – Катя села. – Что с тобой происходит? – начала она без обиняков.
 В смысле?
 Вчера на профессора наехал, сегодня на историка, Занозу...
 А к чему Воскресенский бесплодные теории придумывает? От них пользы – как от нуля без палочки, как от тарелки без еды! Потому и влез...
 У тебя получается, как в происшествии с химичкой. Она написала реакцию «серебряного зеркала» и назвала её реакцией Кучерова. А ты её исправил, что реакция Кучерова, – это получение альдегидов. Подошёл к доске и молча стёр, зачеркнул, переписал. Она восприняла это как личное оскорбление.
 Я за правду...
 Эти люди правды не знают. Они о себе думают. Ты способ придумай им правду давать, чтобы льстило...
 Это будет полуправдой. А полуправда – то же самое, что и ложь... Я не намерен к ним подлизываться...
 Никто тебя не принуждает подлизываться. Кстати, сколько ты Подоконникову платишь за зачёт?
 А ты?
 Я – 400.
 А я нисколько. Я по уму. Он слишком обнаглел, чувствует себя безнаказанным... Ты идёшь в галерею?
 Н-нет, Катя повела плечиком, – я занята.
 Опять? – Аркадий всплеснул руками весьма энергично. – Я же звонил, договаривался...
 Ну пойми, ты же такой хороший!
 Да, да, Аркадий угрюмо ковырялся в еде. Аппетит сбежал от него со скоростью света.
– Аркаш, а ты не можешь мне помочь по химии?.. Толкаев формул навалил, я ничего в этом не понимаю. Ты же отлично учишься – разберись, пожалуйста, а то он мне «неуд» влепит.
– Когда возьмёшься за ум? – спросил Аркадий, откидываясь на спинку стула. – Неужели всю жизнь я буду выполнять твои задания?
Катя сложила ручки и воззрилась невинно на Аркадия:
– С завтрашнего дня – обещаю, возьмусь за ум...
– Где-то я уже это слышал, – проворчал Аркадий и всерьёз занялся едой.

Глава 4.
Свидание.

Вернулся Аркадий домой ни капли не расстроенный. К Занозе он так и не заявился. Агафья Павловна – старушка, у которой Аркадий снимал квартиру, – была дома. Она вышивала что-то на скатерти.
 Потом поешь! – рявкнула она, едва зазвенел колокольчик на двери; Аркадий аж оторопел. – Я скатерть чиню. Ты на голый стол насоришь, так что жди!
 Конечно, конечно! – Аркадий снял туфли, обтёр подошву тряпочкой и поставил их на полочку. Куртку потряс за дверью и повесил на вешалку в шкаф. Шапку и шарф повесил на специальные крючки – каждый предмет одежды на разный. Затем проскользнул в свою комнату, за которую платил полторы тысячи в месяц. Он швырнул рюкзак в угол и улёгся на кровати, раскинув руки. «Я устал, сказал он себе, – как собака! И чего грызусь со всеми? Сколько раз говорил – прекрати правду-матку резать, себе дороже выйдет. «Руки в карманы, да за зубы язык!» Вот должен быть твой принцип! Твоё время ещё не пришло – ну а придет ли оно вообще?»
 Аркадий! – открылась дверь, и в проёме вырисовалась Агафья Павловна. – Возьми трубку. Девчонка какая-то звонит! Устроил гарем!
Аркадий догадывался, кто звонит: Катя. Да, действительно, она.
 Аркаша! Это я, Катя. Ты не можешь со мной сейчас встретиться?
 Я только что пришёл, Катюша, я ещё не обедал. Это у тебя срочно?
 Нет, но... Я свободна сейчас. Вечером-то мы не встретимся.
 Кать, прости меня, ты самая хорошая, ты должна меня понять!
 Нет! – Катя надула губки. – Ты меня не ценишь! Я заплачу!
 Без истерик, родная! Не плачь! Я приду.
 Нет, я обиделась.
 Зачем?
 Ты хочешь поесть вместо того, чтобы пойти куда-нибудь со мной, со своей любимой девушкой!
Аркадий привык к капризам своей «любимой девушки». Он пытался её урезонивать, но обычно Катя добивалась своего. Через 5 минут бесполезных переговоров Аркадий вышел на улицу. Катя велела подойти к кинотеатру «Форум».
«Форум» располагался в районе, который местные называли Колизеем. Называли по двум, даже трем причинам. Первая: кинотеатр «Форум» – что-то римское, а если Рим, – то Колизей. Во-вторых, здесь проживал криминальный авторитет по прозвищу Цезарь. И, в-третьих, здесь часто происходили кровавые бои между панками и рэпперами (сравните – гладиаторы). Цезарь – опасный преступник, сам панк, «крёстный отец» всех местных панков. Он занимался в основном продажей наркотиков. Все предприниматели и фирмы в Колизее наперегонки платили ему «налоги». Почти вся выручка ночных клубов и притонов шла к нему. Где панк, перебравшийся через Рубикон, обретался – неясно: на него зарегистрировано 6 квартир. Но это официально; фактически Цезарь прибрал к рукам всю недвижимость улицы, на которой жил, – а это 12 многоэтажных домов! Милиция у него была «прикормлена», за исключением одного участка, судьи (на всякий случай) тоже. У спецслужб на Цезаря ничего не было: всю работу выполняло его окружение. С точки зрения закона Цезарь был чист, как ангелочек. А как часто у нас в стране такое бывает! Его три раза арестовывали, но отпускали. И взятки, и отсутствие весомых улик, и прочие способы «отмазки» – Цезарь запросто выкручивался. Ехидно щурясь, поговаривали даже, что на скамейке подсудимых сидел его двойник...
Кинотеатр «Форум» располагался на краю района. Недалеко от него, на площади с нерабочим фонтаном, раньше часто устраивали свои сходки рэпперы. Их недавно выгнали отсюда панки. Цезарь, как уже говорилось, покровительствовал этой субкультуре. Варварски одетые молодые люди с ирокезами (или просто разноцветными волосами) своевольничали во всём Колизее. Рэпперу сюда соваться – всё равно, что кончать самоубийством. За пределами Колизея носи рваные джинсы и наушники, в которые орёт Эминем или Серёга, – но здесь табу! Однако рэпперы – молодцы ребята. Часто панков выгоняли из «исконно панковских» мест Колизея. Хотя, вообще слишком часто в последнее время Колизей становился местом битв местных молодежных группировок. Лезли в драку и скинхэды, и антифашисты, и те, кто носил свастику на рукаве (они назывались «Партия Свободной России»). Единственные рокеры не лезли на рожон – но рокеры народ особый.
А почему Катя пригласила Аркадия в столь опасное для жизни, здоровья и психики место? Очень просто – Катя была Цезарю, кажется, троюродной сестрёнкой. Потому все панки знали и не трогали ни Катю, ни Аркадия. Аркадия напрягало (т.е. вызывало раздражение – сленг) только то, что часто он видел на улочках Колизея дикую жестокость. То избивают кого-то, то насилуют прямо посреди двора, то старушку, подвешенную на фонарный столб, заставляют кукарекать. И ничем Аркадий помочь жертвам не мог. Вынужден был отворачиваться. И скрежетать зубами. Но сегодня он не видел ничего, если не считать раздавленной кошки. Правда, перед «Форумом» собралась изрядная толпа. И некоторые зеленоволосые молодчики вооружились битами; люди соседних домов завесили окна шторами и спустили жалюзи – что-то будет. Неужели Катя пригласила его на разборку? А вот и она – тоненькая фигура в проёме входной двери «Форума».
 Аркаша! – но её крик потонул в какофонии голосов и панковской музыки.
Она пробежала к нему и сказала:
 Пошли.
 Куда? Может, в галерею...
 Не хочу. Пошли в «Три стебелька».
 Хорошо! – покорно отозвался Аркадий и повел Катю в один из самых дорогих ресторанов.
 Купи мне цветы! – деловым тоном приказала Катя, когда они проходили мимо прилавка с бабушкой.
 Сейчас. Бабуль, дай-ка те красненькие!
 На, держи. 150 рублей.
 Вот. А сдача?
 Да забери, жмот!
 Я не жмот. Я оплатил товар и имею право на возврат денежных средств...
 Ой, ученый, ученый! Студент, небось?
 Ну, студент.
 Да не ерошись! Девушку выгуливаешь?
 Скорее, она меня! – и Аркаша сбежал наконец от болтушки.
 Держи, красавица! – он протянул букет Кате.
 Спасибо! – он понюхала, хотя букет ничем не пах. Цветы поувяли наполовину, как и всё в этом мире.
В ресторане Аркадий разорился на 400 рублей. Это легко отделался. Обычно Катюха «раскручивала» его на тысячу или даже полторы. Иногда сама платила, а потом Аркадий возвращал долг месяц-другой.
После ресторана Аркадий проводил Катю до дома. На двери её подъезда висела пара объявлений. Одним из них Аркадий заинтересовался. Мелкий какой-то магазин искал ночного сторожа. У Аркадий денег оставалось очень мало. Родители много высылать не могут: папа сейчас серьёзно болеет, а дядя Миша уехал на Север, и до сих пор вестей о нём нет.
Поцеловав Катю на прощание, Аркадий пошёл домой, решив зайти по пути в несколько мест.
Агафья Павловна покосилась на него, когда он бочком проскользнул к себе (время было около 11 – Аркадий всё-таки зашёл к Листьеву), а затем снова принялась вязать себе носки на зиму.

Глава 5.
Поцапался!

Утром Аркадий проснулся совершенно разбитым. Такое ощущение, что по нему ночью пару раз проехал каток.
Агафья Павловна уже ушла в неизвестном направлении. Рано, только 7 утра. Аркадий поставил чайник и протянул руку на холодильник за флакончиком с каплями. У Аркадия было редкое заболевание глаз, препарат приходилось заказывать крупными партиями через аптечную сеть и наблюдаться в поликлинике у офтальмолога. А так как он приезжий и личного «глазника» у него нет, поход в больницу превращался в поход на выживание. Как-нибудь опишу один такой визит. Тяжёло и хлопотно... Аркадий вертел в руках белый непрозрачный флакончик с пипеточкой. «От тебя зависит моё зрение. Нет тебя – раз, и я слепой, лишний... Я от тебя завишу. Завишу от аптекарей, от водителя, от склада медикаментов, от производителя, от врача, от химика, готовящего препарат, от погоды, от пыли, от жизни, от учебников – мне много читать запрещено... От всех завишу, от всей системы, от всех капризов... И приходится плясать, как клоун...»
Аркадий вздрогнул, закапал в глаза и поставил флакон обратно. Тут подоспел чайник. Аркадий налил крепчайший кофе. (Целых три ложки на чашку в 200 мл – самоубийца! Но иначе не проснуться.) Мешал ложечкой, думал: «Университет... Катя... Люблю ли Катю? А она меня? Зачем мы держим друг друга?» Отхлебнул глоток. «Вот так и живу – утром кофе, днём университет, вечером Катя. И никаких фанфар!» Он ещё отпил, но на губах почувствовал только горечь. Кофе слишком крепкий. «А что мне ещё делать? Больше вариантов нет. Мне отдыхать негде. Клубы? Увольте, многие клубы сделаны взрослыми, и в них всё будто для взрослых, не для детей. Дискотеки? Да там каждый второй – вербовщик или блудница, не обязательно официальная...» Ещё глоток. Большой. Обжёг весь рот и внутренности. Закашлялся, переждал, захотел холодной воды из графина. Но не вздумай пить холодное сразу же после горячего – зубы треснут. Понимай, как хочешь. «Церковь – дань моде. Мини-юбки, топы... Парни о смысле проповеди как-то не задумываются. Смех в храмах, фото на память, пошлые анекдоты пару раз слышал. Только грузины честно молятся, остальные напоказ. Церковь – место для общения... Да, пошатнулась вера. В то, что Христос был, веруете? Да. Во Второе пришествие веруете? Да. В то, что Россия принесет миру новую духовность, веруете? Да. А в Бога веруете?» Он цедил кофе медленными глотками. «По подъездам сидят, глушат водку с утра до вечера. А где гитара? Где Виктор? Был ещё один, кто пел о нас, да и того недавно застрелили. Вместо слов – мат. А что такое мат для русского? Это отдушина, отдых, вывод злой энергии. А как мы устаем, если так отдыхаем?» Кофе на донышке. «И не правда, что русский мужик ленив. Нет, мужик не ленив. Крестьянин всегда был трудолюбивым, выносливым, смелым и смекалистым. Ленивы были бояре – аристократы, знать. Мужик не мог быть ленивым – иначе помер бы с голодухи. Просто сейчас каждый аристократ и боярин Морозов». Он с треском поставил чашку. «Ну, в университет!»
Сказано – сделано. Аркадий вышел на улицу, поднял воротник. Надо становиться зверем, когда на улице. Делать наглую морду, наглый взгляд, неплохо было бы иметь жвачку во рту, нужно покачивать плечами и идти деловито и быстро, как танк на деревянные укрепления, чтобы все расступались. Иначе – привяжутся те, кто выглядят ещё наглее, «разведут» мошенники или обругает работник коммунальных служб.
Погода сегодня холодная. Но солнце не тусклое – а яркое и самодовольное. И небо чистое – только небу наплевать на то, что ниже. Небо глубокое, самодостаточное.
Аркадий шёл по тротуару между 5-ти и 10-тиэтажками внутри квартала. И тут он увидел странную картину, которую наблюдал уже несколько дней: парни и девушки сбились в одну кучу и дрожали, как голубки, а на лицах – тоска, растерянность, и полное молчание. И надписи: на двери, на стенах... Имя погибшего, предательски застреленного... Возможно, убийство политическое... Как бы то ни было – у ребят правду и веру забрали. Он ушёл и унес их с собой. Ребята поймут, что он жив – в их сердцах – спустя время, когда боль поутихнет... Это как смерть близкого человека, родственника, друга. Нет, такие вещи не забываются, делают свой отпечаток, особенно на юных душах. Взрослость – это когда на душе много шрамов.
И тут в памяти вспыхнуло воспоминание... Ему шесть лет. Погиб Виктор Цой. 16 августа. Следующий день после того вечера. Все дома, все стены, все заборы, все батареи в подъездах исписаны: «Цой жив, он просто вышёл покурить!» «Виктор, я тоже хочу перемен!» «Цой – ангел-мучитель». Портреты, портреты... Углём, карандашом на белых отштукатуренных стенах. И ни одной мелодии: ни его, ни другой. Молодежь в трауре. Аркадий с мамой шли по городу, и у стены многоэтажки точно так же расположились подростки. Или в чёрных футболках и брюках, или в чёрных кожаных куртках и синих джинсах – как и он, когда выходил на сцену или кочегарил в «Камчатке». И они сидели так, и неподдельная грусть была в их глазах. Не шевелились. И тут какая-то бабка окатила ребят водой из белого ведерка. «А чтоб не сидели, пройдохи! Шли бы работали! Подъездное настроение!»
Но Аркадий уже прошёл мимо, и воспоминания отступили. Пришла другая мысль: «За что ценят музыку? Ценю ли я? Музыка – это смысл и мелодия. Но смысл есть жизнеутверждающий и оптимистический, а есть тяжёлый. И какой лучше? Тот, который правдивей. А какой правдивый? Своя правда у каждого человека и у каждой эпохи». Аркадий прервал размышления, так как подошёл ко крыльцу университета.
Снимая шляпу и разматывая шарф в шумном вестибюле, Аркадий думал дальше. Он думал, что пора бы ему становиться писателем. Есть что сказать. И он должен. Но не мог: ручка не находила с ним общий язык.
Своей задумчивостью на лекции он вывел из себя Занозу. Заноза пару раз его окликнула, Катя толкала Аркадия в бок, а его лицо говорило, что он вот-вот либо заплачет, либо всех поубивает.
 А? Чего? – слишком громко спросил он Катю.
 Молодой человек! – визгливо пропищала Заноза. – Прошу после лекции зайти ко мне!
Аркадий в этот раз зашёл. Заноза заставила его прождать у секретарши «нечеловеческой красоты» 15 минут. Прозвенел звонок, и Аркадий уже собирался уходить.
 Зайдите! – вдруг сказала ему секретарша, насмешливо щуря зенки.
Заноза восседала за столом, на плоскости которого не наблюдалось никаких предметов, кроме личного дела Аркадия. Аркадий, увидев дело, вздрогнул и мгновенно вернулся в реальность. Странный гипноз прекратил своё действие.
 Ваши выходки, молодой человек, оскорбительны для нашего университета. Я ставлю перед ректоратом вопрос о вашем отчислении... – она совсем не улыбалась и не выказывала никаких эмоций. Это добивало.
Тут Аркадий подумал, какой это удар для родителей, которые столько сил и денег положили на его поступление, и прокричал:
– Нет, не надо!
 О родителях думаете? – спросила вдруг Заноза.
 Да, сознался Аркадий.
 Есть вариант, что я не подниму ваше дело.
 Взятка? – живо осведомился Аркадий.
Заноза презрительно посмотрела на него. Затем сняла трубку внутреннего телефона.
 Лидия, пригласи, пожалуйста, Нину Сергеевну Глинко.
 У неё сейчас лекция.
 Отзови. Это приказ.
 Хорошо!
Заноза положила трубку.
 Вы, молодой человек, кажется, как раз должны сейчас присутствовать на её лекции?
 Да.
 Вот видите, я убиваю двух зайцев одним выстрелом.
«Просто капканы стояли заячьи!» подумал Аркадий, гадая, зачем тут сейчас появится химичка. Постучали, и вошла Нина Сергеевна, переваливаясь не хуже курицы. Её жиденькие белые волосы спадали весьма драматично, т.е. не спадали даже, а торчали в разные стороны, будто учительница упала с сеновала.
 Вы звали меня? – прошепелявила она.
 Да, Нина Сергеевна. Вот Ваш... клиент! – Заноза кивнула на Аркадия. – Я выйду, – и вышла.
 Хм, хороший мальчик! – химичка оглядела Аркадия с головы до пояса. – Ты крепкий?
 В смысле?
 Ты имел опыт?
 Какой?
 Ты ещё мальчик? – Нина Сергеевна удивленно сморщила лоб, причем это выглядела довольно мерзко.
 А! Вы о «ночёвке»? – догадался Аркадий. В университете ходила легенда о пожилых одиноких преподавательницах, которые заманивали к себе молодых студентов, а то и студенток, и потом подло использовали факт проведённой ночи в качестве компромата, зазывая вновь и вновь. Самое удивительное, что на них не жаловались! А что жаловаться, кто поверит? А многим это даже нравилось; многие студенты использовали такой способ для «укрепления» своего авторитета среди преподавателей, проторивали дорогу в будущее; если кто иной вякнет – вышибут.
 Нет! – уверенно Аркадий отстранил старушку и собрался уходить.
 Я одинока! – остановил его жалобный голос. – У меня мужа нет, я разведена. Дочь вышла замуж, уехала. Сына убили просто так: он встретился случайно с пьяной компанией, они его и порешили! Сестра не вспоминает, не пишет, не звонит...
 А вам сколько лет?
 Мне 45. А кажется, что все 60, не так ли, молодой человек?
А её голос окреп к концу фразы! «Молодой человек» звучал вполне уверенно. Может, он просто хочет его изжалобить? Нет уж! Её жизнь покачнула, и она упала. Его, Аркадия, сейчас тоже качают. И он чувствовал, что если пойдет к ней, то упадет. А не пойти не может, ведь это грозит страшными последствиями: отчисление, презрение в городе родном... Значит, пойти может? Позвонить родителям? Поговорить с Катей? Да ведь нет того, с кем можно обсудить свою проблему! Придётся выкручиваться самому! Прими решение, Аркадий! Думай лучше!
Минута прошла.
 Нет! – твердо сказал Аркадий и тронул ручку двери. С другой стороны дернули, и вошла Заноза.
 Нет – так нет. Нина Сергеевна, Вы свободны!
Понурясь, Глинко ушла.
 Жаль, ей мужчин не хватает.
 А Вы подслушивали?
 А что такого? Я же в своём кабинете! – Заноза достала из ящика стола сигареты и пепельницу и закурила.
 Тогда Вы... Вы негодяйка и сводница! – выкрикнул Аркадий, вдруг сильно взволновавшись, и вышел, не закрыв дверь, пролетел мимо секретарши, сорвал с крючка куртку (ободрал воротник) и скрылся в тёмном коридоре. Вот теперь-то он влип! Поцапался со всеми, даже с самой Занозой!

Глава 6.
ЧП.

Но тут имело место одно обстоятельство, которое как обычно и появляется в различных фильмах и книгах для того, чтобы прямо или косвенно спасти главного героя от неминуемого крушения. Но это обстоятельство было весьма прискорбным. Василькова сбила машина. Увы! Петр Юровович переходил дорогу в неположенном месте и столкнулся с проезжающим мимо грузовиком.
Грузовик, похоже, не заметил столкновения и поехал дальше. А может быть, поехал как раз именно оттого, что заметил.
Как бы то ни было, Василькову было, в принципе, всё равно. Его хоронили всем университетом. На прощальной речи узнали, что Петр Юровович сделал для университета и его обитателей много хорошего. Заноза откровенно разревелась при речи, высморкалась в благочестивом и благоговейном молчании и закончила речь. Сойдя, вдруг захлопала, и все невольно или вольно её поддержали. Наградили громом аплодисментов.
 Она из похорон шоу делает! – вдруг произнесла Анастасия Валерьевна Брага, стоящая в толпе рядом с Аркадием. Они и ещё трое – семья Васильковых: мать и две дочери – не аплодировали.
 Она надеется заполучить его место! – глубокомысленно изрёк Аркадий.
 Ха! – Брага покосилась на Аркадия. – Лесть на похоронах не поможет получить место ректора. Она просто перед коллегами хочет... хорошей показаться...
Тут настало время минуты молчания, когда гроб опускали в землю. Аркадий изо всех сил попытался скорчить жалостливую рожу и пустить слезу. Эти движения заметила Брага и, повернувшись к парню и чуть приподнявшись на цыпочки, прошептала:
 А знаешь, человек должен оставаться человеком даже среди сволочей! – она повела глазами. Аркадий, смотревший до того в ноги, оглядел толпу. Все пытались грустить, но не удавалось. Некоторые откровенно улыбались. Разве можно так? Хоронят человека! Человека!
Заноза рыдала на плече Леонида. Она убивалась больше новоиспеченной вдовы. Потом будет твердить: «Он был моим любимым начальником! Мне его так не хватает! Прямо слышу иногда его распоряжения, когда остаюсь одна и не знаю, что делать!» Твердить будет шепотом и на ухо, но все об этом узнают, все эту процедуру пройдут. Дезертиры отменяются.
Аркадий переступил с ноги на ногу, повернулся к Браге.
 Может, пойдём?
 Пошли.
Они отделились ото всех и двинулись по узкой незаасфальтированной дорожке сквозь кладбище. Слева – некрашеные заборы, неухоженные могилы. Здесь самые древние захоронения, самые бедные. Никто за могилками не ухаживает. Дети покойников либо сами лежат рядом, либо уже про всё на свете забыли, либо у них нет денег даже на свои похороны. Сюда кладут бесплатно. Но зато слева – зона «блатных» могил с большими надгробиями. Ограды – плотные, нержавеющие. Всегда можно прочесть имя покойника. Всегда цветы, всегда чистота, всегда блюда с едой и водой.
Наконец, Брага с Аркадием покинули кладбище, не перекинувшись ни единым словом. Вышли в город.
 Я думаю, гибель Василькова отодвинет твой вопрос, – вдруг сказала Брага. – Уже кипят страсти. Я знаю, что ты не виноват, только способ борьбы за правду не тот ведёшь. Стоит ли кошке доказывать теорему Пифагора? Так и глупым людям порой не стоит доказывать свою правоту. Скажи себе, что они недостойны уяснить истину.
 Непротивление злу? – усмехнулся Аркадий. – К чему? Они будут продолжать творить злодейства. К тому же мне обидно. Они-то меня будут считать неправым, я не скажу своего слова.
 Тебе так важно сказать своё слово?
 Да, конечно.
 Ну... Я с тобой не стану спорить. Всё равно споры ни к чему хорошему не ведут. Разве только к вражде.
 Истина рождается в споре.
 Истина добывается кровью.
Аркадий замолчал, и больше они не произнесли ни слова. Наконец, добрались до дома Анастасии Валерьевны. Аркадий жил дальше, на следующей улице, через дорогу.
 Желаю удачи! – произнесла негромко Анастасия Валерьевна и зашла в подъезд.
Аркадий постоял немного, глянул в окно квартиры Браги и зашагал прочь.
Из-за угла показалась Айгуль. Аркадию было знакомо её лицо – видел её пару раз в университете.
 Здравствуйте, – произнес он.
 Здравствуйте, – произнесла Айгуль. В руках у неё были два пакета с чем-то тяжёлым.
Они постояли нерешительности друг против друга. Затем Аркадий чуть заметно поклонился и пошёл своёй дорогой. Он не видел, как Айгуль долго смотрела ему вслед, а потом скрылась в том же подъезде, где жила Брага.

Глава 7.
Скептицизм, цинизм, эгоизм и прочее на – изм, в т.ч. измена.

 Вам повезло, Аркадий, говорила Заноза в своём кабинете.
Перед ней стоял длинный и какой-то нескладный Аркадий. Заноза сидела за столом; стол был пуст.
 Пока не пришлют нового ректора, Вас никто не выгонит. Нету счастья, так Вам несчастье помогло. Идите.
Аркадий вышел в подавленном состоянии. Неприятно ему было из-за Василькова. Как будто он сам спасся, использовав его смерть для своей выгоды.
Когда он обедал в столовой, к нему подошла Катя с виноватыми глазами. Она села напротив него, покрыла свою ладонь его ладонь.
 Тебя тяжело, я знаю. Переживи, справься, будь в университете ради меня.
 Ты о чем?
 А ни о чем! – Катя мгновенно убрала руку.
 Если ты думаешь...
 Я не думаю о...
 Я рад, – Аркадий неожиданно для самого себя рассердился на эту девушку. Я рад, что ты не думаешь. Не ваше дело – мои проблемы. Вышибут, так вышибут. Так, значит, на роду написано...
 Да не сердись... Ты был прав...
 Мне Брага сказала, что я правду давал неверно...
 Браге легко рассуждать – она жизнь прожила. Она заняла место в обществе. Её все любят и уважают. Ей можно думать по-своёму. Имеешь вес – оригинальничай, не имеешь – не высовывайся, не самый умный. Ты бы её поменьше слушал. Ей-то проще, за себя она не боится. А вот тебе надо поостеречься.
 Ты не то болтаешь...
 Она сказала: презирай врагов. Так?
 Ну.
 А мне сказала: коль борешься за вершину с противником, он тебя пытается столкнуть нечестно, стой крепко. А затем сам толкни его по правилам, достойно, да толкни покрепче, он укатиться до подножия. Больше его не трогай, не беги за ним, сам окажешься внизу.
 Мысль интересная, только жестокая.
 Твой дядя Миша говорил проще? – вдруг усмехнулась Катя.
И Аркадию вдруг стало обидно за дядю Мишу. Он словно увидел Катю в другом свете: холодная и циничная. Не Брага придумала метафору, она сама.
 Ты сама это придумала, произнес Аркадий, отводя глаза.
 Да! – Катя ловила его взгляд. – Разве я не гениальная?
Гениальная эгоистка. Она же всё то время, пока они встречались, использовала его! Аркадий поразился этой мысли: что со мной? Что за дурь в голову лезет?
 Нужно критически относиться к чужим мыслям.
Скептик она.
 Извини, мне пора! – Аркадий встал и пошёл относить разнос.
Катя осталась в одиночестве. «Он понял!» подумала она.
Вечером по телефону от Кати поступило предложение расстаться. Не встречаться больше, не здороваться, делать вид, что не знакомы, игнорировать друг друга. Аркадий думал: как только он получит это сообщение, его окатит жаром, холодом, он почувствует слабость в коленках, упадет на кровать без сил... Нет, он спокойно сказал: «Ну, если ты так хочешь»... А потом лежал и дремал ли, не дремал, а мозг окатывала мысль: «Ты подлец! А кто говорил, что за своё счастье нужно бороться? И легко не отступать? Не ты ли, положительный герой любого романа, вежливый и правильный? А, Аркаша?» А Катерина думала: «Он всё понял, он всё знает. Мне не надо было так делать. Но кто же видел меня с ним? Кто донёс?» Она мучилась всю ночь, тем более, сам Аркадий молчал, ни слова не намекнул, что знает о ней, об её невинной измене...
Вдруг в мысли Аркадия вонзился противный телефонный звонок, как будто три домохозяйки одновременно колотили по кастрюлям. Парень ждал, пока трубку возьмет Агафья Павловна, пока эта милая старушка не ответит визгливо: «Да!»
 Тебя! – зашипела эта старушка, заглядывая в комнату Аркадия, и между делом добавила: Не ложись днём на кровать, изомнёшь покрывало.
Аркадий промолчал – да что скажешь своёй хозяйке?
 Да, я слушаю! – произнес он, взяв трубку.
А Агафья Павловна, ещё раз свирепо сверкнув глазами, ушла вязать свои носки дальше.
 Сыночек! – с ударением на первый слог закричала трубка до боли знакомым голосом. – Как живёшь?
 Ой, хорошо! А у вас как? – радостно завопил Аркадий. – Как папа? Дядя Миша ещё не приехал?
 Папу выписали. Дядя Миша вернулся и привез много денег. Мы собираемся к тебе в гости. Надеюсь, Агафья Павловна не будет против?
 Я её уговорю, ответил Аркадий.
Они ещё долго трепались, т.е. попусту болтали о различнейшей чепухе, пока Агафья Павловна не крикнула тактично, что пора прекращать разговор.
Внутри Аркадия всё пело: приедут самые близкие ему люди! Вот только надо уговорить Агафью Павловну...
 Агафья Павловна! – позвал Аркадий.
 Ась? Чего надобно?
 Агафья Павловна, ко мне хотят приехать...
 И жить здесь?
 Да. Как Вы догадались?
 Я случайно услышала...
«Или специально подслушала!» – подумал Аркадий, буравя глазами этот божий одуванчик.
 Я согласна, но за определенную сумму: 500 рублей за неделю на одного человека. Тебя это устроит? Меня вполне. Так сколько человек будет? – она заискивающе улыбалась.
 Трое. Мама, папа и брат мамы.
 Брат молодой?
 Нет, ему 45. Он бывший писатель.
 Почему бывший?
 Потому! – Аркадий разозлился. – Это наша семенная тайна.
 Ладно! – Агафья Павловна с пониманием и намёком кивнула. – Ты можешь быть свободным.
 Спасибо! – Аркадий поклонился и исчез из комнаты.

Глава 8.
Любовь Айгуль.

Утро. Уже третьи сутки, как Айгуль вообще не показывалась дома. А папочка-то и не волнуется! Айгуль с наслаждением потянулась. Выспалась! Сколько время? Взглянула на забавные настенные часики Анастасии Валерьевны. Половина десятого. Преподавательница, наверное, уже ушла на работу. Айгуль встала с мягкой и уютной кровати и ещё раз потянулась, зевнула. Взгляд её упал на фотокарточку Вити. Она подошла к ней, взяла стоячую рамку в руки и долго смотрела в его серые и немного печальные глаза. Он снялся на улице около своего дома. Сидит на заборе, кожаная кепка чуть съехала на бок. Из челки выбивается хохолок. Улыбается. Это она его такого забавного поймала. Он не любит, избегает фотографироваться. Почему – не объясняет. А сейчас он далеко – служит в Забайкалье. Город не указывает в письмах, только номер части. Недавно писал, что его повысили в звании. Сейчас Витя – старший сержант. Айгуль им гордится. А ещё он писал, что считает дни до демобилизации. Айгуль тоже считает. Их 15 осталось. Он пишет два письма – одно маме, другое – ей. И в обоих спрашивает он про другую женщину – вдруг не дойдет одно?
А однажды Виктор не получил письма. Он не знал, что думать. Он не верил в измену, он верил в задержку на почте. Все сроки прошли, а ни одного письма. Ни от Айгуль, ни от мамы. Потом, через месяц, получил письмо – короткое, нервное. Бумага – солёная. Айгуль писала, что умерла её мать. Виктор был в бешенстве. Он – далеко, а ведь клялся всегда её оберегать. Но тут! Он написал матери, чтобы она приютила Айгуль, поддержала её. Он сам потерял отца в 10-летнем возрасте. Он не писал слов: «Всё пройдет, время лечит!» – не утешал: «Она ушла в лучший мир!» Айгуль должна сама была справиться. Главное, чтобы не появился комплекс, страх. Но Айгуль – человечек сильный...
Зазвонил телефон.
 Алло! – вежливо сказала Айгуль.
 Квартира Брагов? – спросил невнятный, но сердитый мужской голос.
 Квартира Браги, поправила Айгуль.
 Лат-тна, эта самое... Вам из телефонной стации звонят. Ка-ароче, я вам отрубаю на... телефон... Вот, в общем... У Вас, это самое, задолженность по коммунальной услуге. Долги у тебя, красавица, за телефон...
 Долги? – удивилась Айгуль. – Я приходила позавчера в вашу кассу и всё оплатила.
 Не знаю, красавица, не знаю. Написано: Стоганова, дом 7, квартира 43 – не оплачено.
 Не Стоганова, а Строганова, и всё у меня в порядке, документы на руках...
 Девчонка, чё мне делать нечего, чтобы только всяким тупым по квартирам звонить? Мне начальник приказал отключить у тебя, это самое, телефон, я отключаю... Ясно?
 Мне нужен телефон!
 Че г-ришь? Нужен? Он всем нужен. Ты совсем, кажись, глупая. Я приказ исполняю. Не нравится, топай сюда, зыркни здеся своей бумажкой, я всё восстановлю! Ясненько? – и он повесил трубку. Впрочем, это телефон отключился.
Айгуль оделась, выпила стакан кофе, нашла квитанцию и вышла из дому.

Глава 9.
Портрет диалога №1.

А выходя из подъезда, Айгуль столкнулась опять с Аркадием. Она слишком стремительно выпорхнула из подъезда, застегивая пальтишко на ходу, что чуть не сбила парня с ног, но тот устоял, и в конце концов Айгуль опомнилась в его объятиях.
 Простите, простите! – защебетала она.
Аркадий отпустил её.
 Вы так стремительно обозначились в оной точке, что мои действия несли сугубо спонтанный характер, произнес Аркадий с самым серьёзным видом.
Айгуль не знала, что сказать. Она чувствовала, как краснеет. А для Аркадия её лицо расцвело, а то она была слишком бледная.
Дурацкая пауза. Нелепо двое стоят друг против друга.
 Вы куда? – спросил наконец Аркадий.
 Я? – Айгуль растерялась. – Я... на телефонную станцию. Платить.
 О, мне по пути! – Аркадий протянул руку, приглашая Айгуль идти вперёд.
 Пойдёмте! – Айгуль пошла, чуть заметно кивнув.
 А Вы здесь живете? – спросил Аркадий, вышагивая рядом.
 Да, у Анастасии Валерьевны.
 А! Вот оно что! Вы же дочь Подоконникова? Почему Вы не живете дома?
 Потому, что не могу! – Айгуль взглянула на Аркадия, откинув рукой прядь волос с лица, но парень смотрел в землю. Его лицо выражало странную отрешённость.
 Ясно! – произнес Аркадий, причём губы его чуть шевельнулись.
Айгуль поглядела на его руки, вспомнила его объятия... Как долго, почти 2 года, к ней не то, чтобы не прикасались, просто: не обнимали мужчины, кроме отца.
А куда он, собственно говоря, идет?
 Вы куда направляетесь?
 В больницу, лаконично ответил Аркадий.
 Вы болеете?
 Можно сказать и так.
Ушёл от ответа. Я ему чужая. Или он просто скрытный? Не хочет делиться своими проблемами?
 А всё-таки? – эта формула всегда срабатывает, когда надо разговорить человека. Почему – неизвестно.
 У меня болезнь глаз. Мне приходится ходить к окулисту на проверки. Я здесь не прописан, поэтому возникают проблемы в этой бюрократической машине. А к частнику ходить – финансы показывают белый кирпич. Вот так вот, Аркадий всегда любил заумно построить свою фразу.
 Поня-а-атно! – протянула Айгуль, соображая, что же ещё можно спросить, чтобы не показаться невежливой или слишком любопытной. Но подходящего тактичного вопроса на ум не приходило. И они шли молча.
Наконец, разговор затеял Аркадий:
 Вы тоже жертва бюрократии? – спросил он, чуть улыбаясь, и поглядел на девушку, чуть склонив голову.
 В смысле?
 Они что-то напутали? Отключили телефон, хотя всё оплачено?
 А Вы откуда знаете?
 А квитанция! – Аркадий кивнул на бумажку в кулачке Айгуль. – Вы бы не сказали: «Платить!» и не бежали бы с квитанцией сломя голову, если бы всё было в порядке.
 Действительно! – Айгуль засмеялась и прятала бумажку в карман.
Он такой внимательный, ему мои дела небезразличны!
Они подошли к светофору. Сработал закон перекрёстка: когда к нему ни подходи, всегда горит красный...
Случайно ладонь Аркадия стукнулась о ладонь Айгуль. Девушка обмерла, парень не обратил внимания. Он поднял руку и оправил воротник.
Айгуль справилась с волнением и просила лукаво:
 А Вас как зовут?
 Зовите меня Аркадием.
 А я Айгуль, она протянула руку, Аркадий пожал её; загорелся зеленый свет, а пара стояла, создавая пробку. Бабка позади ребят проворчала: «Нашли время руки пожимать, идти надо!» И Аркадий пошёл первый, да шагнул с размаха прямо в лужу; брызги попали на его джинсы и брючки Айгуль.
 Ой, простите! – он остановился, не обращая внимания на стремительно вливающуюся в кроссовки воду, сделал извиняющееся лицо, поклонился покорно, чем ещё больше увеличил заминку в толпе пешеходов и, соответственно, их раздражение.
 Иди, пацан, чего тормозишь? – крикнул какой-то мужик. – Распластался тут с девкой, не пройти, не проехать...
Аркадий стушевался окончательно и быстро пересёк дорогу.
 Вы не виноваты! – сказала Айгуль через полквартала.
 Вы бы брюки отерли, Аркадий подал свой фиолетовый носовой платок.
 Да Вы что! – она стёрла грязь рукавом. – Пойдёмте! – она быстро вскинула глаза на Аркадия. Его взор был чуть затуманен и – о, боги! – как отстранен! Он будто витал в высших сферах, не подчиняясь законам Ньютона и обыкновенной человеческой логике. Он не с Земли, он не с этого мира.
 А почему Вас такое необычное имя: Айгуль? – спросил этот странный неподчиняющийся человек.
 Меня родили в Южной Башкирии, на Урале. Папа захотел назвать меня экзотическим именем. Красиво же: Ай-гуль!
 Да уж! – Аркадий засмеялся. И вдруг серьёзно: А мама? Ей тоже понравилось имя?
 Она во всём была послушна отцу.
 Почему была?
 Она... умерла...
 Простите! – Аркадий вдруг схватил её за плечи, развернул к себе и серьёзно повторил: Простите.
О, сколько ей пришлось видеть скомканных от её признания лиц, соболезнующих, искривленных, стушевавшихся, ошарашившихся, смутившихся – и всегда люди взгляд отводили.
А он – Аркадий – посмотрел прямо.
 Спасибо Вам! – она мягко убрала его руки со своих плеч.
А он снова зашагал, глядя под ноги. Айгуль была немного потрясена. Аркадий, Аркадий... имя знакомое.
 Мне про Вас отец рассказывал, произнесла девушка.
 Наверное, плохое рассказывал? – бесцветно отозвался Аркадий.
 Да. Вы, говорит, профессору грубили...
 Да... Аркадию столько раз приходилось объяснять, что не грубил он, не грубил, так что объяснять устал до смерти. Всё равно не верили. Проще сказать: «Да, грубил». Но Айгуль сочла его ответ неискренним, не поверила унылому «да», но поняла: человек не хочет говорить. А не хочет – не скажет. Или наврёт. Так что лучше не спрашивать. Тем более дело битое.
Тем временем подошли к телефонной станции.
 Что ж, счастливо, я пошла! – произнесла, мило улыбаясь Айгуль; протянула руку. – Приятно было познакомиться! – обменялись рукопожатием, и Айгуль скрылась в чреве телефонной станции.
А Аркадий остался посреди улицы, соображая, в какой район его занесло и как отсюда попасть в больницу...

Глава 10.
Места, где ничего никогда не работает. Часть 1.

Айгуль оказалась в длинном узком коридоре, зелёного цвета стен. По краям находилось по одной чёрной двери, дальше коридор уходил двумя рукавами в стороны, а в конце стояла старая ободранная скамейка и над ней висела одинокая лампочка без абажура. На обоих дверях было написано: «Посторонним вход строго не разрешается!» соригинальничали. Айгуль по знакомому маршруту двинулась направо, прошла мимо кабинетов №1, №2 и №2-а, где тянулись мрачноватого вида очереди, и постучалась в кабинет №3, затем хотела войти.
Толстая женщина за столом, что-то быстро спрятав в выдвижной ящик, зло и оскорблёно проговорила:
 Девушка, Вам войти разрешали?
 Нет.
 Тогда прикройте дверь с той стороны.
Айгуль поджала губки и скрылась. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Минут через 10 томительного ожидания выглянула та пухленькая мадемуазель и рявкнула:
 Девушка, сколько можно Вам говорить, что нужно заходить, а?
Айгуль промолчала и – следом за женщиной, шагающей, словно французская модель по подиуму.
 Что там у тебя? – мадемуазель плюхнулась на стул, оглядела стол: нет ли на нём чего недостойного взгляду этой девчонки? Но ничего лишнего её цепкий и натренированный взгляд не нашёл, и тогда он уткнулся в невинное личико посетительницы.
 У меня квитан... Айгуль протянула бумажку робко.
 Так она ж проплачена! мадемуазель отшвырнула квитанцию на стол перед девушкой.
 В том-то и дело! – горячо выпалила Айгуль. А тётенька удовлетворённо улыбнулась: как она знала этих обывателей! Робкие, неуверенные, мнутся – а как затронешь их больное место, всё выскажу, да так громко, так самоуверенно, что и поверить не грех! – Мне звонил с вашей станции мужчина, сказал, что будто у меня не плачено, и отключил телефон.
 Как его звали? – спросила эта полновесная мадемуазель, сложив руки, как прилежная ученица.
 Не знаю, пожала плечами Айгуль, – он не представился.
 А где ж я его Вам найду?
Взгляд мадемуазели стал пронизывающим, издевательским, тон нарочно вежливым, а Айгуль стало тоскливо: ошибается чёртов департамент, а страдает – она.
 Ну... Т-тогда д-до свидания, промямлила Айгуль, взяла квитанцию и повернулась, чтобы уйти.
 Стойте, девушка! – голосом таким, будто провозгласив помилование, проворчала мадемуазель. – Сейчас я позвоню! – и она томно прикрыла глаза, восхищаясь собой. Семёныч, привет! Ты тут выключил телефон по адресу... нетерпеливо щелкнула пальцами, чтобы Айгуль подала квитанцию. – По адресу... Строганова 7-43? Да? Восстанови, у девушки всё в порядке. А, хорошо, сейчас, скажу! она положила трубку. Идите к Василию Семёновичу, покажите квитанцию, он включит. 46 кабинет.
Вздохнув, Айгуль вышла. Ну и где этот 46 кабинет?
 Простите, вернулась она в чёрную дверь. Дама предельных размеров опять что-то спрятала и спросила, выпятив пухленькую нижнюю губочку:
 Чего Вам?
 Где 46 кабинет?
 Третий этаж. Там спросишь!
 Спасибо! – Айгуль закрыла дверь, огляделась и, увидев в сумрачном далёке лестницу, потопала к ней. А подойдя, заметила табличку: «Вход только для служащих».
 Девушка! – произнес визгливый и бьющий прямёхонько по кончикам нервов голос за спиной так внезапно, что Айгуль даже подпрыгнула. Это высунулась из окошечка с надписью «Касса» голова женщины лет 30-ти. Там же написано: «Вход только для служащих». Уйдите отсюда.
 А где лестница, по которой должны подниматься простые смертные? – сыронизировала Айгуль. Её собеседница не уловила ничего смешного и ответила:
 Здесь такой нет.
 А как идти в 46 кабинет?
 Это служебный.
 Но мне нужно к Василию Семёновичу!
 Пишите заявление.
 Чтоб подняться?
 Нет, чтоб попасть в 46 кабинет.
 Дайте бумагу...
 Бумага в 4 кабинете.
Айгуль пошла в 4 кабинет. Там тянулась небольшая очередь с десяток человек. Айгуль терпеливо отстояла минут 40, затем постучала и вошла внутрь.
 Ну? – спросил её чистенький мужичок в пиджаке.
 Мне бумагу...
 Зачем?
 Заявление писать...
 Это в 5-ый.
Айгуль исчезла за закрытой дверью. 5-ый кабинет... Она нашла его и хотела войти, но дверь была заперта.
 Чего надо? – спросила её пузатенькая женщина, сидящая на ещё более облезлой скамейке, чем та, которая находилась в конце коридора с оригинальными дверьми.
 Мне надо заявление писать, а никто не даёт бумаги...
 И не дам! – ощетинилась женщина. – Побираются тут всякие!
 Ну пожалуйста! Мне надо очень! Один листик только!
 Хорошо! – смилостивилась женщина и вынула из сумки тетрадный листик. – Оторвите сколько надо и пишите.
 Ручки нет у Вас?
 Это верх наглости! – вознегодовала женщина, но дала.
Айгуль написала: «Заявление. Я, Айгуль Подоконникова, прошу Вас допустить меня в 46 кабинет. Число, подпись».
 Спасибо! – отдала ручку и остаток бумаги и пошла к кассе.
Кассирша пробежала взглядом заявление.
 Печать поставьте в 1-ом.
Айгуль, разозлившись окончательно, пошла в 1-ый кабинет. Там тянулась очередь человек в двадцать.
– Можно я пройду! – взмолилась Айгуль. – Я уже жду везде!
– Не подождёте здесь – подождёте в другом месте! – ответила ей бабулька с бородавкой на носу.
И Айгуль осталась ждать.
В кабинете за печать с неё содрали 15 рублей и велели идти ещё во 2-ой кабинет за подписью: «Разрешаю». За подпись содрали ещё 15 рублей, и только тогда Айгуль была допущена на лестницу, так как её заявление неведомыми силами обратилось в пропуск (именной).
 Заявку сдадите, когда спуститесь! – пробормотала кассирша сонно.
Айгуль поднялась на третий этаж, проплутала там минуты три, но 46-ого кабинета не нашла. Зато услышала за одной из серых дверей голос Василия Семёновича. Она радостно улыбнулась, повернула ручку и вошла в этот полулегендарный 46-ой кабинет. Оказывается, Василий Семёнович, немолодой уже мужичок, сидел на столе и заигрывал с некой кисейной девицей.
 Кхм, кашлянула Айгуль.
Мужика как током дернуло. Он вскочил со стола, оправился, а девица принялась смущённо разглядывать ногти.
 Я из-за квитан...
 Я знаю, оборвал Василий Семёнович. – Давай сюда. Шустрее! – он протянул руку.
Айгуль отдала уже порядком измятую бумажку.
 Дык у тебя форма-то старая!
 В смысле?
 Ну вота, и число как раз... Перевод...
 Я не понимаю...
 Я тоже! – взревел мужик. – Какого ... вы к нам ходите со старыми формами? У нас, мертвец тебя за ноги хвать, завели новые формы квитанций! Все уже переделали, а ты одна такая-растакая осталась... Иди на второй этаж, возьми тама форму новую, перепиши, подписи все поставь, печати, уплати, что надо... Ну чего стоишь, п-шла! – он втиснул квитанцию обратно девушке в руки и буквально вытолкал её за дверь.
Айгуль спустилась на второй этаж, зашла в «Бухгалтерию» и постучала об косяк двери. Белокурая (т.е. крашеная) девица в предельной юбочке томно взглянула на Айгуль (точнее, сфокусировала с усилием взгляд), подперла ладошкой головку (а вдруг мужчина вошёл) и спросила:
 Вам чего?
 Мне форму квитанции заменить...
 Нету у меня! – сердито встряхнула гривой волосьев девица, оживившись внезапно, словно наглотавшись эликсира жизни. – Нету...
 А что мне делать? У меня телефон не работает...
 А я почём знаю?
Айгуль топталась, хлопала глазами.
 Вы чего стоите, не видите что ли – я работаю! – опять сердито вскинулась девица, начиная ожесточённо барабанить по клавиатуре. Монитор компьютера был чёрен.
Айгуль ушла к Василию Семёновичу искать правды. В том кабинете его уже не было, но девушка сказала: «Ищите его в коридоре, он курит». Айгуль вышла в коридор и узрела Василия Семёновича курящим у окна.
 Извините, мне...
 Дай покурю, потом поговорим! – он дыхнул Айгуль прямо в лицо.
Айгуль терпеливо (5 минут) ждала, пока он выкурит, давясь, папироску. После этого Василий Семёнович доверительным тоном сообщил:
 Там, в «Бухгалтерии», наверно, чистых форм нету, приди завтра...
 Вы знали, пролепетала Айгуль, – что форм нету... Вы знали, но не сказали?
 Я предполагал! – развел руками Василий Семёнович. Ну иди же, завтра с утра пораньше приходи!
И Айгуль ушла ни с чем. Отдала кассирше свой пропуск, та разорвала бумажку и выбросила её в корзину.

Глава 11.
Места, где ничего никогда не работает. Часть 2.

Поликлиника. Запах пирожков мешался с запахом спирта. Кашель и пот, объёмные, напыщенные тёти и дяди, считающие, что им нужно места в пространстве и жизни по крайней мере в два раза больше, чем остальным смертным, ошалевшие от криков толпы медсестрички и работницы регистратур – всё резко сбивало с толку и с ног.
Аркадий, не снимая куртки, прорвался к регистратуре и терпеливо ждал 15 минут своей очереди. За это время ему: отдавили ноги – 29 раз, стукнули по спине – 24 раза, толкнули в бок – 21 раз, прижали как муху к стене – 15 раз, ткнули под рёбра – 9 раз, залезли локтём в рот – 3 раза, крикнули: «Отойдите, молодой человек, Вы мне мешаете!» – 65 раз.
Приблизившись к окошку регистратуры, Аркадий просипел: «Аркадий Игреков, 1984 года рождения, карта №54726801/АС-08-64-Д»
Уставшая работница регистратуры, закончившая медфак пять лет назад, да так и не продвинувшаяся с тех пор ни разика по служебной лестнице, исчезла за стеллажами.
Через три минуты вернулась:
 Нету. Следующий!
 К-как нету?
 Вот так, нету. Проходите, молодой человек, очередь!
 Нет, позвольте! – не обращая внимания на тычки и еле сдерживающийся гул, Аркадий навалился на окошко. – Я иду к окулисту. Мне нужна карточка. Я сдавал её сюда!
 Как давно?
 Месяц назад.
 А! – улыбнулась работница регистратуры. – Мы карточки переписывали. У неё теперь иной номер. Почему Вы не пришли, когда мы переоформляли?
 Меня не известили...
 Все так говорят. Но вас много – я одна. Вы должны сами интересоваться...
 Парень, иди-ка отсюда! – зарычал мужичок в кожанке. – Я жду!
 Сейчас! – отмахнулся Аркадий. – По адресу найти можете?
 Могу! – надула губки работница регистратуры.
Аркадий сказал адрес. Работница регистратуры упорхнула.
Минут через пять, в течение которых Аркадий получил новую порцию тычков и толчков, сопровождаемых порыкиванием мужичка в кожанке, она вернулась. С карточкой.
 У Вас последнюю букву изменили! – пропела работница регистратуры.
Аркадий хмыкнул, забрал карточку и понёсся к окулисту.
Через три часа очереди он оказался в маленьком, но до жути чистеньком кабинетике один на один с окулистом.
Таких окулистов за всю свою жизнь Аркадий не видел. Личико её было не ярче песка, маленькое и обрамленное рыжими тусклыми клочьями беспорядочно выпадающих волосьев. Очки – круглые и огромные, как фары от «Хаммера», загораживали лоб и щеки, увеличивая глаза до стрекозиных размеров. Нос отсутствовал вообще – вместо него некая странная нашлепка над жухлыми губами.
Когда это существо глянуло на Аркадия, сердце его в который уж раз с грохотом оказалось где-то в области пяток.
 Вы... зачем? – спросило существо.
 Я... я Игреков...
 Да хыть Иксов! – сострило существо. – Садитесь, я Вас посмотрю.
Аркадий сел, подал карточку. Существо долго смотрело в глаза Аркадию, затем вздохнуло:
 Ну что ж, говорите!
 У меня болезнь глаз. Мне нужны капли. Чтобы получить капли, нужно их заказать. Чтобы их заказать, нужен рецепт.
Существо думало. Потом спросило:
 А я причем?
 Вы должны выписать рецепт.
 Кому?
 Мне.
 Зачем?
 Чтобы я получил лекарство.
 Какое?
 От глаз.
 Ясно. Пойдёмте в «тёмную комнату».
Вошли. Существо снова долго пялилось в глаза Аркадия через трубочки, зеркальца, лупы... Наконец, сказало:
 Ваш глаз здоров.
 Потому что я закапал лекарство...
 Не знаю! Может, Вы врёте. В Вашей карточке этого нет.
 Вы даже карточку не смотрели...
 А чего её смотреть? Карточки все новые, ничего там нет, пустые. Только Ваша фамилия, имя, отчество, дата рождения, адрес, номер паспорта и полиса записаны.
 Здорово! – Аркадий в самом деле был в восторге. А как же я? Я ж ослепну...
 Ничего не могу поделать. Налицо болезни нет...
Аркадий ушёл, ничего не добившись. Капель оставалось дня на три.
Надо позвонить родителям, может, они достанут где-нибудь...

Глава 12.
Ожидание.

Брага была дома, когда Айгуль вернулась. Айгуль была смущена. Ну что в Аркадии такого? Она прошла в комнату.
Анастасия Валерьевна жарила лук.
 Айгуль, кушать будешь?
 Буду, Анастасия Валерьевна, только переоденусь.
 Ты куда ходила?
 На телефонную станцию.
 А что?
 Телефон отключили. Представляете, сменили форму оплаты, а мы оказались за бортом...
 Подключила?
 Не-а. Завтра пойду...
Их крики носились по всей квартире и вылетали в окно, на улицу. А на улице стоял Август.
Айгуль задерживалась. Брага зашла к ней в комнату и увидела, что девушка что-то быстро пишет. Заметив Брагу, она спрятала записки.
 Это дневник! – Айгуль виновато улыбалась.
 Пойдём кушать! – Брага кинула взгляд на полочку и увидела: фото Виктора развернуто к стене.
Ничего не сказала. Нахмурилась. Вышла.
Айгуль убрала тетрадь в сумочку.
 Анастасия Валерьевна, произнесла она, входя в кухню, – как там мой папа?
 Ничего, живой пока. На, кушай!
 Спасибо!
Айгуль взяла ножик в руки и начала резать хлеб.
 А... Витя... Ты его... ждёшь? – Анастасия Валерьевна стояла спиной.
 Почему Вы спрашиваете?
 Просто.
 Вы усомнились в моих чувствах к нему?
 Нет, нет, Айгуль, конечно, нет! Просто... она умолкла.
 Ай! – Айгуль порезалась.

Глава 13.
На сцене появляется дядя Миша.

Дядя Миша ехал в 20-ом купе вместе с молодым человеком. Молодой человек этот был писателем средней известности. Из малой известности в среднюю известность кинул Родькина новый роман о любви, который так и назывался: «Роман о любви».
 Я решил особо не мудрить с названием. Пусть будет скромно. Я вижу: в мире много мишуры. Лучше безыскусственность. Это привлечёт народ...
Дядя Миша загадочно улыбался и закрывал глаза рукой. Пусть молодёжь болтает!
 Я описал в своей книге новый тип девушек. Таких уже лет 20 нет. Они должны – нет! – обязаны возродиться! Это убедительно демонстрирует мой роман...
Дядя Миша вышел в коридор. Родькин угомонился и начал перелистывать свой шедевр.
Из соседнего купе донёсся крик. Распахнулась дверь, и вылетела взъерошенная проводница. Ей вслед несся гогот:
 Проводница! Жизнь – шаловница! Дай воды напиться!
 Хам! – ответила проводница, гордо вскинула всклокоченную главу, как пава шагнула и столкнулась с дядей Мишей. – Руки прочь! – она оттолкнула дядю Мишу и затрусила в конец состава...
Наш герой закинул сползшее кашне обратно за спину (что выглядело весьма драматично) и хотел вернуться в купе. Но его привлекла проносящаяся за окном деревушка.
Несколько узких дворов. Коровник. Две тетки машут руками друг на друга. Церквушка. Чьи-то похороны...
Дядя Миша вздохнул.
Интересно, 23 года назад похоронили бы его по-христиански, не вылези он из петли?
Он тронул шею.
Шрам не заживет...
Поезд через полчаса остановился. Пора выходить. Из купе Родькин уже пропал. Дядя Миша собрал свои вещи, взял номерок «20» и зашагал в багажное отделение. Та растерзанная проводница бодро оскалилась. Дядя Миша протянул номерок. Проводница исчезла в нёдрах багажного отделения, вернулась с пакетом.
 Это не моё! – возразил дядя Миша.
 Вот номерок; и на пакете написано – «20». Значит, Ваше!
 У меня была чёрная сумка. Это белый пакет.
Проводница исчезла. Вернувшись:
 Нету. Нету сумок.
 У меня там деньги! – простонал дядя Миша.
 Взгляните, может быть, они в пакет Ваши вещи переложили...
 Зачем?
Пожатие плечами.
Дядя Миша заглянул в пакет. Мягкие игрушки: пушистый лысый зайчик и плюшевая обезьянка да ещё две простынки.
 А никто не заходил?
 Обижаете! Я свой пост ни на секунду не покидала...
Дядя Миша написал заявление на имя начальника станции... Но бесполезно: всё равно багаж потерян.
Потому что бардак в стране!



Часть 2.
На повороте.

Глава 1.
Главный грех.

 Как тебя зовут?
 Аркадий.
 Аркаша, значит. Будем знакомы. Я – Васильич.
 А имя?
 А что имя? Я – ничего. Вот отец – да! – Васильич, колоритный мужичок со смутным взором, достал из тумбочки стаканы и бутылку. – Выпьем за твоё первое дежурство!
– Вообще-то я не пью!
Васильич удивленно воззрился на Аркадия. Аркадий увидел, что глаза у него цвета неба.
– Понимаю! Боишься?
– Чего боюсь?
– Человек пьёт только тогда, когда у него совесть чиста. Выпивши, он не боится сказать лишнего...
Аркадий задумался.
– Но ведь многие, совершившие преступление, спиваются!
– Они спиваются в одиночку. Максимум, кому они могут рассказать о преступлении – это шкаф.
Аркадий засмеялся.
– А я с тобой пью, – Васильич сиял не хуже медного тазика. – Значит, мне скрывать нечего!
Он фыркнул, затем залпом опрокинул в себя стопочку. Аркадий лишь чуть пригубил.
Занюхав кусочком подозрительного сырца (видимо, вечно исполняющего роль «занюхивателя»), Васильич спросил:
– А что тебя в ночные сторожа привело?
– Жизнь, рок, судьба и объявление.
– Прям афоризм! – захихикал Васильич. – Запишу-ка! – он достал блокнотик, изрядно затрепанный, раскрыл... Аркадий успел заметить бордовую надпись «Рукописи не горят». Васильич извлёк из ящика стола ничтожный огрызок карандаша и записал реплику Аркадия.
– У меня много чего записано! – будто пожаловался местный собиратель афоризмов.
Помолчали. Васильич, полистав блокнотик, вдруг спросил:
– Ты студент?
– Да.
– Стипендии мало? Решил подработать?
– Можно сказать и так... Я работал... Впрочем, неважно!
– Важно, важно! – заверещал Васильич. – Мы же друзья. Скажу больше: коллеги! – он важно поднял грязный палец с треснувшим ногтем.
– Я работал официантом, – вздохнув, признался Аркадий. – Однажды нёс большой заказ, запнулся о порог, да и упал. Естественно, меня выгнали. С долгом не расплатился до сих пор...
– Чу! – Васильич приложил палец к губам: Аркадия он не слушал. – Кто-то шумит наверху!
Аркадий умолк и прислушался. Ни шороху. А Васильич:
– Вот черти полосатые! Витрину разбили!
Он ринулся из подвальчика вверх. Аркадий схватил зачем-то двустволку и – следом.
В помещении магазина хозяйничали весьма деловито и озабоченно четверо бритоголовых.
– Вы чего? Пошли вон! Кыш! – замахал на хулиганов Васильич.
– Не кудахтай, дед! Сейчас мы возьмем, что нам нужно, и уйдем! – один из парней достал как бы невзначай нож.
– Эй, вы! Уроды! – крикнул Аркадий с порога, наводя двустволку.
Парни оторопели. Затем бритоголовый с ножом крикнул:
– Она не заряжена!
Играя ножом, бритоголовый наступал в сторону Аркадия. А Аркадий соображал: «Дядя Миша учил стрелять!» Он отступил к стене.
Васильич взял швабру и хватанул ею бритоголового по плечу. Тот взвыл и развернулся к старику, оскалив серые зубы, а Аркадий выстрелил.
Хулиганов как ветром сдуло.
Только один лежал, раскинув руки, словно распятый, с раскуроченным животом и кровью в уголках рта.
Отдача выбила двустволку из рук, оружие ударило по ребрам, Аркадий упал.
– Ну и ну! Ты угробил этого парня! – восхищенно просвистел Васильич.
Аркадий поднялся, чувствуя холодную решимость в голове.
– Да ты не переживай: это была самооборона! – щебетал Васильич, набирая номер. – Алло, милиция? На нас напали. Адрес... Подождите! Аркаша, Аркаша, не падай! Нет, раненых нет, есть убитый... Адрес: Весёлая, 23... – Дзинь! – Аркаша! Чёрт тебя возьми, где нашатырь? – пип-пип, трубка как маятник. – Аркаша, вставай, вставай, Аркаша!

Глава 2.
Один очень-очень безумно серьёзный разговор.

Сегодня – день экзамена по истории.
Эммануил Степанович проснулся за час до срока. Переполошился, лихорадочно побегал по квартире, нашёл свои носки, брюки, рубашку, галстук и пиджак – что ещё нужно мужчине перед экзаменом? Да! Он побрился, взял дипломат, конверт, в котором лежал список, подготовленный Августом: кто сколько сдал за экзамен, т.е., кому какую отметку ставить. Не сдали денег пятеро: Аркадий Игреков, Семён Семёнин, Александра Людвигова, Николай Потолков и Вадим Разумный. Все – из одной группы. Зачинщик бунта, несомненно, – Игреков. Что ж, будем драться!
Эммануил Степанович уже запирал дверь, как зазвонил телефон. Подоконников выругался самыми страшными словами и словосочетаниями (самое ласковое было: «Чтоб черти тебе сессию в заднее место устроили!»), вернулся в квартиру, там ещё раз выругался, взглянув на номер: звонил Август.
– Эммануил Степанович!
– Да не ори ты!
– Эммануил Степанович!
– В трубку не дыши!
– Эммануил Степанович!
– Говори, не торопясь!
– Эммануил Степанович!
– Да что у тебя там, говори поскорее, сколько тебя ждать-то можно?
– Эммануил Степанович, я выяснил, где живет Айгуль!
– Кто?
Август удивленно умолк.
– Кто? Айгуль? – запаниковал Подоконников.
– Ну да! – обиделся Август. – Дочка Ваша. А Вы, Эммануил Степанович, даже слушать не хотите!
– Говори, Август, говори, ради Бога, скорее! У меня через полчаса экзамен!
– Айгуль живет у Браги, у Анастасии Валерьевны!
– Адрес?!
– Строганова, 7-43.
– Забегу сегодня! Заберу негодницу домой!
– Эммануил Степанович, тут имеет место ещё одно обстоятельство...
– Говори шустрее! Не мямли!
– Аркадий Игреков... – Август замолчал.
– Что «Аркадий Игреков»? – рявкнул Эммануил Степанович.
– Он... Его видели... Я его видел... с Айгуль вместе.
– Ну и что?
Август опять озадачился.
– Как «ну и что»? Ну... Они гуляли вместе...
– Ты к чему разговор клонишь?
«Вот старый дурак! Как ему объяснить?»
– Они за руки держались!
– И что?
«Блин! Вот идиот! Не понимает или издевается?»
– Ничего! До свидания! – короткие гудки.
Эммануил Степанович пожал плечами. Ревнует парень! Как его зацепило! Сейчас можно им спокойно манипулировать... Но Аркадий... Что-то слишком часто он фигурирует!.. Поручить, что ли, его Августу и товарищам?




Глава 3.
На картофельных полях.

Дверь 107-ой аудитории со скрипом отворилась. Эммануил Степанович вошёл и остолбенел.
Пятеро студентов встали как один и грохнули каблуками. Они заранее сдвинули парты полукругом относительно стола преподавателя, пришлось садиться спиной к выходу... И эти глаза... Кругом – как прицелы...
– Добрый день, студенты! – они не шелохнулись. – Садитесь.
Студенты сели, как прилежные школьники и пытливо воззрились на историка.
– Экзамен будет устный... Учитывая малое количество сдающих, – во рту сухо, – в форме зачёта... Тема... Тема экзамена: экономические реформы России.
Лица студентов – каменные. Да ещё дверь за спиной...
Аркадий бледный и напуганный. Его завалить первым. Потом девушку. Затем этого геолога-философа. Дальше посмотрим!
– Аркадий! Назовите год проведения столыпинской реформы.
– 1906.
– А дата опубликования манифеста?
– 25 августа.
– В чем суть экономической реформы?
Аркадий бодро рассказывал. Эммануил Степанович разглядывал свои пыльные ногти.
– Хорошо! – прервал он наконец. – Годы правления Петра I.
Хотя это не имело ничего общего с темой, Аркадий отвечал без запинки:
– 1682-1725, причём до 1696 года формально с Иваном V, который, как известно, отличался слабоумием, – Аркадий выделил «слабоумием», и Подоконников дёрнулся. Затем историк оскаблился и сказал коварно:
– Я могу Вам поставить «отл» при одном условии...
– Каком?
– Если Вы верно ответите на мой вопрос...
– Задавайте!
– Кто был первым императором России?
Аркадий сжал зубы.
Подоконников хитро прищурился.
Ребята вцепились взглядами в товарища.
Аркадий бледнел.
– Ну? Я жду ответа. Кто был первым императором России?
– Григорий Отрепьев! – и Аркадий посмотрел прямо в глаза Подоконникову.
Подоконников нагло усмехнулся:
– А вот и нет, Игреков! Вы опять допускаете ошибку. Мы с Вами говорили на эту тему. Очевидно, Вы плохо усваиваете уроки...
Аркадий опустил голову.
– Ваша зачётка...
Поставил жирную «уд» и расписался. Это «уд» – белой вороной среди «отл»... Ещё «хор» по математике и анализу...
Аркадий сел на место.
Подоконников подошёл к Саше и начал её допрашивать. Саша отвечала без запинки. Даже на больную тему Гайдара. Подоконников вынужден был поставить «отл».
Семёна сломить также не удалось. «Отл».
Потолков при приближении историка усмехнулся. Подоконников задал два невразумительных вопроса (спрашивать уже было не о чем), получил чёткие ответы и поставил «отл».
Разумный – «отл».
Подоконников не торопясь сложил вещи в дипломат, кивнул торжественно сияющим студентам – и ушёл.
Едва дверь затворилась, в аудитории послышался радостный гул. Эммануил Степанович горько усмехнулся:
– Молодцы ребята, справились. Но этот Игреков!
В вестибюле прохаживался Август. Лицо его было растерянное, почти заплаканное, а походка нервная, птичья.
– Эммануил Степанович! – кинулся он к Подоконникову. – Эммануил Степанович! Можно поговорить?
– Не здесь, Август! Давай выйдем!
На лестнице при выходе из АФУ Август зашептал:
– Игреков! Аркадий! Я ему хочу мстить! Он сейчас и Вас...
Подоконников слабо усмехнулся. Август мухой суетился кругом.
– С ним нужно что-то делать!
– Что ты предлагаешь?
– Серьёзный разговор...
– Э-э! Знаю ваши разговоры! Не стоит...
– И всё-таки...
– Нет-нет! Ты мне даже ничего не говорил о своих предложениях, я даже не ведаю, что ты хочешь учудить... Мы даже не встречались...
Август остолбенел. Отстал. И не догонял больше. Он вернулся в вестибюль АФУ...

Глава 4.
Ковровые дорожки.

Из аудитории Аркадий вышел последним. Из-за двери к нему скользнула Катя.
– Что с тобой?
Аркадий дёрнулся.
– Фу-ты! Катя! Напугала!
– Что с тобой? – она взяла его за руку и повторила: – Что с тобой? В уголках твоих глаз застыла боль!
– О! – Аркадий поднял бровь. – С чего ты стала... – но он умолк.
– Ну? – они вышли в вестибюль.
Лицо Августа перекосилось. Катя! Мешает! Плохо.
Он стал подниматься по лестнице, будто сейчас только вошёл, и толкнул Аркадия. Тот внимания не обратил.
Пара вышла на лестницу, и вдруг Аркадий, задохнувшись, схватил Катю за плечи и проговорил взволнованно:
– Я нехорошую вещь вчера, Катя сделал: человека вчера убил!
Катя вскрикнула (глаза Аркадия пусты). Потом – зырк взглядами по сторонам.
– Кто знает об этом? Менты – знают?
– Знают... Самооборона...
– А! Слава Богу! Что случилось-то?
– Да так... Катюш... Ты не говори никакому иному лицу о факте и содержании моего сообщения, ладно?
– Ладно! – усмехнулась Катя, а в голове набатом: «Как же так! Как же он!»
Они разошлись, и Кате стало страшно: «А вдруг он опять попадёт в какую-нибудь историю? А вдруг...» Но что делать? Может быть, Аркадий всё наврал?
Катя обернулась и увидела, как фигура Аркадия стремительно удаляется. И – шаг парня стал неуверенный и какой-то птичий...
А Аркадий шагал, дрожа от мыслей: он убил! он убивец!
У подъезда стоял сияющий дядя Миша – стоял, потому что скамейку выворотили в прошлом году бульдозером, когда строили площадку для детей (между автостоянкой и мусорными контейнерами).
Аркадий в пылу мыслей даже не признал своего дядю поначалу и ринулся прямо в распахнутую пасть подъезда.
– Эй, Аркадий! Что – дядю не узнал?
– Дядя Миша? – остановился Аркадий. Затем он солнцем просиял и бросился в объятия дяди.
Дядя тормошил его, а Аркадий, не помня ничего, всхлипывал:
– Наконец-то, наконец-то!
– Что, неужто соскучился? – усмехаясь по-доброму и подозрительно ярко блистая взором, вопрошал дядя Миша.
А Аркадий повторял беспокойно:
– Наконец-то, наконец-то!
– Ну всё, всё! – видя, что восторг перерастает в истерику, дядя Миша отстранил племянника от себя и строго спросил: – Как учёба?
– Эх! – досадливо махнул рукой Аркадий. – Зачем учёба? Пойдём домой, пойдём к моей хозяйке!
– Эй, мой друг! Будь осторожен со словами: ты же не собака, чтобы жить у хозяйки!
Аркадий засмеялся. И он смеялся долго-долго. Отсмеялся. Умолк. Дядя Миша спросил:
– Что у тебя случилось?
Аркадий опустил взор. Потом вскинул голову непокорно:
– Ты не поверишь... Но я вчера человека убил!
Дядя Миша, друзья мои, оторопел и шокировался.
– А... – протянул он остолбенело. – Как... ты... его?
– Он шёл с ножом... а я его – из ружья... Самооборона! Но убил! – Аркадий засмеялся.
– Ну-ка, пойдём к тебе...
– К хозяйке моей!
– Ну, к хозяйке твоей! – согласился дядя Миша. – Пойдём!
У двери он вынул синий платок и подал Аркадию.
– Утрись.
Утерся. Успокоился. Вернул платок. Позвонил. Обалдел.
И было от чего! Агафья Павловна открыла дверь, как будто заранее ждала. Она была раскрашена, напомажена, одухотворена (т.е. побрызгалась духами). Она улыбалась. Она была в сумасшедшем синем платье с вырезом невероятной откровенности: до пупка. Она надела туфли со щегольскими тоненькими, точно спички, шпильками. Под ногами у неё расстилалась чистая красная ковровая дорожка.
– Э-э... Здравствуйте! – пробормотал дядя Миша.
Аркадий ошарашился до предельной степени. Он промычал нечто, приветствуя хозяйку.
– Не разувайтесь, проходите, располагайтесь, пожалуйте курточку. Аркадий, сам разденешься! – повесив курточку дяди Миши на крючочек, Агафья Павловна отвесила почти поясной поклон и указала направление на кухню: – Вот сюда идите!
Дядя Миша, а за ним спотыкающийся Аркадий, последовали за Агафьей Павловной, ожидая какого-нибудь подвоха. Но подвоха не было. Ни когда шли, ни когда сели, ни когда пили.
После второй услужливой чашечки Агафья Павловна решилась спросить (до этого чавканье и хлюпанье проходили в гробовой тишине):
– Как Вы доехали?
– Благодарю, отлично.
– А у Вас нет подарка для меня? – и Агафья Павловна зарделась.
– Есть! – усмехнулся дядя Миша, сходил за пакетом и вернулся со здоровенным лысым зайцем. – Это Вам. Вёз и думал: вот подарю хозяйке квартиры, у которой буду жить; наверно, у них много общего...
– Правда? – Агафья Павловна зарделась ещё больше. – А меня Агафья зовут...
– Меня – дядя Миша.
– Как дядя Федор! – прыснула Агафья Павловна.
– Вовсе нет! Этимология моего прозвища несколько иная, нежели та, которую Вы изволили предложить, впрочем, не приведя особых и убедительных аргументов в защиту продукта Вашей мыслительной деятельности!
Агафья Павловна из фразы поняла мало. Поэтому, желая скрыть отсутствие понимания, улыбнулась елейно и широко в свои десять золотых зубов, а потом ответила:
 – Ну тогда извините!
После чаю Аркадий увел дядю Мишу в комнату и уложил спать:
– Ты, мой хороший и любимый дядя, не беспокойся ни о чем! Спи, я вижу, как ты уморился в пути...
– А ты что делать будешь?
– А я... Буду читать конспекты лекций!
– Ну... – дядя Миша зевнул. – Читай! – и засопел.
А Аркадий решил сходить за кефиром.

Глава 5.
Кефир не виноват!

Почему Аркадий решил идти именно за кефиром и именно сейчас, – автор не ведает. Но факт, как сказал один консультант из Германии, – вещь упрямая. Против факта не попрёшь. И факт был в том, что Аркадий побёг в магазин за кефиром.
Ближайший магазин, где продавался кефир в восемь вечера, находился за два квартала отсюда.
Когда Аркадий возвращался, осчастливлённый покупкой, и находился в квартале от дома Агафьи Павловны, из тёмной глухой подворотни вышли восемь угрюмых рэпперов. Среди них Аркадий узнал Августа.
– Здравствуй, мой друг! – произнес тот с чувством.
– Ну... Здравствуй...
– У меня к тебе есть личный да серьёзный разговор!
– Так разговаривай наедине со мной! Что ж ты своих восьмерых кобелей приволок? Я один, получается, вас восьмерых стою...
Августу ничего из реплики Аркадия не понравилось, поэтому он скомандовал ёмко и лаконично:
– Бей его!
Аркадий бросился бежать, причем бросился, следуя необъяснимой логике, в ту самую подворотню, откуда выскочили Август и компания. Но его догнали быстро и повергли на землю. Его били ногами, а он весь съёжился, прикрывая руками голову и глаза, – самоё дорогое, что есть: мозги и зрение.
– Довольно! – сказал подбежавший Август. – Камазов, Нефазов, поднимите его!
Двое здоровяков, так и напрашивающихся на сравнение с гориллами нестандартного размера, подняли бережно и поддерживали Аркадия, нещадно сжимая слабые плечи.
– Если я тебя ещё раз увижу с Айгуль – берегись. Усёк?
– Усёк! – и с зубов Аркадия что-то красное полетело на футболку Августа. Оно попало чуть ниже сердца.
– Ах ты, зараза, де...! – дальше цитировать запрещает внутренняя цензура. – Да я тебя!..
Поток страшных, калечащих ДНК, слов завершился адской пощечиной. У Аркадия потемнело в глазах...
– Попинайте его ещё немного... – разрешил Август, а сам отошёл покурить... – Всё, – сказал он, выкурив сигаретку, – пошли!
Аркадий лежал неподвижно в луже красной воды. Одна рука его была странно загнута назад, из правого уха текла каплями кровь, одёжа вся измялась, истерзалась и покрылась грязью и кровавыми пятнами... Лицо – иссечено.
– Лихо! – с уважением произнёс Август, и группа удалилась.
Аркадий проводил их взглядом, хотел кинуть вслед камень, но раздумал. Он приподнялся над землёй, с неописуемым изумлением узрел внизу Аркадия, лежащего в луже красного, хмыкнул и поднял авоську с кефиром. Кефир, конечно, вытек. Аркадий хотел слетать за новым, но потом вдруг передумал и решил позвонить в «Скорую помощь». Вдруг Аркадию потребуется помощь? Он взлетел, выискивая открытую форточку, нашёл такую на девятом этаже, проник в квартиру, испугав кошку чёрную, отыскал телефон и позвонил по номеру «03».
– Скорая! – ответила скорая.
– Тут на улице Щипачевской лежит некий избитый субъект, по внешним признакам молодой парень, по паспорту Аркадий Игреков.
– Где именно он лежит?
– На пустыре около дома №50.
– Выезжаем! – казённым голосом ответила скорая.
Аркадий подождал «Скорую» 20 минут, а затем забрался вслед носилкам, на которые сложили Аркадия, в карету «Скорой помощи».
Их доставили в больницу.
Могучие санитары и медбратья, проходящие альтернативную службу, переложили Аркадия с носилок на каталки и, сопровождаемые суетливыми медсестричками с новыми вечными складками на высоких лбах, помчались в операционную.
Дверь захлопнулась, Аркадий остался снаружи, висящим рядом с внезапно зажёгшейся красной лампочкой.
Проникнуть внутрь он смог только вместе с выбритым до жуткой мертвенной синевы хирургом. Аркадия уже успели раздеть и протирали ватными тампончиками.
Хирург о чём-то спрашивал, Аркадию был неинтересен разговор. Он взмыл над телом Аркадия.
«А ведь он хилый! – мыслил он. – Совсем не занимается спортом. Лицо покойное такое, будто ничего не случилось. А вправду: что случилось-то? Ни-че-го».
– Эй, парень! – Аркадий постучал в закрытые веки.
Хирург взял руку Аркадия и покачал головой.
– Алло! Ты меня слышишь?
– Слышу, слышу! – в тон Румянцевой ответил Аркадий. – Ты кто такой?
– Чёрт меня знает. А ты кто?
Хирург радостно открыл глаза. «Разряд!»
– Слушай, пускай они уберут от меня эти штуки. Мне больно.
– Не могу. Они меня не слышат. Сам скажи!
– Лень.
– Чего? – вытаращил глазища Аркадий. – Ты всю жизнь как пчелка. И вдруг – лень. Не верю!
– Представь, Станиславский, что человек может устать... Хочется одного из двух: или закричать во весь голос: «Пошли вы все на...!», или повеситься втихомолку.
– Ни то, ни иное – не выход.
– А где выход?
«Разряд!» «Маску!»
– Вот, ещё что-то на морду прицепили... – с досадой. – Так где выход?
– Выход – внутри себя...
– Опять метафизика...
– Не метафизика! – Аркадий повысил голос грозно-грозно. – Выход – в искусстве, в радости творения...
– Стихи что ль писать? Шутник!
– Музыку!
«Разряд!»
– Песни и музыку!
– Да уберите эту штуковину! – и Аркадий стукнул хирурга в глаз...

Глава 6.
Дядя Миша уходит со сцены.

Молодая санитарка Оксана, коей жизнь познать не терпелось, стояла на крыльце рядом с коричневой урной «Благоустройство» и курила. Вредная привычка сия оформилась у ней год назад после неудачной сессии и личной до неприличия драмой.
Итак, она звалась Оксана и курила.
Подъехало такси, оттуда выскочил немолодой всклокоченный гражданин с белым объёмным пакетом, всунул таксисту купюру и ринулся в приёмный покой. Таксист: «А сдача?»
Оксана сбычковалась – и следом за гражданином.
– Вы куда?
– Я? – обернулся гражданин. – Я к племяннику! Позвонили, что он попал в реанимацию...
– Пойдёмте, я Вас провожу!
Они вошли в противно-белую комнатушку с кроватями, убранными синими одеялами. На одной из них почивал укрытый до подбородка очень бледный Аркадий.
– Что с ним? – спросил дядя Миша шёпотом.
– Я дала ему лёгкое снотворное, он до утра проспит...
– Нет, что с ним?
– Его привезли избитого... – дядя Миша дёрнулся. – Пульс отсутствовал. Тимофеев... хирург... уже отчаялся, как Аркадий вдруг дёрнулся и ударил его в глаз...
– За что?
– Да кто его знает...
– Значит, он в порядке? Спит?
– Угу.
– Ну давайте, выйдем, пускай отсыпается спокойно.
Оксана и дядя Миша остановились около окна.
Уже свечерелось. Но сквозь стекло – всё синее, будто ранней зимой утро.
– Какой страшный месяц апрель в этом году! – вдруг прошептал дядя Миша, поставил пакет под ноги и облокотился о стену.
– Не прикасайтесь! – крикнула испуганно Оксана. – Там побелка... Ну вот, Ваш локоть грязный!
Дядя Миша извернулся, разглядывая следы побелки на одежде, разглядел, попытался стряхнуть, не стряхнул, плюнул, махнул рукой и обратил взоры к санитарке.
– Пойдёмте к раковине, отмойте! – сказала она без всякого выражения.
– Пустяк! – ответил дядя Миша. – Вы одна?
– Да, дежурю вот. А Вы ему кто?
– Я его... дядя. Получается, это Вы звонили?
– Да. Ваш племянник попросил.
Молчали. Оксана взглянула на шикарные настенные часы и вспомнила, что они уже второй месяц не работают, ибо за батарейкой сходить – подвиг разведчика, а разведчики все по углам как тараканы попрятались.
– Время десять, – произнес дядя Миша.
– Откуда Вы знаете?
– Я много чего знаю! – промолвил дядя Миша загадочно. – Жизнь обязывает много знать.
– Ваша жизнь, наверно, интересна?
– Интересней некуда! – усмехнулся дядя Миша.
– А если серьёзно? Кем Вы работаете?
Дядя Миша сделал вид, что не услыхал вопроса. Он спросил сам себя:
– И чего Аркадий пошёл так поздно один?
Оксана пожала плечами: она-то откуда знает?
– Что его побудило? – и дядя Миша сам себе ответил (если что – это с ним давно): – Чёрт его знает! Кефир, наверно.
– Какой... э-э-э... кефир?
– Обычный. Пол-литровый. Я кефир люблю. Он, наверно, хотел сделать мне приятное...
Оксана усмехнулась. Снова молчали.
– Вы, наверно, домой идите... – проговорила Оксана неуверенно. – Только если Вы недалеко живёте... А утром приходите, проведайте...
– Мне здесь некуда пойти! – молвил дядя Миша нормальным, даже не дрогнувшим голосом. Жалеть себя не нужно.
– То есть как? – изумилась Оксана.
– Я приехал к Аркадию в гости. Он учится.
– Где, если не секрет?
– Не секрет. В АФУ.
– А-а! – протянула разочарованно Оксана.
– Что – дурная слава?
– Как сказать? – замялась Оксана. – В общем-то, да. У меня там братишка учится. Отец хочет, чтобы он стал геологом, а Семён взял да и поступил на философа. Какое у философа будущее?
– Бочка.
– Точно! – засмеялась Оксана. – Бочка!
Снова молчали. И Оксана припоминала все подробности сегодняшнего конфликта. Внеочередное дежурство у неё сегодня. Дома совсем невозможно. Отец с Семёном грызутся как собаки, как шакалы, и ни она, ни мать ничем помешать не могут. Они даже в драку теперь чуть ли не каждый день бросаются. А когда батя приходит хмельной, тогда вообще – кошмар. Ругань несусветная, вышибленные двери, поломанные зубы и рёбра, слёзы и кровь... Кровь отцова и братина, слёзы – её и мамины... Философия!
– Вам плохо? – спросил обеспокоено дядя Миша.
– Нет-нет, всё в порядке!
– Вот, держите! – дядя Миша вынул из пакета плюшевого медвежонка и подал его Оксане.
Оксана сначала взвизгнула (прежде всего она – девочка), а потом совесть заставила сказать:
– Ой, спасибо! А Вам не жалко?
– В поезде перепутали багажи... Так что, не жалко.
– А у Вас что было?
– Да так, мелочь всякая! – дядя Миша переставил пакет на пол, и что-то в нём звонко ударилось.
– Это из пакета? – спросила Оксана.
Дядя Миша пожал плечами и со словами: «Раньше не бренчал!» – полез в пакет и извлек на свет Божий из-под груды простынок «Роман о любви».
– Ох, Родькин! – застонал дядя Миша и вперил пылающий взор в обложку «Романа».
– Что? – недоуменно вопросила Оксана.
– Родькин – писатель – ехал со мной в купе! И забрал мой багаж! А у меня там... – и он прикусил язык.
– Что у Вас? Вы недоговариваете!
– У меня там деньги... на восстановление храма...
– А-а! Вы меценат?
– Да, пожалуй, меценат! – а сам усмехнулся. – Вообще-то, это общие деньги. Собирали всей землей... Доверили мне. Я обещал отвезти колокола...
– Куда?
– Вы называете это «Север».
– Так Вы полярник!
– Да... Я полярник.
Опять молчали.
– Вы, наверно, хотите спать? Я могу постелить в сестринской...
– Да, если не трудно, – дядя Миша открыл «Роман» и начал читать, а Оксана, иронично улыбнувшись, ушла стелить.
«Моя боль. Ты не со мной. Ищу тебя, а натыкаюсь о решетки. Розы увяли. Бутон чёрен, как потухшие угли...»
У дяди Миши побелело в глазах...
Он качнулся, кашне разлетелось... Пакет обиженно хрустнул под ногой...
Дядя Миша узнал: его эти строки!
Но откуда узнал? Тираж... Почти весь под нож... И имя книги было: «Они», и он уже тогда – дядя Миша...
Пара экземпляров разве только если сохранились... Но как осмелился? Неужели и правда совесть в 92-ом повесилась?
– Идёмте! – позвала его меж тем Оксана.
Дядя Миша торопливо укутал шею и зашагал в сестринскую.
– Ну вот, глядите! – повела рукой Оксана как радушная хозяйка.
Дядя Миша оглядел помещение, где предстояло переждать ночь. На стене висела полочка, а на полочке – хрюшки, собачки, слоники и прочий фарфор. Посередине комнаты – уютный диванчик, покрытый красным, и подушка синяя.
Рядышком – тумбочка, а на ней ваза, в вазе – розы. Дядя Миша подошёл к ним и понюхал.
– Это искусственные! – усмехнулась Оксана. – Ну, Вы ложитесь, а я на пост пойду! Выключатель здесь.
– Благодарю! – дядя Миша разулся и лёг. – Можете свет не гасить.
– Погашу – экономия!
И ещё одно окно погасло.

Глава 7.
Дракон.

Подоконников оторопел.
На двери кабинета ректора Аграрно-Философского вместо «Васильков» висела новая (жёлтая) табличка: «Фемида Богдановна Дракон».
Скажу прямо – ни с одним словом у Подоконникова приятной ассоциации не возникло. Но входить-то надо: вызывали.
И он вошёл и оторопел вторично: секретарша Лидия отсутствовала.
Вместо неё сидела дама предельных лет, когда волосы ещё целы, а зубы уже выпадают, и что-то старательно, выпучив глазища, набирала на клавиатуре. Компьютер был выключен.
– А... м-м... где Лидия?
– Какая Лидия?
– Которая здесь работала...
– Работала! – эхом откликнулась дама предельных лет.
– Вот оно как! – протянул Эммануил Степанович. – А... это... как там?
– Вы кто? – строго спросила дама, доставая очки. – Я Вас запишу.
– Я по вызову. Подоконников я! – представился историк.
– Так-так... как, говорите, Вас зовут? Я не расслышала...
– Подоконников я! По-до-кон-ни-ков!
– Подоконников... – записала дама. – Что Вы преподаёте?
– Историю.
– Историю... – записала дама. – Как Вы преподаёте?
– В смысле – как? – изумился до предельной степени Подоконников.
– Хорошо или плохо?
– Н-ну... – задумался Подоконников. – Пока не жаловались...
– Проходите! – указала на дверь дама.
Подоконников сжал портфель и зубы, потом решительно вошёл в бывший кабинет Петра Юрововича, попутно возмущаясь тупостью дамы.
За столом сидела Фемида Богдановна Дракон. Фемида Богдановна выглядела как невысокая женщина лет сорока с беззаботными рыжеватыми кудряшками. На носу её помещалась складка от очков, а сами очки покоились в футляре, сам футляр покоился в плоскости стола. Но едва Подоконников вошёл, очки передислоцировались на положенное им место – на нос, и лицо Фемиды Богдановны сразу приобрело довольно-таки солидное выражение.
– Вы кто? – как свинцом плюнула Фемида Богдановна.
– Я... этот... я историк... Подоконников... Эммануил Степанович... я... эту... историю преподаю...
– Садитесь. Я – новый ректор Аграрно-Философского университета. Вероятно, Вы ожидали увидеть за этим беспокойным столом мужчину. Я Вас разочарую – и среди женщин попадаются ловкие...
– Да уж! – подумал, но, естественно, не сказал Подоконников. Ему вообще хотелось забраться под стол. Однако он слабо тявкнул:
– Здравс... Приятно... Приятно познакомиться...
– Пока приятно! – проговорила с ноткой настойчивости в голосе Фемида Богдановна. – Ну что ж, кайтесь!
– В чём?
– Много бардака в вашем АФУ. Думаю, и Вы не без греха...
– Смелое заявление! Может быть, я ангел! – внезапно осмелел Подоконников.
– Ангел? – и, подумав, Фемида Богдановна изрекла: – Если только падший, – а потом хихикнула.
Подоконников тоже хихикнул. Несмело.
– Садитесь, садитесь! – указала стул Фемида Богдановна и заёрзала в кресле, устраиваясь поудобнее.
Подоконников, наконец, сел, одёрнув серые брюки.
– Значит, Вы историк! – глянула Фемида Богдановна сквозь свои очки. Ассоциация Подоконникова: КГБ. – Так, хорошо. А где Вы учились?
– Здесь же! – Эммануил Степанович стрелял глазами в стол, заваленный бумагами и бумажками, хотя оный стол был виноват лишь в том, что его поставили в кабинете Фемиды Богдановны.
– Ага... – подала голос Фемида Богдановна. – До меня дошли слухи, что Вы вчера проводили экзамен в виде зачёта...
– Было дело! – кинул Эммануил Степанович, сглотнув нервно.
– Так вот, я раздобыла Ваш отчёт и выявила несколько интереснейших фактов...
«За что? – тоскливо мыслил Эммануил Степанович. – Что я сделал такого?»
– У Вас только четыре «Отл», остальные – «Хор» и «Уд». Возник у меня в связи с этим обстоятельством следующий вопрос: почему нет «Неудов» и так мало «Отлов»? – она сделала паузу. Подоконников мучительно соображал, что можно ответить. Ему даже послышался шум неких шестерёнок. Скорее всего, решил историк, – это вертятся шарнирчики в его мозгу. Лишь выйдя, сообразил: ходики тикали. А Фемида Богдановна продолжала: – С одной стороны, если «Неудов» нет – вы преподаёте хорошо. С иной стороны: мало «Отлов». Тут два варианта: первый – либо Вы преподаёте плохо, либо... второй вариант – либо Вы занижаете оценки. Но поскольку отсутствие «Неудов» исключает первый вариант, остается, соответственно, второй. Вы занижаете оценки. Кайтесь!
– Каюсь! – быстро кивнул Подоконников...
А ещё через пятнадцать минут вышёл бледный-пребледный.
В приёмной столкнулся с неким субъектом с писательской рожей, который нёс чёрную сумку и который негромко выругался. Но Подоконников был настолько подавлен, что даже не ответил хотя бы: «Сам такой!», а только, сконфузившись окончательно, пробормотал извинения и сгинул в темноте коридоров...
Субъект вошёл в кабинет Дракон (или Драконьи?) и отрекомендовался:
– Родькин!
– А я – Дракон! – ответила Дракон.
– Извиняюсь, но... я действительно Родькин...
– А я действительно Дракон. Фамилия такая. Или Вы таблички не читаете? И ещё – интересно Вы используете возвратную частицу «сь»: извиняетесь сами у себя...
Родькин чувствовал себя как школьник. Прочувствовавшись, он дерзко вскинул нечёсаную главу:
– Я писатель. А Вы – кто?
– Я – хозяйка данного заведения...
– Меня пригласил Васильков, чтобы я выступил перед студентами...
– Хм... Вообще-то... Васильков погиб...
Родькин оторопел.
– Так что? Моё выступление отменяется? – проговорил он досадливо.
– Ни в коем случае! Вы же издалека приехали – ведь издалека?
– Допустим!
– Значит, издалека. Придите ко мне на следующей неделе, мы с Вами обсудим все пункты Вашего выступления...
– Через неделю не могу! – возмутился Родькин. – Я ненадолго и вообще... мне жить негде... У меня билет обратный на послезавтра...
– Билет можно сдать, жить можно в гостинице... – ответила совершенно бездушная женщина. – Это не проблема... Тем более, вспомните, молодой человек, все великие русские писатели в молодости испытывали нужду... Испытайте и Вы. Ваш характер закалится, преодолевая трудности, Вы получите бесценный опыт, который сможете использовать при создании своих книг... А сейчас идите, ибо у меня слишком много работы...
Родькин фыркнул, кинул презрительный взгляд на груду бумаг и вышёл. Хотел хлопнуть дверью, да застряла пола пиджака... Чуть не порвал. Извинился и скрылся.
– Вот так, Григорий, и приходится работать! – обратилась тем временем Фемида Богдановна к шкафу.
От шкафа отделился человек в штатском. Его штатское совершенно сливалось с цветом шкафа, поэтому-то Родькин и не заметил его.
А наш достопочтимый Эммануил Степанович увидел данного человека, сказав слишком много лишнего, и поэтому человек пригласил историка для выяснения некоторых деталей к себе. Время он назначил: завтрашний полдень.
Так что поход к Айгуль откладывался на светлое будущее, а в сером настоящем проглядывался поход к Августу...

Глава 8.
Капитан Дебоширов.

Человека в штатском звали Георгий Вандалович Дебоширов. И был он в звании капитана, и был он в должности милиционера.
Охранял в своё время рок-клубы, потом ловил рецидивистов и щипачей, потом арестовывал наркош, и вот теперь ему было поручено покончить с Цезарем, а заодно со всеми субкультурами.
Майор, отдавший приказ, не вникал глубоко в аспекты дела, он просто писал: «Выполнить».
Не обходилось, конечно, и без казусов. Весь прошлый год оперативники недоумевали: майор издал директиву: «Арестовать: Арменина и Поезд». Арменина-то поймали, а вот поезд! Как его арестовывать, он же на рельсах! И что ему инкриминировать? Потом оказалось, что Поезд – фамилия местного киллера. Естественно, Поезд до сих пор не был пойман, но капитан Дебоширов уяснил для себя одну истину: фамилии бывают разные. Значит, в этой жизни удивляться не надо: себе дороже выйдет.
Вот у ректора АФУ фамилия – Дракон. У самого Цезаря – Ядрилов...
Но всё-таки – Цезарь: как его поймать-то? В чём его обвинить?
Организовав слежку и подкупив двух типов из окружения Цезаря, капитан Дебоширов нашёл зацепку: владыка Колизея напрочь не переносил рэпперов и устраивал побоища, пользуясь любым случаем.
За шесть месяцев слежки организовались три драки в районе Колизея, но Цезарь выглядел непричастным. И капитан Дебоширов, совсем-совсем отчаявшись, решился пойти на хитрость...
Хитрость заключалась в следующем: выманить Цезаря самого на драку. А для этого надо его сильно-сильно разозлить... А чтобы его сильно-сильно разозлить... На этом план и хитрость исчерпывалась. Как Цезаря разозлить, капитан Дебоширов не ведал...
Выяснив, что у объекта есть сестра Катерина 1984 г.р., наш герой явился в АФУ и начал разнюхивать.
Разнюхивание привело к сюрпризу: в этом же АФУ учился некий Август Воронцов 1984 г.р., который являлся непримиримым врагом Цезаря. Значит, оставалось одно: стравить их. Как?
Понюхав ещё, капитан Дебоширов установил следующее: в АФУ преподавал некий Подоконников Эммануил Степанович, 1960 г.р. Он являлся негласным начальником Воронцова. Воронцов находился у него на побегушках. Но что заставляло его, не последнего человека в мире, бегать ради этого, мягко говоря, ничтожества?
Требовалось нюхать дальше. И в процессе нюханья капитану Дебоширову открылась истина: Воронцов всем сердцем любил дочь Подоконникова, Айгуль 1981 г.р., которая была в данном контексте недоступной заоблачной красавицей.
Мотив почти найден: ревность.
Но мотив мотивом – а как его реализовать?
Требовалось ещё чуть нюхать.
Нюх не подвел: нюх сообщил о неком субъекте по имени Аркадий Игреков 1984 г.р., который в данный момент находился в неустановленном месте, так же, как и Айгуль.
Капитан Дебоширов вызвал Подоконникова на откровенный разговор. О чем они говорили, автору неизвестно, хотя он и тщательно слушал через замочную скважину. Вероятно, повлияло то, что замок был английский.
Автора вызывали в заведение, чтобы он подписал пустой бланк. Автор отказался и поэтому совершенно случайно оказался в палате вместе с Аркадием, который, собственно, и поведал ему почти всю эту историю. Ну, а дальнейшее повествование составлено собственным расследованием, и то же собственное расследование позволило автору заполнить пробелы в рассказе Аркадия.
С тех пор, как мы расстались, я не видел Аркадия почти 20 лет, до тех пор, пока однажды утром не оказался на пороге... Но-но-но! Рот закрой и не выдавай тайн! А Вас, читатель, прошу не заглядывать в эпилог, хотя после этой фразы Вы, наверное, так и поступите... Впрочем, дело Ваше...



Глава 9.
Отцы да дети.

Прошла неделя после допроса Подоконникова капитаном Дебошировым. Наконец-то Эммануил Степанович выбрал день, чтобы сходить забрать дочку.
Но чуть ранее произошло несколько иное (радостное) событие. К Аркадию приехал родители: мама и папа. Аркадий был рад; нет слов, чтоб описать данную радость.
Родители появились в палате на пороге дня (т.е., утром) с цветами и в бледных больничных халатах. Надо сказать: родители как родители, ничего особенного и сверхъестественного в них не наблюдалось, равно как и в их сыне. Хочу сказать: плохих родителей не бывает, как и детей. Плохими бывают взаимоотношения между родителями и детьми.
Аркадий, увидев маму и папу, с восторгом кинулся с кровати, да зацепился и упал. Мама – в слезы:
– Как же тебя угораздило?!
Отец, видимо, смущался меня; я вышёл. Дядя Миша – за мной.
– Вы же должны быть с ними! – сказал я.
– Никому я ничего не должен! – ответил дядя Миша. – И никто никому ничего никогда не должен. И за свои поступки никто отсчитываться не должен, совесть – судья. Потому и человек человека судить не может. И ругаться тоже не надо... – закончил он как-то жалобно и отошёл к окну.
В высшей степени оригинальный человек!
Как-то зашёл у нас с ним разговор о снеге, и дядя Миша признался:
– Не люблю я снег, особенно первый.
– Почему? – удивился я. – Снег же сглаживает землю, она становится чистой, гладкой, сияющей...
– Нет! – перебил чуть ли не гневно дядя Миша. – Снег не сглаживает, он только покрывает, скрывает все уродства земли! Когда он растает, всё выйдет наружу... И что с осени не убрали, и что за зиму накидали... Весна... Гниловатый запах, грязный снег... Всё ещё хуже, чем осенью... Лужи... Черви...
Я пожал плечами: ну, ежели такой пессимист!
Иной случай, когда меня уже выписали и дядя Миша меня провожал. Мы стояли на крыльце, я вдохнул свежий апрельский ветерок, нащупал в кармане рубль, вынул монетку из кармана и хотел кинуть, но дядя Миша схватил меня за руку:
– Не надо!
– Зачем? Хочу кинуть на счастье!
– Не надо! Ты выбросишь своё горе, свои беды, а кто-нибудь их подберет. Не надо! Каждый сам должен нести свои грехи... Один!
И ещё дядя Миша любил приговаривать: «Если тебе плохо, значит, кому-то хорошо!» – и ходил всегда грустный и задумчивый...
А где он ночевал? Только записывая эти строки, я вдруг сообразил, что ни разу не поинтересовался этим вопросом, а раз не поинтересовался, значит, рассказ мой не вполне документален и достоверен. Прошу прощения за это!
Итак, в то время, как мама и папа лобызали Аркадия и расспрашивали того об учёбе, в седьмом доме по улице Строганова в сорок третью квартиру ломился профессор исторических наук Эммануил Степанович Подоконников. Он стоял у деревянной двери, звонил отчаянно. Никто не открывал. Эммануил Степанович припал ухом к деревяшке и уловил чуть слышный шёлест.
– Открывай, мерзавка, я знаю: ты дома! – зарычал профессор.
Он чувствовал кожей, что из треклятой квартиры на него смотрят через глазок, наблюдают, как за зверьком, с любопытством и без страха. И профессор ругался всё страшнее и свирепее. Но через десять минут он выдохся и уже умолял:
– Айгуль! Ну сжалься, милая, ну вернись! Плохо мне без тебя! Прошу, вернись! Заклинаю, вернись!
Но дверь, несмотря на высокопарный трёп, оставалась глухой к мольбам. Тогда профессор Подоконников рассвирепел вновь, кротость его испарилась, и он съездил со всей дури (которой, как Вы догадываетесь, у него не занимать) по кнопке звонка (звонок хрустнул), затем начал пинать и колотить увесистыми кулаками дверь. Буйство продолжалось минуты три, до тех пор, пока не раздался позади изумленный голос:
– Папа?
Взмыленный и багровый Подоконников обернулся и узрел свою дочь. Она стояла у раскрывшего пасть лифта с тяжёлым чёрным пакетом и круглыми глазами созерцала деяния бати.
– Ты... ты... ты... – промолвил Подоконников и упал на колени, протягивая руки, наглядно демонстрируя, что дошёл до кондиции: – Вернись!
Айгуль прошла мимо, поставила сумки (отец преданно глядел на её фигурку). Девушка открыла дверь и вошла.
– Занеси сумки, тяжёлые! – попросила она, разуваясь.
– Да, да! – засуетился Подоконников, вскакивая с колен и укоряя себя за то, что запачкался на грязном заплёванном бетоне.
Потом они пили чай. Точнее, пил Подоконников, давясь, смущаясь, под спокойным взглядом Айгуль. Айгуль глядела своим загадочным спокойным взором, и Эммануил Степанович чувствовал себя как школьник, не выучивший урока.
– Завтра приезжает Виктор... – Айгуль выдержала паузу. Подоконников водил пальцем по скатерти. – Поверь, папа, я вернусь сюда жить. Так что прости... Не могу к тебе...
Подоконников съёжился. Проклинал себя: «Ну и где твоя смелость? Кто говорил: много бояться страшно, и поэтому я боюсь только одного – испугаться? Но ты всё ж не прав. Потому и смущён, потому и робеешь...»
– Ну, дочка...
Но дочка покачала головой.

Глава 10.
Пока живёт человечество, военные поезда будут привозить не всех...

Ровно в десять утра Айгуль и Брага стояли на платформе у перрона: встречали Виктора. У обеих в руках – цветы, а на лицах – улыбки до ушей. По почему-то иные женщины и парни, встречающие дембельские поезда, были мрачнее серной тучи. А одна из встречающих, в чёрном плаще, ходила-бродила, чуть завывая, по путям и бормотала: «Может, это ошибка?» Один раз она подошла к Айгуль и вцепилась в платьице: «Скажи, дочка, это ошибка?» «Ошибка, ошибка!» – кивала Айгуль, не понимая ничего...
К половине одиннадцатого улыбки умерли.
Подъехал, громыхая, санитарный поезд. Со скрипом затормозил, и все женщины пустились плакать и обниматься, а потом, когда отворились двери, с криками толпой бросились к выходившим и растерянно улыбающимся солдатам. На поезде было написано: «Чечня. До свидания!»
С платформы, где стояли наши героини, было видно, как солдат выносили из поезда, а некоторые шли сами или несли на плечах отчаянно весело улыбающихся раненых «коллег». Почти все они – инвалиды. Кто без руки, кто без уха, кто седой, кто на костылях... Брага начала медленно отступать, а Айгуль жадно вглядывалась в тёмные стекла.
Вышел одним из последних Виктор.
Он загорел, даже я бы сказал, почернел; брови выцвели (или сгорели); волосы, вечно непокорные, лежали смирно; он хромал; в уголке рта – чуть заметный шрам – его рассмотрели уже потом; в глаза лучилась радость... Он оглядел толпу, выискивая маму и Айгуль; найдя, помахал рукой и с кажущейся легкостью спрыгнул с подножки и подбежал к ним.
– Ты... как ты... ты... ты... ты... как? Как ты... как ты мог? – кричала Брага, бросаясь на грудь к сыну, а Айгуль стояла и глупо улыбалась.
– Ты писал, что на Байкале... – пробормотала она наконец.
– Простите... И не плачь, мама! – попросил Виктор. – Я живой, я существую, и этого, я думаю, достаточно... А писал, чтобы не боялись... чтобы не страдали, а то и так живём без фанфар...
А женщина в платке со словом «Ошибка!» носилась по поезду, разворачивала всех военных к себе лицом: «Если это ошибка – где он?» Куда она пропала потом, когда все уж разошлись, – неизвестно.
Втроем Виктор, Брага и Айгуль шли домой через весь город пешком. Город жил обыкновенной будничной жизнью, а солдату так непривычна была житейская суета! Айгуль прижалась к плечу Виктора, он обнимал её нежно-нежно и чувствовал: внутри тает, внутри проходит, и на всё наплевать!
Как он боялся в последние дни схлопотать пулю, когда уже считал секунды до перрона... А за что дрался – так и не понял. В поезде сто раз обдумал: за что? Произносились панегирические речи, в школах велись «уроки мужества», приглашались ветераны, кто-то вещал с трибуны: «Борются за наше счастье; юные пацаны взрослеют душой...» Не дай Бог кому-то такого взросления! Это была война не ради интересов граждан, это была война против интересов граждан – это была обычная «гражданка». Так за два года и не понял: за что дрались? То стреляли в боевиков, то амнистировали их, отдавая сёла и города, что отбили; то вновь брали те же города, стреляли в тех же боевиков, и вновь амнистировали их, когда оставалось пальцем принажать: и кончится война! Значит, кому-то было выгодно, чтобы существовало в России своё чистилище...
– Я обманывал вас, чтобы у меня был повод вернуться, – промолвил Виктор наконец. – Если бы меня убили, мой обман бы раскрылся, и совесть на том свете заела бы. Значит, это был способ остаться в живых... Но я никого не предал! – добавил он быстро.
– Верю, верю! – засмеялась Брага. Айгуль знала, как редко преподавательница смеётся; и если смеётся, это значит – смеяться стоит, смеяться можно.
Виктор чуть пообвыкся и начал озираться.
– Город... Другой что ли стал? – вынес он наконец свой вердикт.
– Ты стал другой, – ответила Айгуль.
– Это сильно видно?
– Ты тверже стал, – проговорила Брага. – Это видно.
– И всего лишь? – усмехнулся Виктор. – Ты с детства меня укоряла, что я слишком мягкий и с людьми по-мягкому поступаю. Прощаю много, зло не помню, беру слишком много на себя... Теперь обещаю – не буду. Кстати, это что – наш подъезд?
– Он самый! – засмеялась Брага. – Уже не узнаёшь?
– Здесь многого не узнаёшь, – ответил серьёзно Виктор. – А кто это на скамеечке сидит? Твой папа?
– Он самый! – в тон Браге ответила Айгуль.
– О, да я вижу, вы совсем характерами сжились! – улыбнулся Виктор.
Они подошли к Подоконникову. Профессор переступал с ноги на ногу, мялся, не зная, что и молвить. Наконец, выдавил:
– Благословляю! – неловко перекрестил пару и сделал ноги.
Айгуль радостно засмеялась. Исчезли страхи и иллюзии... Вот только фото... Она до сих пор не развернула его лицом...

Глава 11.
Колокол, мягкие игрушки и обидно.

Родькин с мнимым страхом, только чтобы самому себе показаться человеком, выглядывал из-за кулис на наводняющийся людьми актовый зал.
Сзади него шипела Заноза. Шипела она на настройщика звука, по-научному, – ди-джея. Ди-джею не удавалось подать звук на микрофон. Ему вообще не удавалось подать звук хоть куда-нибудь. Уже после выступления разобрались: забыли воткнуть вилку в розетку.
Через пятнадцать минут после официального начала, заявленного в объявлении, Заноза вышла на сцену и провизжала отчаянно:
– Уважаемые друзья! Сегодня выступит писатель Иван Николаевич Родькин со своей «Книгой о любви»!
Бледный-пребледный Родькин, шатаясь от неуверенности, вскарабкался на трибуну и начал оттуда вещать.
Однако вещал он не долго. Едва начал он: «Меня зовут Иван Николаевич Родькин, и я был рожден...», как на сцену вспорхнул Аркадий, которого выписали за день до этого и который, конечно же, явился на выступление:
– Это ложь! Родькин занимается плагиатом! Автор книги – мой дядя...
– Клевета! – возопил Родькин.
Зал заревел от восторга. На сцену выпрыгнула Заноза и зашипела змеёй:
– Аркадий, прочь! Кыш! За кулисы! – и с милейшей улыбочкой на побледневшем лице увела Аркадия за кулисы.
Зал содрогался от смеха. Родькин втянул голову в плечи и попытался что-то тявкнуть, но получился один невразумительный полуживотный всхлип. С залом не смеялся только человек в штатском; он стоял у стены и записывал быстро-быстро огрызком карандашика в блокнотик: «Выписали. Скандал. Физмат. Дядя. Роман. Родькин. Допросить». Дописав, скрылся.
Меж тем Заноза отвела Аркадия в свой кабинет, дала бумагу, ручку:
– Пишите.
– Что писать?
– Объяснительную.
– В чём я должен объясниться?
– В скверном поведении...
– Я не скверничал, я правду сказал... Можно один звонок сделать?
Заноза фыркнула:
– Звоните!
– Алло, Агафья Павловна? Я не сволочь... Хорошо, хорошо, конечно... Сделаю... Дядя Миша дома? Дайте его! Дядя Миша! Здравствуй! Приди, пожалуйста, в АФУ. Да, я жду... Родькин твой объявился. Все, давай, пока... 447 кабинет!..
Заноза сощурилась презрительно; на столе у неё как всегда - безупречный порядок.
Через 20 минут в вестибюле показался дядя Миша. Ему выдали пропуск, и он пустился прямо в актовый зал. Представление Родькина было в самом разгаре. Дядя Миша, затянув поплотнее кашне, уселся на заднем ряду и, сложив руки на груди и закинув ногу на ногу, воззрился на «писателя». «Писатель» скользил взглядом по слушателям и один раз его взгляд столкнулся со взглядом дяди Миши. Голос Родькина дрогнул, но никто этого, кроме самого Родькина и человека, заставшего дрогнуть, не заметил. Родькин каким-то шестым чувством почувствовал опасность.
И вот шоу кончилось, студенты разошлись, а он всё также сидел. Родькин отретировался за кулисы, но за кулисами не было никого. Запасная дверь заперта. Пришлось идти к выходу через зал. Родькин шёл, подрагивая, и вот дядя Миша вырос перед ним как колосс.
– Здравствуй, не узнал? – спросил он.
– Простите, нет, – ответил Родькин.
– Мы с тобой в одном купе ехали...
– А! – просиял Родькин. – Вы специально пришли послушать моё выступление?
– Ну да! – ответил дядя Миша. – Всю жизнь мечтал. Вот ты мне ответь, Родькин, сударь разлюбезный, плагиатом в каком году стал заниматься?
– Чем? – изумился Родькин.
– Плагиатом.
– Никогда не занимался!
– Уверен?
– Уверен.
– Хорошо!
Они подошли к двери, и Родькин хотел было выйти, но дядя Миша перегородил ему ход рукой.
– Где ты раздобыл рукопись романа «Они»?
– Я сам написал! – взвизгнул Родькин. – Я месяц вынашивал идею, и вот недавно только воплотил на бумаге...
– Что-то мало времени ты идею-то вынашивал! Я целый год бился, пока добился совершенства слога и совершенства мысли. Я шлифовал каждую фразу, а ты просто взял и использовал...
– Извините меня, – строго произнес Родькин. – Вы всё придумываете, ничего этого не было. Я писал. У меня есть свидетели, есть рукопись моего почерка...
Дядя Миша опустил руку:
– Идите, Родькин, но знайте – не будет Вам покою. Мне уже досталось из-за моего романа, и Вам достанется ещё больше. Не только... Но, впрочем, ладно. Идите!
Родькин, глядя как побитая собака, проскользнул в дверь и исчез.
– Стойте! – окрикнул его дядя Миша. – Мы багажи перепутали!
– Да! – обернулся Родькин.
– Верните мне деньги, они не мои!
Родькин зло усмехнулся.
– Чем докажете? Нет у Вас доказательств!
– Ничем не докажу! – ответил дядя Миша. – Просто знаю: ты оставишь пакет с деньгами около выхода...
– Да щас! – ответил Родькин и зашагал прочь.
А дядя Миша, постояв, двинулся разыскивать 447 кабинет; найдя, вошёл. Декан физмата Заноза стояла у окна и курила.
– Здравствуйте! Я моё имя – дядя Миша...
– Вы от Аркадия? – спросила Заноза, не оборачиваясь.
– Да.
– Ваш племянник здесь больше не учится. Только что я отдала ему документы, и он ушёл домой...
– За что Вы его выгнали?
 – С первых же дней учёбы Игреков проявлял крайнее неуважение к лицам, во много раз его старше. Он позволял себе исправлять взрослых, критиковать их философию и убеждения; в последний раз он беззастенчиво и во всеуслышанье обвинил уважаемого писателя Родькина в том, что тот украл произведение... смешно подумать... у Вас... В общем, иного выхода у меня не было.
– Зря Вы так! – покачал головой дядя Миша. – Есть такая теорема – теорема бумеранга. Всё возвращается. Вот вы его выгнали – и Вас выгонят...
– Не выгонят, так как есть между нами одна разница: я людям нужна, а он – нет.
– Зря Вы так! – повторил дядя Миша. – Зря. Всё вернется.
Он развернулся и ушёл. Больше его никто не видел. Мне известно лишь то, что храм был восстановлен.

Глава 12.
Художник при бензоколонке.

В мастерскую Листьева постучали. Художник открыл; ввалился совершенно убитый Аркадий.
– Дай воды! – попросил он.
Листьев ушёл в ванную. А Аркадий стал разглядывать картины. Всюду: на подоконниках, на полу, на столе, на мольбертах – находились холсты с изображениями ромбов, кругов, квадратов и прочих дорожных знаков. Лишь в углу (Аркадий прошёл, не раздеваясь) лежал заваленный ромбами пейзаж. Это была последняя из работ Листьева, которую Аркадий видел. Он сам рассказал ему сюжет... Это было примерно три года назад, когда Аркадий проживал ещё в деревне у бабушки. Однажды он с соседскими пацанами сбежал из-под опёки взрослых на озеро. Помнит наш герой до сих пор, как поразило его это озеро... Оно открылось с холмов внезапно, Аркадий аж остановился. Пацаны усмехнулись: они-то привыкли к красотам родного края. А Аркадий... вечный городской житель, даже: горожанин до мозга костей. Ветер ударил в лицо запахом камышей и воды, ударил неведомыми прежде звуками, ударил и ошарашил, ударил и огорошил... Ещё много можно привести эпитетов, но всё равно не описать... Точнее, описать-то можно, а вот понять тому, кто никогда такого не испытывал... У Аркадия подкосились ноги, он чуть не упал... но потом взял себя в руки и даже усмехнулся. Только вот усмешка получилась жалкая. Деревенские поняли его и оценили. Они повели Аркадия за собой, шлепая резиновыми сапогами по хлюпкой воде, а сам наш герой чуть сопротивлялся, шлепая калошами. Пацаны болтали между собой о том, каким было озеро раньше, а Аркадий слушал и не слышал. Он поверить не мог, что озеро может быть таким. Он думал: озеро – ограждённый бетонными берегами, закованный в гранит водоём. А озеро-то, оказывается, – вольное. И растут на берегу камыши, а в камышах порхают, и кто-то пронзительно так кричит, аж за душу хватает! Кто так умеешь кричать? Почему этот кто-то так кричит? Будто душа бойца убитого... Вдруг один из пацанов закричал: «Глядите, там журавль раненый!» Все бросились на крик, и Аркадий тоже. На островке среди камышей сидел журавушка. Он жалобно курлыкал, пытался взлететь. Стая его уж поднималась в воздух, испуганная, и покидала несчастного. У него было подрезано крыло...
– Держи, пей, только холодная! – окрикнул Аркадия сзади Листьев.
– Что это? – повёл рукой Аркадий.
– Что?
– Что означают эти ромбы и квадраты?
– Это авангард! – заявил гордо Листьев.
– А как же пейзажи? Как же завет твоего учителя?
– Добров не был моим учителем...
– А кем он был?
– Он был другом. Друг и учитель – вещи разные.
– Ну, во-первых, люди – не вещи; во-вторых, учитель будет учителем, лишь став другом.
– Нет, – вздохнул Листьев. – Увы. Если бы! А что эти мои старые пейзажи? У меня их никто не покупал; я зря только выставку затеял. Ты думаешь: это место художника-оформителя меня устраивает? Ты думаешь, мне интересно бензоколонки и будки расписывать? Да я любыми силами пытаюсь отсюда вырваться! Вот напишу много картин, много «ромбов», как ты выражаешься, и сбегу отсюда!
– Но какую славу ты себе заработаешь? – спросил Аркадий с трагической усмешкой. – Ты будешь авангардистом, а не пейзажистом. И потом не вылезешь из ямы – вынужден будешь всю жизнь рисовать свои «дорожные знаки»! Талант – на что?
– Иногда важнее выжить...
– Бесполезно. Ты меня не слышишь...
Они умолкли.
– Я бы с ума сошёл, если бы не умел писать... Кисть только меня и спасала от жизни... Знаешь, жизнь – это болото. А краски... они помогают это болото раскрасить – и всего лишь! Болото засосёт, какого бы цвета не было. Просто в разноцветном интересней тонуть...
– Ты станешь художником по заказу. А художник по заказу – раб. А рабство и искусство – несовместимы!
– Да что ты знаешь об искусстве? – крикнул, осерчав, Листьев. – Авангардизм – это особое видение мира! Представь, что я стану вторым Сальвадором Дали...
– А я бы хотел видеть первого Листьева, – проговорил тоскливо Аркадий.
Листьев почувствовал, что пальцы его от ледяной воды стынут:
– Пей.
– Не хочу!
Стакан полетел на пол.
– К счастью! – поспешно молвил Листьев.
Потом Аркадий долго бродил по городу. Выгнали... Как сказать? С какими глазами он подойдёт к родителям? У мамы больное сердце. И надежда в этом слабом сердце, что хотя бы сын выбьется в люди...
Пошёл дождь.

Глава 13.
Счастье – как стекло: прозрачное, хрупкое и осколки режутся.

Утром Айгуль очнулась с ощущением счастья. Лежала, соображала: с чего бы это? Сообразила: Виктор.
Она оделась и вошла к нему в комнату. Он стоял у распахнутого настежь окна и созерцал неугомонный город.
– Витя! – позвала нежно.
Он обернулся, просиял, как пять рублей, подхватил Айгуль на руки и закружил по комнате (босые ножки Айгуль сбили вазу со вчерашними цветами). От грохота опомнились. Айгуль, соскочив с рук, со смехом стала собирать осколки, а Виктор сказал:
– Брось! На счастье!
Она бросила и ринулась вон из комнаты. Виктор – за ней, захватив зачем-то розу.
В кухне они пили кофе, и Виктор сказал:
– Так тихо... в бетоне... Даже непривычно.
– Пули? – робко спросила Айгуль.
– Пули, – подтвердил Виктор. – Сначала боишься схлопотать; потом становится всё равно – поймаешь, так поймаешь; а под конец – снова страшно: ведь скоро домой.
Он улыбнулся. Айгуль не понятно почему испытывала робость при разговорах Виктора о войне и предпочитала тихо улыбаться, съежившись.
– Как ты сама? Вчера не наговорились...
Вздохнула и распрямила плечи.
– Я скучаю... по маме... очень-очень... – её глаза стали большими и блестящими. – Папа ведь не чтит! Я сбежала от него!
– Смелый поступок! – вновь улыбнулся Виктор.
И Айгуль так благодарна была за эти улыбки – он подумала в первые моменты после поезда, что Витя разучился улыбаться. Как она была рада, что разочаровывалась!
...Виктор рассказывал о войне легко: смешные случаи, казусы, глупости... Говорил об одном парне, которому отрезали руки: оптимист, мать его! Сначала переживал, плакал потом пообвыкся и шутил: сигаретку держу, кто-нибудь подожжёт, баб обнимать могу – что еще мужчине надо?
Война – совсем не страшно. Да, там убивают, но не рассказчика. Рассказчик – смелый и находчивый, даже очень. Он один умудрился выжить на высоте...
После чаю Айгуль и Виктор пошли гулять.
– И всё-таки город изменился! – сказал Виктор, когда они прогуливались по Набережному проспекту.
– Нет, – сказала Айгуль вновь. – Изменился ты.
– Не скажи! Вот этого магазина не было... И вот этого кафе тоже...
– А что за кафе? «Три стебелька»... Даже не кафе, а ресторан! О!
«Три стебелька» представляли собой одноэтажное здание с пологой крышей. Ко входу вели три ступеньки разного размера, кои уж истоптали сотни ног. Двери представляли собой две дубовые доски, которые висели на трех шарнирчиках. Ручки со стороны улицы отсутствовали, и дверь открывалась пинком. На одной стороне ресторана был изображен довольный карапуз-лимон в шляпе. Очевидно, это был символ «миллиона», который забыли закрасить с тех пор, как устранили отсюда казино по приказу президента. Правда, казино сумело обойти закон, но закон догнал казино и дал ему пинка. В результате казино тщательно закамуфлировалось под ресторан. Но ни Виктор, ни Айгуль об этом не знали и, смело отворив (точнее, отопнув) дверь, вошли в «Три стебелька».
Зал был битком набит народу самой сомнительной наружности. Сновали туда-сюда и при этом жутко матерились потные официанты с подносами, на которых горделиво поблескивали бутылки и рыбьи головушки. Гремело техно, так что окна чуть подрагивали и мелодично бренчали.
– Не-а, пойдём отсюда! Дрянь – не ресторан! – произнес Виктор, уводя Айгуль поспешно.
Но как он не спешил, Айгуль была замечена неким субъектом по фамилии Воронцов. Он сидел в окружении приятелей (по правую руку – Нефазов, по левую – Камазов, напротив – Катя.) Август, увидев Айгуль с Виктором, сразу омрачился. Впрочем, его светлый лоб уже давно хмурился от непосильных тяжестей: Воронову вдруг жить расхотелось. А теперь вот ещё... «Всё, мой друг, приплыл ты! Лишился последней радости – лишился Айгуль... Но за что? Что я сделал такого, что никто (никто!) не хочет меня любить? Я один во всём мире, я страшно одинок, так, что даже самому себя жалко... Кого винить? Некого!.. Упиться и забыться...»
И он угрюмо тянул коктейль.
А наши герои, т.е. Айгуль и Виктор, шли мимо ЗАГСа. Вдруг Виктор взял Айгуль за ладошку крепко-крепко:
– Пойдём, распишемся?
Айгуль кивнула.
А что было после ЗАГСа! Виктор выскочил всклокоченный, узрел прилавок с бабушкой, на прилавке – цветы!
Он бросился через дорогу... И никто ничего не понял: ни откуда взялся автобус, ни куда он пропал.
Все помнили только словно распятое тело с веселой, беззаботной улыбкой на загорелом лице... и красные волосы...

Часть 3.
После поворота.

Глава 1.
Драка в Колизее,
или Август против Цезаря.

Хмельной Август покинул «Три стебелька» поздним вечером (или это называется по-другому «ранней ночью»). Его окружали не менее хмельные соратники и относительно трезвая Катя.
А Август шёл, не обращая внимания на хриплые шутки и сиплые голоса. В голове вертелось стихотворение, которое он успел набросать перед походом в «Три стебелька». Он пытался привести его в порядок.
«Что я забыл, гоняясь за мечтой?»
Они шли толпой в сторону «Форума», и Август стал замечать, что шутки становились пошлее, злее, голоса пронзительней, и Катя пропала. Убежала, наверно, к своему братцу Цезарю... Встретить бы этого панка и вцепиться в горло!
«Тебя забыл, забыл покой...»
Айгуль... Он смаковал имя, катал его на языке как горошинку (сравнение – из давным-давно прочитанной книги Булычёва). Ему в жизни света было мало... Вернее, он даже света-то не видел. Что это такое – свет?
«Я утратил веру в солнце...»
Прыжок с ямба на хорей... Да ладно... Чу! Из «Форума» вышёл... Ба! Да это же сам Цезарь! Рядом – Катя. Что-то шепчет на ухо брату и указывает пальцем на компанию Августа.
Рэпперы ощетинились. Сверкнули ножи...
«И забыл про свет в оконце...»
– Эй, Август! – крикнул Цезарь с крылечка миролюбиво. – Мы враги. Но я тебя, конечно, сильнее...
Ему только позавчера исполнилось 26. Бурно праздновали... Такой молодой и такой злой... Что у него в будущем? Зарежут? Посадят? А что у тебя самого, Август, в грядущем?
«Я не видел звезд сто лет...»
– Предлагаю разойтись полюбовно! – и Цезарь широко, великодушно улыбнулся... Нет, не улыбнулся – оскалился... как зверь. Цезарь – зверь.
Август кашлянул для важности и молвил:
– Мир? Возможен ли мир? Хотя бы примирение? Нас на данный момент больше – вас меньше. И ты, Цезарь, ты – наш главный враг. Станем ли мы упускать возможность тебя поколотить?
Цезарь нахмурился. Думал.
«А вокруг – ножи и пистолет...»
Цезарь махнул рукой. И с крыльца, из-за дверей «Форума» помчалась оголтелая толпа панков. Из подворотен и всяческих углов – ещё зеленоволосые. «Ловушка!» И засверкали ножи, палки, биты...
«За мечту дерёмся долго...»
Искры из глаз... Визг... Кто-то локтем в челюсть. Август замахнулся кулаком, попёр как танк к крыльцу, раскидывая всех кругом, не щадя никого: ни чужих, ни своих...
«Да от драки нету толка...»
Красные воспалённые глаза и слюна на подбородке... Какое удовольствие раскурочить этот подбородок! Удар по спине... В спину, сволочи? Обернулся – битой в плечо... Панки окаянные! Август зарычал, как тигр, и отхватил клок зелёных волос, вырвал из рук биту и съездил панку по голове... Тот взвыл и упал... Бита покраснела. Наверно, от стыда...
«Что ищем мы, борясь?»
Ступеньки... Спиной шёл, поскользнулся, упал... Кто-то на грудь ступил, на руку... Бита вырвана... Чьи-то бутсы разорвали джинсы на левой ноге и содрали кожу...
«Откровенья?»
Августа поставили рывком и ударили по уху... Он почувствовал щекой теплую жидкость. Он полетел под ноги дерущихся, упал прямо в лужу красной воды... Один панк мёртвый с ножом в спине лежал мордой в асфальт. Его топтали, его пинали... Он был всего лишь ненужной, мешающей ходить дрянью... Август отполз в сторону от трупа, оказался в кучке своих, поднялся на ноги... Тут свои ахнули и расступились. Август увидел панка с совсем пустыми глазами... Он бежал прямо на него...
«Тут найдёшь...»
И рукоятка ножа торчит из груди... Рана чуть ниже сердца...
Август с изумлением смотрел на нож. Из-под ножа капало... «И всё? Глупо!» – подумал Август и рухнул...
«Тут найдёшь одну лишь грязь...»

Глава 2.
Две койки.

Человек в штатском... склонил своё лицо над лицом Августа и закрыл ему глаза.
«Не надо! Я жив!»
Потом «Скорая», носилки, уколы, маска...
Потом белый-белый потолок с желтой жилкой от ржавой воды... Почему-то решил – второй этаж... Да что за бред? Август закрыл свои красные, тяжелые, словно золотой крест на колокольне, веки... и услыхал:
– Он умрет под ножом... Где Тимофеев?
– Чёрт его знает!
– Найдите хоть кого-нибудь! Тут ещё одного привезли! В драке ножом под сердце пырнули...
– Эх ты, тоже безнадёга! Что – два трупа за один час? Они ж всю статистику нам испортят!
– Тимофеев! Наконец-то! Как глаз?
– Идите к чёрту! Где раненые?
– Вот они!
– Готовьте обоих.
– Но...
– Я – хирург. Пусть они лучше умрут у меня, я буду знать – я их пытался спасти. Всё, без разговоров!
«Ну зачем? – думал Август. – Давай, я сам... ты грех не бери... Пусть мир... Я сам... Тихо вот... Мне ж глаза уже закрыли... Зачем открывать? Зачем грех? Я сам... Вот пришла б Айгуль...»
– Где он?
«Неужели?» И сердце радостно забилось...
– Он дёрнулся!
– Дёргается – значит, существует. Раздевай его скорее, а то Тимофеев по мозгам надаёт!
– Сейчас, сейчас!
«Уберите руки! Прочь! Где ты!»
– Где он?
– Кто такая? Чего кричишь? Не пускайте её!
– Она пришла с раненым. Любовь его, очевидно!
– Пустите меня! Я хочу его видеть!
«Пустите её, негодяи! Пустите!»
– Не пускайте её!
– Я люблю его! Дайте мне проститься!
«Она меня всё-таки любит... Ввожу в вену морскую пену... Пустите её! Я – хороший!»
– Я хочу его видеть!
– Куда рвёшься? Да спасём мы его, не бойся!
«Не надо меня спасать! Только одно её слово, одно прикосновение... Даже поцелуя не надо, – только слово... Мысль! Вначале была мысль!»
– Кто Вы?
– Тимофеев, это любовь пришла...
– Да хоть Вера, хоть Надежда. Но Егоров – ты негодяй. Чёртов санитар! Да где эти...
– Вот, вот, – держи!
– Не тряпка, дурак, а перчатки! Везите каталки!
«Прощай, Айгуль! Ты всё-таки меня любишь... Я знал! А папа твой – негодяй!»
И когда каталка дернулась, Август умер.
А Айгуль ещё долго билась в руках санитара Егорова, кричала:
– Пустите!
Её увели в ординаторскую, сделали укол... Он уснула – а Тимофеев долго ещё бился за жизнь Виктора... но не смог...

Глава 3.
Туман.

Он не сказал родителям. Он проводил их на вокзал с утра и якобы пошёл АФУ; но он не пошёл в АФУ – он отправился бродить по городу... Опять один... Он уже почти две недели ходил без капель. Он уже рычал от боли в глазах. Всё – как туман. И пространство, и грядущее...
Ну и кто он теперь?
Слепой, несчастный, бездомный, изгнанный... – выгнанный!
Он ходил под дождём (дожди стали часты), мок, простужался, кашлял...
И всё в бреду, в тумане...
Первым осмысленным действием стал поход в больницу.
В регистратуре взвыли, увидев его мутные и воспаленные глаза, повели в приёмный покой. Аркадий прошептал умирающе название капель... Ему капнули... И тут заболела голова... Голова ломалась надвое... и снился бред...
Ему снилось: стоит он в большом помещении с белыми-белыми стенами, и в помещении полным-полно людей. И все галдят. В углу проломлена стена. Очевидно, за проломом – пропасть. А у Аркадия в руках – ружье. Перед проломом стоит девушка. В неё кто-то долго-долго стреляет. Он падает. Сзади неё появляется парень гамлетовской наружности. Появившись, он говорит большой монолог о любви. В него тоже долго стреляют. Он проваливается в стенной пролом. Все люди улыбаются – они воспринимают происходящее как шутку. Все люди – даже те, кого расстреляли... Брага Анастасия Валерьевна – руководитель. Она говорит: «Вы видите, какое сильно у него чувство – чувство любви?! Он готов умереть вслед за любимой!» Все кивают. «Аркадий! Твоя очередь!» Аркадий оказывается на трибуне. С трибуны в пролом удобно прицеливаться. Народ волнуется, народ наседает на трибуну. Аркадий повел ружьем – народ притих. Аркадий кричит: «Прочь! Я – палач! В кого стрелять?» И вдруг понимает: он будет стрелять в Айгуль и Катю. Думает: только не Айгуль! Катя-то – ладно! Но Айгуль – он её любит! Надо её спасать! Айгуль, улыбаясь как ангел, идет к пролому – она не понимает? Вдруг Брага говорит: «В девушку будет стрелять девушка!» Из толпы выделяется полуголая и жутко красивая девушка в коротеньких джинсах на бедрах, с огромной бляхой на ремне, в белом шерстяном топе до пупка, в красных сапожках со шпорами. Аркадий оказывается в толпе без оружия, она – на трибуне, она – прицеливает! Сейчас она нажмет на курок! Аркадий, не выдержав, кричит и просыпается...
Он лежит в холодной кровати, обнаженный, укрытый только тоненьким пододеяльником. Хочется пить. Он озирается и видит: он находится в унылой палате с восьмью койками, один. Из-за двери – полоска света. Но почему-то не хочется, чтобы за дверь кто-нибудь да был. Аркадий встаёт и идет к двери... И вдруг замечает, что идёт-то он, в пододеяльнике запутавшись! Эх, как неудачно его укрыли – дыркой вниз! Он пытается выкарабкаться и вдруг понимает: он спит! Ущипнув руку, просыпается... в той же комнате. Та же полоска. Так же хочется пить. Надо ж, вещий сон! Аркадий встаёт, идет к двери... и на полпути обнаруживает, что опять запутался! Кусает руку до крови и просыпается... Идет вновь к полоске света, вновь путается в пододеяльник треклятом... и вновь просыпается... но теперь кто-то за дверью есть! Кто-то дышит тяжко-тяжко, вздыхает, хочет войти, но не смеет! Аркадий кутается в пододеяльник, и тут дверь отворяется, причем отворяется вместе с полоской света – полоска-то приклеена! Кто-то, тяжко дыша, приближается... Аркадий падает с кровати, бросается в окно... в пододеяльнике конечно же... и летит долго... и падает обратно в свою кровать, а над кровать дышат... и не выдержав, Аркадий просыпается...
В этот раз в подворотне в луже грязной воды с фиолетовыми разводами.
Фиолетовые разводы – это его любимый платок растворился, значит лужа – кислая.
Аркадий встал и огляделся. Всё равно – как в тумане. Он протянул руку и пошёл, спотыкаясь, наугад. Он шагал в тумане долго-долго, пока не наткнулся на дверь. Дернул туда-сюда – не открывается! Нащупал щеколду, отворил и услышал запах гнили; но всё же шагнул вперед и нащупал ногой – ступени, рукой – перила.
Стал подниматься.
И поднимался несколько часов подряд, и не устал. Наконец, наткнулся на ещё одну дверь. Нащупал щеколду, вошёл...
И прозрел.
Он находился в страшном зале. В зале стояли палатки, как на открытых рынках, и между ними ходили черти. В палатках торговали душами.
Руку Аркадия тронули. Парень обернулся и увидел красного демона с добрейшими глазами.
– Здравствуйте, меня зовут Иванэ, я хозяин рынка душ. Что Вам угодно?
– Мне? Не знаю даже. Душа, очевидно, раз я пришёл сюда...
– А Вам какая душа нужна? Убийцы, вора, клеветника, предателя?
– Труса нет у Вас?
– Есть, весьма широкий ассортимент! – Иванэ повел Аркадия вглубь рынка. – Вас кто интересует – мужчина, женщина?
– Пожалуй, мужчина.
– Вот, поглядите: дезертир Петров. Струсил, когда его отряд на высоте окружили чеченцы, и сбежал...
– Эй, отруби-ка мне кусочек Петрова! – вдруг попросил густой бас.
Аркадий обернулся и увидел Мефистофеля с Азазеллом – сразу узнал по Гётевским описаниям.
– Сейчас, сейчас, господа! – засуетился торгаш, положил визжащего Петрова на доску и огненным топором отрубил ему ногу. Аркадий увидел, что у Петрова нет уже и рук.
Азазелл взял ногу Петрова, кинул пулю и собрался уж уходить, но его остановил голос торгаша:
– Слушай, Азазелл, ты что за указ вчерась подписал, а? – торгаш приторно улыбнулся.
– О поддержке малого бизнеса, – невозмутимо ответил Азазелл. – Я ввёл сниженный налог – 6% – для тех, кто продаёт за месяц менее 15 душ.
Торгаш подумал, а потом заявил:
– Ты, Азазелл, – негодяй.
– Почему?
– Вот если я, мелкий торговец, продам не 15, а, скажем, 17 душ, что мне прикажешь делать? Придётся такую неподъёмную бухгалтерию вести, помрёшь! На меня такие налоги свалятся, которые я в жизни не оплачу! Твои мытари с меня столько бабок срубят, что держись! Останется одно – намылить верёвку и повеситься.
– Как ты импульсивно рассказываешь! – попытался отшутиться Азазелл.
– Не импульсивно. Это просто-напросто нечестно.
– А ты где честь увидал? Мы ж в аду.
– Азазелл! – вдруг обратился к демону человечек богомольной наружности; откуда он взялся, Аркадий не заметил.
– Чего тебе, Никодим?
– Почему лифт на небо не работает?
Азазелл хмыкнул:
– Он сломался. А где я тебе деньги на ремонт возьму? Ездить всякий горазд, а платить пошлину кто будет? – Азазелл сверкнул взором в сторону торгаша; торгаш смутился.
– Сатана идет, сатана! – раздались негромкие возгласы, а Никодим исчез.
– Сатана, блин, зараза! – проворчал торгаш. – Да он мне денег должен!
Появился сатана в окружении чертенят и рогатых принцесс. От него за километр несло табаком и бензином – вот что стекает в центр Земли!
– Слышь, сатана! – проговорил, уставив руки в боки, торгаш. – Ты мне деньги собираешься возвращать или так до самого Страшного Суда тянуть собрался?
– Не кипятись, Расмус! – добродушно отозвался сатана. – Что я тебе там должен?
– Пулю, бестолочь. Совсем склероз замучил что ли?
– Ну, мне годиков-то побольше будет, чем тебе! – всё также добродушно отозвался сатана.
– Всё равно старше нашего хозяина никого нет! – встрял в разговор Мефистофель.
– Да уж! – проворчал сатана, кинул торгашу пулю и пошёл дальше своим путём.
– Блудниц пошёл выбирать! – сладко улыбнулся Иванэ. – Да ты не обращай на него внимания, он так-то мужик боевой; просто сегодня у него хорошее настроение. Обычно он подбивает нас на бунт... Да вот ещё! Что мы, с хозяином не воевали что ли? Хорошо хоть, что здесь обретаться нам позволил... Да Вы простите меня за болтовню! Что брать-то будете?
– Даже не знаю! – пожал плечами Аркадий.
– Не лгите! Я знаю, кто Вам нужен – похититель рукописей и идей!
– Пожалуй, да! – кивнул согласно Аркадий.
– К сожалению, ближайшее поступление такого товара планируется только через пять месяцев, когда Родькина под трамвай толкнут...
– Жаль! – искренне огорчился Аркадий.
– Но Вы не отчаивайтесь! Может, кто-то иной подойдет? Ну, если не подойдет, так через пять месяцев возвращайтесь, дорогу Вы уже знаете. Не сидеть же Вам, не ждать же, пока котёл бесов душой Родькина распорядится!
– Резонно! – ответствовал Аркадий. – Ну... я пойду, наверно?
– Стойте! Прибыл новый товар! – ухватил Аркадия за локоть демон Иванэ. – О, поглядите! Сюда ведут!
Двое чертёнка подвели плачущего и мечущегося Воронцова.
– Август! – вырвалось у Аркадия.
– Вы его знаете? – пристально поглядел на парня демон Иванэ.
– Да, да! Сколько он стоит?
– Так! – сосредоточился Иванэ. – Он лгун, трус... нет, впрочем, не трус... Дайте-ка его личное дело!.. Посмотрим-с... Он любил! Ба! О! Ничего себе! Он любил! В его сердце гнездилось ещё чувство сие, забытое уж грешниками земными... Так за что его на рынок привели? Вторая лестница налево – на небо!
– Вот! – указал на бумажку один из чертенят.
– А! Вот оно что! Ну, это уж намного серьёзнее... Он служил негодяю, как раб... Он творил безумства: грабил, насиловал, обманывал, убивал... Это уже намного хуже... Впрочем, нет, убийства в его списках не значится... Таким образом, он всего лишь жалкий раб! Ведите его в палатку №999.
– Стойте! – крикнул Аркадий, тяжело дыша. – Сколько он стоит?
– Сейчас! – Иванэ достал блокнотик. – Я здесь недавно, ещё не все цены помню, – объяснил он. – Предатель – 30 копеек, дезертир – одна пуля, убийца – одна роза... Лгун и раб – кусочек железа...
Аркадий опустил руку в карман и нащупал точилку.
– Вот! – протянул он точилку Иванэ. – Здесь лезвие – из стали...
– Пойдёт! Отдайте его!
Аркадий взял Августа за руку; Август плакал.
– Смотри! – шаловливо подтолкнул Аркадия в бок демон Иванэ. – Ещё одного привели. Судя по выражению лиц чертей – он убийца.
Двое огненно-рыжих адских отродий подвели упирающегося Виктора; он что-то кричал; но криков в гвалте рынка не было слышно.
– Я убивал поневоле! – расслышал Аркадий, когда Виктора подвели совсем близко. – Вопрос стоял: или он, или я!
– Одну розу стоит! – проговорил Иванэ.
Аркадий запустил руку в карман. Его что-то укололо, и он извлёк на свет Божий искусственную красную розу, которую ему подарила Оксана перед самой выпиской.
– Держи! – протянул он розу Иванэ.
Демон взял розу, качнул рогами, усмехнулся:
– Сойдёт! Отпустите его!
Аркадий взял Виктора другой рукой.
– Теперь-то я пойду? – спросил он робко.
Иванэ кивнул.
Едва Аркадий шагнул за дверь, перед глазами его снова возник туман.
– Ищите лестницу на небо! Вторая лестница налево! – крикнул отчаянно Аркадий. – Ведите меня!
Август и Виктор повели его. Они шли долго, потом нашли ступеньки и стали подниматься. И поднимались долго-долго: часы, дни, месяцы, может, годы...
Аркадий устал. Он спотыкался, ничего не видя; его упорно тянули две руки... А потом он стал слышать запах сигарет, бензина, серы и ещё чёрт знает чего...
– Мы на небе? – спросил он.
– Да, мы идем по тучам! – ответили ему.
Запахло озоном... Потом всё исчезло, руки пропали, Аркадий куда-то полетел... и увидел перед собой лицо Оксаны.
– Аркадий! Удивительно! Вы опять на моем попечении!
– А-а... Я их довел? – спросил Аркадий беспомощно.
– Кого?
– Виктора и Августа! Я их довел до неба?
Оксана потрогала лоб Аркадий, и лицо её неуловимо изменилось.
– Вот сейчас я сделаю укол...
Туман не исчез даже после укола. В тумане как в вате... И душно, и уныло.
– Оксана! – попросил вдруг Аркадий.
– Да?
– Оксана! Не курите больше, пожалуйста! На небе нечем дышать.
После паузы:
– Хорошо, не буду. Спите, Аркадий, спите. Вы их довели...
Аркадий уснул.
А Оксана вышла в коридор и, подойдя к синему окну, нервно, ломая спички, закурила...

Глава 4.
Когда рвутся струны...

Семёнин Семён пришёл в Аграрно-Философский с гитарой. Дело в том, что сегодня Заноза затеяла конкурс художественной самодеятельности. Тут сессия, зачёты – а она, видите ли: самодеятельность! Группа, конечно, отделалась, свалив всё бремя выступления на Семёна. А он, как дурак (впрочем, корил он себя, почему «как»?)
Философ шёл к актовому залу.
Он специально вдел сегодня новые металлические струны. Нейлонки не выдерживали пальцев: Семён их всегда рвал. Металлические тоже не все выдерживали, особенно «ля».
В актовом зале собралась (читай: была зверски согнана) целая толпа. Семен скрылся за просторными кулисами и принялся настраивать гитару. Нет, гитара была идеально настроена, просто суета и крики... Не хотелось, чтобы его дёргали, всё равно эта самодеятельность никому не нужна, кроме самой Занозы... Но и той – для отчёта: оказывает всяческую поддержку молодежи и устраивает для них шоу... Но самое здоровское шоу было, когда Прокофия Власовна заявилась в семейство Семёниных и устроила отцу головомойку: почему да почему не даёте сыну спокойно учиться? Почему да почему Вы наступаете ему на горло? Пришла, наорала и ушла с чувством выполненной работы. Помниться, папа в тот вечер у Семёна клок волос вырвал...
Заноза суетилась за кулисами, или, скорее, делала вид, что суетилась. Своей суетой мешала всем: и конкурсантам, сидящим на тумбах (им она отдавливала ноги), и ди-джею (носилась кругом, постоянно задевала руками, а ди-джеи – народ чувствительный, им не нравится, когда их дёргают), и декораторам (они всё никак не могли внести декорацию из-за беснующейся фигурки с нелепым платком на левой стороне груди), и настройщикам (она постоянно отвлекала их от главного занятия: освещения сцены; она постоянно дёргала настройщиков: то принеси, это принеси, парту занеси, кривое зеркало поправь, стулья передвинь, как будто студентов было мало и у них помощи попросить – грех смертный, хуже самоубийства). Короче, была Прокофия Власовна как заноза в одном месте... Взбаламутила всех, весь университет на уши поставила – а стоит ли того? Кто чем талантлив, и так среди студентов видно. Семен в свободное от ругани с отцом время с пацанами в подъездах песни поёт. Собственно, наверно, ребята пришли больше его гитару послушать...
Микрофон, как и водится в таких случаях, не работал... Точнее, работал, но со скрипом, от которого в ушах закладывало.
Семён должен был выступить первым. Несмотря на это, его оттеснили в дальний угол кулис, где лежал полувековой слой пыли: наверно, там не убирались со дня основания университета.
Наконец, в толпе выступающих началось особенное оживлённое шевеление и послышался шёпот: «Началось!», потом: «Где Семён?», потом: «Поди сюда, негодяй, тебе первым выступать!» Семён протиснулся к сцене.
Заноза уже закончила вступительное слово и начала объявлять участников:
– Первый выступит Семёнин Семён, это группа А-14, с песней «Последняя осень».
Под аплодисменты Семён вышёл, а Заноза, считая, что аплодировали ей, поклонилась сдержанно, но с вдохновенным лицом, и скрылась за кулисами.
Семён сел на стул (зал затаил дыхание), отодвинул визжащий микрофон и сказал:
– Песня называется «В последнюю осень»...
Он поставил пальцы на грифеле, несмело тронул струны, причём они сладко дрогнули в предвкушении, что смогут звенеть... И в этот исторический момент раздался душераздирающий крик:
– Всем на пол! Выйти из-за кулис! Это захват!
И хлопки – очевидно, для убедительности захватчики палили в потолок... Семён остался, растерявшийся, на сцене, с гитарой, чуть звеневшей струнами...
Террористов было не менее тридцати. Они, невзирая на крики и панику, рассредоточились по залу, причём двое остались у входа, а один из них запрыгнул на сцену, схватил было микрофон, но тот так завизжал, что террорист выкинул его в зал, а сам, поднатужившись, громокрикнул:
– Молчать, паникёры! Иначе начну вас расстреливать! – и для ещё большей паники шарахнул в потолок.
Я так думаю, что, несмотря на сторожей у двери, половина студентов всё же сбежала; в частности, сбежала Заноза в коридор через дырку в кулисах. (Какой-то умник года три назад остался после репетиции запертым в актовом зале; не ломая особо голову, он надыбал где-то в нёдрах актового зала молоток и прорубил себе, как один французский граф, путь на волю; правда, путь прорубился в коридор прямо перед вахтой и прямо на самом видном месте, и посему образовавшаяся дырка была наскоро заклеена обоями; а потом про неё благополучно забыли, а вот Заноза вспомнила.)
За кулисы забежали террористы, один из них зарычал: «Смылись, гады!» Ему ответили: «Там чё, дверь?» – «Никак нет, дыра!» – «Так охраняй, бестолочь!» – «Хорошо!» На этом инцидент исчерпался.
– А это чё за перец? – ткнули дулом в плечо Семёну.
– Я певец!
В это время из кулис выпорхнули актёры и настройщик; они заняли все места первого ряда, предназначавшиеся для важных лиц (ректоров и т.п.), но ни одно важное лицо не явилось. Было одно – Заноза – да и то сбежало.
– Певец? – спрашивал голос. – А чё, хорошо поёшь?
– Пацанам нравится!
– А мне понравится?
– Не знаю!
– Дерзишь! Не боишься? – и дуло упёрлось в плечо посильнее.
– Боюсь! – ответствовал Семён. – Но дерзость города берёт!
– Не дерзость, а наглость! – ответил весело голос.
Семён глядел в зал сухими глазами; зал напряженно, затаив дыхание, следил за разговором; в умах людей ещё не вполне сложилось, что они – заложники.
Люди храбрились, стараясь не обращать внимания на террористов, вооруженных винтовками, видимо, думая, что они сами, постреляв и попугав, уйдут. Люди, вероятно, верили, что их спасут. Что ж, надежда умирает последней, вслед за верой.
– Ну-ка, сыграй! – предложил Семёну голос.
– Что сыграть?
– А что ты знаешь?
– Я знаю три песни.
– Так пой все по очереди! – и дуло надавило плечо ещё сильнее. – Играй непринужденно, играй долго и хорошо...
– А если я все струны порву?
– Эти? – спросил голос скептически. – Их пилой не распилишь... Но если... если все же порвёшь, так и быть – я тебя отпущу. Даю слово!..
И Семён ударил по струнам... И пальцы сразу вспотели... Он запел... что-то из «Кино» и пел долго, помногу раз беря один и тот же аккорд, точно заучивал или же прорабатывал стиль. Струна ля не выдержала. Он взвизгнула и ударила по пальцам правой руки; аккорд сразу погас... Но Семён не остановился. Он запел иную песню... В этот раз свою, философскую...
Его убили в дружной драке,
Вместе дружно хоронили,
Называли всех собакой,
За свое здоровье пили...
Кто-то захохотал над ухом, а Семён не слышал. Он всё пел и пел, он уже перепел все известные ему песни, он начал импровизировать... Он не ведал, сколько времени прошло, не чувствовал боли, не видел, сколько струн погибло...
А опомнился только тогда, когда бил пальцами по кровавой деке... Все струны – на полу, пальцы содраны до костей. Рука вздрагивает нервно. Показалось в первое мгновение, что все смеются...

Глава 5.
О скитаниях вечных...

В этот раз Аркадий оправился быстро, всего за три дня. Забрав капли, кои, не поскупившись, выписал Минздрав, наш герой решил вернуться в свою обитель, т.е. к Агафье Павловне «на квартиру».
Приключения началась с того, что бабуся не пожелала его впускать и даже выбросила все вещи Аркадия на площадку. (Собственно вещей было два чемодана, и они всегда стояли почти не распакованные.)
– Что я Вам плохого сделал? – воскликнул Аркадий, порываясь к Агафье Павловне.
– А что хорошего? Пропадаешь по нескольку дней, за квартиру не уплочено!
– Не уплачено! – автоматически поправил Аркадий.
– Да иди ты! – ответила Агафья Павловна и хлопнула дверью.
Для начала Аркадий отправился к Листьеву, но художника в мастерской не было. От вечной бензоколонки воняло совершенно безбожно. «Это тот самый запах!» – подумал Аркадий и пошёл разбираться, чтобы запах ликвидировался. Разборка закончилась тем, что Аркадий за 500 рублей согласился до вечера заправлять машины. И к вечеру совершенно одурев от бензина, Аркадий купил в ларьке два пакета молока и опрокинул их в свою бездонную пасть. Отночевавшись на вокзале, утром поплелся по легкому морозцу в АФУ.
Вахтёрша выдала ему пропуск (уже пропуск!) к Браге на кафедру. Шагая по университету, Аркадий заметил, что данное заведение стало полупустым. Полупустота его выражалась в отсутствии, прежде всего, километровых очередей на сдачу зачётов и экзаменов, а также мата, и ещё в наличии свежего воздуха. Аркадий с изумлением отметил на первом этаже дырку в стене прямо за вахтой, а на втором этаже – осколки от его любимой фарфоровой вазы и на всех этажах – всеобщее загрязнение («заследение»). Дверь актового зала была отчаянно искорежена. Створка одна висела на единственной петле, а петля – на единственном гвозде, который наскоро приколотили. Тронешь – и вся конструкция обвалится.
«Террористы что ли напали?» – с иронией подумал Аркадий и прошёл мимо.
На кафедре сказали, что Брага не выходит на работу уже вторую неделю и что пронесся слух, будто она похоронила сына.
В коридоре Аркадий столкнулся с Занозой. Заноза шла, потупив взор своих очей. Аркадий, так как тоже озадаченно потупил взор, столкнулся с ней, чуть не сбил её с ног, отпрянул к стене и замер.
– Из-з-звините!.. – попытался пробормотать Аркадий.
Заноза кивнула скоро и зачесала дальше по коридору. «Пронесло!» – подумал Аркадий и вздохнул было облегченно, как Заноза окрикнула:
– Игреков, это Вы?
– Ну я, – неохотно отреагировал Аркадий.
– Вы уж меня простите, дуру старую, что Вас отчислила из университета! Вы не хотите вернуться? Впрочем, это всё равно! Вы гордый. У меня ещё один вопросик: Вы когда с Катей помиритесь? Она ходит как в воду опущенная! Я, как декан физмата, обязана проконтролировать дела сердечные...
– Вы, как декан физмата, ничего и никого не обязаны контролировать! Кому надо – те проконтролируются! – отрезал сурово Аркадий и повернулся спиной к Занозе.
Та съежилась, втянула голову в плечи... Тоже развернулась и скрылась.
Аркадий сдал пропуск и направил свои стопы к Браге домой. Он внезапно вспомнил рынок душ, и ему стало зябко: а вдруг то был не бред, но правда?
Долго не решался позвонить. А когда решился всё ж, палец промахнулся. Тогда он постучал кулаком по деревянной ручке.
Открыли не сразу. Открыли через три минуты, когда Аркадий собрался уходить.
Открыла Брага с отчаянно красными глазами.
– А, это ты, Аркадий... Проходи...
– Что случилось? Почему Вас нет в университе... – начал Аркадий и осёкся: из спальни Браги пронзительно глядел портрет Виктора... Значит, это правда: он погиб.
– Ты голодный? – спросила Анастасия Валерьевна.
– Пожалуй, да. Мне разуваться?
– Да, да, проходи... Пойдём сюда вот, – она притворила дверь в спальню. – Ты почему не на учёбе?
Они прошли в кухню. В коридоре слышался пронзительный запах валерьянки; к нему волнами примешивался аромат валидола.
– Меня выгнали... – промолвил Аркадий и уселся на табурет около окна.
– Когда? Кто? – спросила Брага, зажигая газ.
– Заноза... Простите, Прокофия Власовна.
– А-а! А за что? – Анастасия Валерьевна поставила чайник.
– Долгая история... Расскажу вкратце: мой дядя написал книгу, а некто Родькин сплагитничал.
– Ясно. А ты влез!
– Увы!
Они замолчали. Через пять минут подоспел чайник. Брага разлила ароматный чай, поставила на стол молочное печенье и розеточку с вареньицем.
– Я тебя восстановлю! – вдруг горячо сказала Анастасия Валерьевна, так, что чуть не пролила чай. – Клянусь!
– Да что Вы... Право, не стоит! – попытался протестовать Аркадий, но Брага уже приняла решение – и было поздно возражать.
– Стоит, стоит! Ты перейдёшь на мою кафедру... – зашептала оживлённо Анастасия Валерьевна. – Там посмотрим, куда тебя направить, на какую специальность... – она умолкла, отвернулась.
– А где Айгуль? – спросил после паузы Аркадий.
– А Айгуль – она уехала к бабушке в Сосново! – ответила Брага, оборачиваясь. Краснота её глаз чуть унялась. – Но я её не осуждаю, нет-нет! Она не смогла остаться у меня и к папе не вернулась... Так что... Пускай!
– Ну... А можно мне пока пожить у Вас? – покраснев, выпалил Аркадий и задохнулся от собственной смелости.
– Конечно! – и тут впервые за неделю Брага доверчиво улыбнулась.
И несколько морщинок тут же были убиты.

Глава 6.
Евангелие от Листьева.

Утром Аркадий направился к своему другу, чьё имя было названо в оной главе. Наш герой со вчерашнего вечера чувствовал, что с Листьевым как будто что-то случилось.
И он не ошибся: от своих ромбов Листьев сошёл с ума.
У Аркадия возникло ощущение, что по его мастерской как минимум три раза туда и обратно прошёлся Мамай. Листьев был в запачканном, некогда зелёном, пиджаке, знавшим и гораздо лучшие времена (когда авангардист, тогда ещё пейзажист, устраивал выставки и собирал на них по сотне человек, когда его приглашали на встречи художников и писателей, когда...) Он помещался на табурете, подогнув ноги под сиденье, и пытался на холсте намалевать чью-то физиономию, причём физиономия получалась довольно мерзкая и вряд ли это было так задумано.
– Здравствуй, мой друг! – с чувством произнёс Аркадий.
– Привет! – буркнул Листьев, не отрываясь от работы.
– Ты где был вчера? Я заходил...
– Не было меня тут... Я был в Иерусалиме...
– Где? – усмехнулся Аркадий и прислонился к дверному косяку, сложив руки на груди, скептически разглядывая бардак.
– В Иерусалиме! – тут Листьев соскочил с табурета, и оный упал. – Хочешь, раскрою истину?
– Какую? – спросил Аркадий, отскочив от двери в мастерскую.
– Что случилось с Христом на самом деле?
Аркадий пятился от наступающего и размахивающего руками Листьева вглубь мастерской.
– Я не безумен! – говорил авангардист. – Взгляни в мои глаза! Разве в них есть безумие? – Листьев хрипел сорванным голосом (где он его сорвал?), лицо его искажали судороги, но глаза – о, боги! – глаза светлые, чистые-лучистые, ясные... И картины: ромбы, обелиски...
– Люди уже две тысячи лет ищут сына дьявола, дьяволёнка №666, и найти его не могут – и не найдут! Ибо он уже существовал, он уже был рожден!..
Аркадий чувствовал локтём холст. Ещё одна фраза, ещё один шаг – и холста падёт, и всё падёт к чёрту! Либо запретить говорить, либо запретить шагать...
– Да, сын дьявола существовал одновременно с Христом! И имя его было – Иуда! Сам подумай: разве позволил бы сатана сыну Бога беспрепятственно разгуливать по земле и устанавливать Царство Истины?
– Н-нет... – невольно подтвердил Аркадий и весь съёжился: Листьев бушевал не хуже грозы.
– Нет, нет! Вот именно – нет! Он быстренько состряпал сынка и пустил его пакостить! Сынок напакостил и долго не думал, как к батеньке вернуться: он взял да и повесился. Самоубийство – самый страшный грех; и путь после него – сразу на круг девятый, сразу в лапы к сатане. Христос пострадал, погиб мученически – и вознёсся к своему отцу. Так и получилось: каждый оставил свой след – думайте, человеки, кем быть, кому служить, а может быть, и не служить... – и вдруг Листьев смолк, внимательно взглянул в лицо Аркадия и прошептал таинственно: – Было у Христа только два ученика: Матфей и Никодим. И никогда Матфей не бросал деньги в пыль, он их передал другому мытарю, и никогда Иисус не проклинал смоковницы, он вообще никого не проклинал: он был добрый. Всю Библию переписали неверные люди, исказили... Если будет время, я напишу новую... А ведь звучит: Евангелие от Листьева!
– Откуда ты всё знаешь? Откуда ты придумал?
– Я ничего не придумал. Я просто знаю, и всё. Неужели этого недостаточно? Или нужно доказательство, как в теореме?
– Нет, не нужно! – поспешно кивнул Аркадий.
Листьев успокоился, отступил на шаг. Аркадий почувствовал себя посвободнее и убрал локоть с холста, огляделся.
– Твои картины покупают?
– Покупают! – быстро ответил Листьев. – Но мне это уже не интересно...
И в это время заговорил барабан. От неожиданности Аркадий дёрнулся и свалил-таки холст. Мерзкая рожа полетела в кучу бумаг...
– Не пугайся! – сказал внезапно присмиревший Листьев. – Это за мной...
Барабаны! Аркадий кинулся через бумагу к Листьеву, схватил его за грудь и прохрипел:
– Я тебе верю! У тебя есть роза?
– Есть! На подоконнике, в вазе!
Аркадий, повинуясь ритму барабанов, метнулся к вазе, вырвал розу. (Невинная ваза упала и разбилась.)
– Возьми, возьми! – Аркадий втискивал розу в руки Листьева, быстро холодеющие. – Будешь на рынке душ, выкупи меня!
Барабаны били всё сильнее. Листьев становился всё холоднее, пока не обратился статуей. А Аркадий от шума повалился на пол, зажимая уши ладонями. Его спину кололи холст, кисточки, циркули и ещё Бог весть что... Но Аркадий не обращал внимания, он катался... Ему казалось, что голова его расколется пополам и он так и будет ходит с одной половинкой...
А потом шум пропал, и Аркадий очутился перед дверью. Он собирался постучать и уже занёс кулак... Но испугался: а вдруг уже заходил?

Глава 7.
Отчёт Дебоширова.

Капитан Дебоширов воевал с листком бумаги. Он писал отчёт о проделанной работе (поимке Цезаря) и не мог пойти слов.
Всё сводилось к сантиментам. Капитан Дебоширов не мог (удивительно!) описать драку беспристрастно. Всё ему мерещился рэппер с ножом под ребрами в луже крови, лежащий, словно распятый, на ступеньках, головой к «Форуму».
Ну почему именно «как распятый»? Капитан Дебоширов вычеркнул фразу из отчёта.
Не клеится! Почему так тяжело писать? В школе за сочинения всегда была пятёрка.
Капитан Дебоширов встал из-за стола, надел фуражку набекрень и вышёл покурить. Его собственная пепельница была перегружена.
В курилке стоял тяжелый невыветривающийся запах. Странно, раньше он не замечался...
Тут ещё вклинились террористы в Аграрно-Философском... Тоже ему, капитану Дебоширову, повесили. Как будто и без этого дел нет! Вообще, не мог понять террористов наш герой: ну чего им дома не сидится? Какого чёрта они вооружаются и идут колошматить честных граждан? Чего им в жизни не хватает? Экстрима? Или они просто балуются? Может быть, им что-то в жизни не нравится, вот они и хотят изменить жизнь столь радикальным способом. Получается, неустроенная жизнь и порождает убийц? Впрочем, тем террористам жаловаться не на что: их жизнь крупно изменилась. Теперь на 20 лет они сменят образ существования и среду отбывания.
Но вот опять на память пришёл этот прощелыга Цезарь. Молодой, красивый, не курит, не пьёт, только опиум... Немедленно сверху спустили директиву: «Посадить!». А как посадить? За что посадить? Что ему инкриминировать? Три дня продержали панка в предвариловке, да и отпустили. Ничего не смогли доказать! Вся надежда на Анну Певцову, поэтессу, журналистку. Она намекнула вчера, что накопала на Цезаря интересные факты. Только вот что-то она не торопится нести в милицию свои «интересные факты».
Капитан Дебоширов сбычковался, матернулся (простите, выругался – это слово помягче) и вернулся к себе.
Но отчёт – не писался...
Уже сатанея от бессилия, капитан Дебоширов поклялся «пиром двенадцати богов», что непременно засадит Цезаря, чего бы ни пришлось ради этого предпринимать. Он обвинит панка в убийстве... в убийстве того распятого, Воронцова Августа, погибшего в реанимации...
Капитан Дебоширов кинул со злостью ручку. Ручка ударилась о стол и по закону упругости отретировалась на пол. Капитан Дебоширов, кряхтя, полез искать её, и в этот момент постучали. Наш герой был не в самом приглядном положении: вошедшие сержант и девушка вновь убедились, что зад хранителей правопорядка всегда солидный и увесистый.
– Вам разрешали войти? – рявкнул застуканный и смутившийся капитан Дебоширов. За рявканьем он и скрывал своё смущение.
– Простите, но девушка так рвалась к Вам... – начал лепетать сержант.
– Пустите, я сама скажу! – перебила девушка; её лицо было сердито и... каким-то шестым чувством капитан Дебоширов понял: он что-то решила и от этого решения не отступится до самого Страшного Суда.
– Говорите! – махнул капитан Дебоширов. – Сержант, свободен!
– Есть! – сержант исчез с ловкостью, достойной самого Копперфилда.
– Как Вас зовут?
– Я – Яровченко Екатерина. Я – сестра Ядрилова... Цезаря...
Капитан Дебоширов пристально разглядывал девушку. Белые волосы, прямой нос, припухлые губы, чуть раскосые глаза... Чем-то на француженку смахивает. А так особых примет нет. Кажется, он её допрашивал.
– Ну? – спросил капитан Дебоширов.
– Отпустите его! Он ни в чём не виноват! – крикнула отчаянно Катя, вскакивая с места и порываясь к капитану Дебоширову.
– Сидеть! Сидеть! – тоже отскочил капитан Дебоширов. – Не приближайся, застрелю! – он для убедительности достал пистолетик и потряс им в воздухе. Катя сузившимися глазами вцепилась в оружие; её язык облизал губы.
– Мой брат, – проговорила она полушёпотом, – не убивал. Знаете, кто убил?
– Кто?
– Я! – скромно призналась Катя.
Возникла пауза. Катя не смотрела на капитана Дебоширова, а вот он внимательно изучал её. Потом промолвил:
– Девочка моя, не сходи с ума! Зачем ты губишь свою жизнь? Хочешь сесть вместо своего брата? Да зачем? Он что, такой хороший? Я вижу, что ты не пьяна, вижу, что тебя не запугали, значит, – ты пришла по собственному желанию. Но зачем? Не понимаю...
– А затем! – глаза Кати подёрнулись дымкой, и в голове поплыли воспоминания...
Лето прошлого года. Она – юная, наивная, приехала покорять город. А город покориться не захотел. Она провалила экзамен в АФУ, даже добрый друг Аркадий, с которым она познакомилась ещё в поезде, не помог... Да и что он мог сделать? Он парень башковитый, он умён, интеллигентен... А она – наивная козочка. (Это сравнение сама придумала.) Катя уже собиралась уехать домой, паковала вещи в дрянной комнатушке общаги, когда к ней постучали и появился на пороге некий розовощёкий и пухлогубый субъект. Субъект назвался Камазовым и сообщил, что двоюродный брат Цезарь желает видеть свою сестрёнку. Сестрёнка пожаловалась на Аграрно-Философский, Цезарь усмехнулся, сделал один звонок, тронул какую-то шестерёнку – и Катя оказалась на не очень престижном философском факультете...
А теперь она кто будет?
– Считайте, что разговора не было, – откинувшись на спинку стула, молвил капитан Дебоширов; Катя откликнулась от мыслей, и глаза её просохли. – Ваше признание не прозвучало. Это глупо. Я уже сшил дело...
Он мотнул головой на подоконник, где лежала кипа бумажек.
Катя исчезла. Капитан Дебоширов взял ручку и приготовился писать с новой энергией...
И всё равно, отсчёт не писался...

Глава 8.
Барабанщик.

Покинув бензоколонку, Аркадий решил идти к Разумному.
Разумный жил на Набережном проспекте, в доме №5. Мама Разумного сообщила, что чадо её в данный момент дислоцировалось в гараже и пыталось навести там порядок. Аркадий улыбнулся: наведение порядка – прикрытие, которое использует Разумный для того, чтобы репетировать со своей рок-группой «Ветра Атлантиды».
Впрочем, рок-группа – это громко сказано. «Ветра Атлантиды» – это два гитариста, один баянист, один солист и один автор текстов, т.е. поэт.
Из гаража на добрых полквартала доносился электрический визг динамиков. Как Аркадий вошёл и постучал о заднюю сторону металлической двери, никто, естественно, не услыхал. У рок-группы была уважительная причина, потому Аркадий обижаться не стал. Он встал в живописную позу (облокотившись о стену) и замер, ожидая, пока его заметят.
На импровизированной сцене из неотёсанных досок громоздился барабан и тарелки, перед ними бесновались двое нестриженных оболтуса: Вадик и Бетховен, если верить надписям на футболках. Солист – Разумный – пел песню «Назови» о прекрасной и святой любви, но звучала песня адски. На стуле восседала спиной к выходу Аня – поэтесса.
Аркадий, которому ждать надоело, подкрался к ней и схватил её за плечо. Аня завизжала не хуже гитары. Музыка рухнула, и Разумный поворчал:
– Чего припёрся?
– Я гуляю! – заявил Аркадий смело и открыто.
– Ну и гуляй, – ответил Разумный.
– Я нагулялся, и итог моей прогулки – появление в данной точке пространства.
– Ладно, а по-русски... – видимо, после музыки Разумный соображал плоховато.
– Я пришёл к вам. Здравствуйте!
– Вот с этого и следовало начинать! – поднялась во весь рот Аня. – А не пугать. Привет! – она протянула ладонь, и Аркадий поздоровался.
После того, как все ладони были пережаты, наш герой промолвил:
– Я к вам по делу.
– Выкладывай! – улыбнулся дружелюбно Разумный и сел на неструганные доски, свесив ноги, но тут же подскочил, получив занозу в одно место.
– Конечно, просить не в моих правилах...
– Конечно, – поддержала Аня, кивая.
– Но я попрошу...
– Проси.
– Прошу официально: мне известно, что вы выступаете через две недели на «разогреве»...
– Ну и?
– У вас нет барабанщика...
– А ты им хочешь быть? – это вернулся разобравшийся с занозой Разумный. – Ну садись тогда... А как у тебя с университетом?
– Да меня отчислили. А ты сам? У тебя ж сессия...
– Да ну её к лешему, эту сессию! Какой толк быть философом, если хочу быть музыкантом? – Разумный улыбнулся. – Зачем я тогда поступал? Очень просто! – он опять улыбнулся. – Надо же иметь диплом о высшем, вот я и поступил... Да мы все здесь такие, кроме Ани. Аня уже окончила всё, что можно окончить по теории словесности в нашем городе...
Аня скромно улыбалась и поглядывала искоса на Аркадия. Тому в конце концов стало неловко под прицелом глаз. А Разумный продолжал щебетать... Щебетал он минут пять, потом пригласил Аркадия сыграть что-нибудь. Конечно, сыграны были «Синоптики». Разумный был в восторге, естественно, щенячьем.
– Вот ноты, текст... Посмотри! – он швырнул на барабан увесистую синюю тетрадь с красной надписью: «Ветра Атлантиды. Песни». Аркадий раскрыл; перед ним замелькали слова и аккорды, всё написано круглым Аниным почерком...
– Найди «Назови», – попросил Разумный.
– Нашёл! – бодро ответил Аркадий, вооружаясь инструментом.
– Улови мотив и начинай барабанить...
– Хорошо. Только у меня есть просьба: не кидай, пожалуйста, ничего больше на барабан – ему больно.
Разумный посмотрел на него, как на идиота, но ничего не ответил.
– Раз, два, три... – скомандовал он, и понеслось!..

Глава 9.
В преддверии праздника,
или Подъездное настроение,
или Портрет диалога №2.
(Нужное подчеркнуть.)

Ближе к полуночи «Ветра» разбежались. Разумный пошёл один (дома будет нагоняй, надо морально к этому подготовиться), гитаристы и баянист уехали на такси (им в иной конец города), а Аркадий решил проводить (отконвоировать) Аню до её дома.
Аня жила в противоположном конце Набережного проспекта, за два квартала от дома Браги. Но Аркадий соврал, что ему по пути.
Они шли неторопливо, проходя через перекрёстки с жёлтыми светофорами, давили мокрый, солёный и грязный снег, живший последним дыханием, пугали приближением первых птиц. Они болтали о пустяках. Говорить о серьёзном не хотелось – серьёзного в нашем мире слишком много. О добре, о светлом, о чистом-лучистом говорить также не хотелось: добро лежит на поверхности, главное – мимо не пройти... О зле говорить незачем – и зла хватает. Так что они говорили только о пустяках.
На первом месте стоял совсем пустяковый пустяк: будущее выступление. Аня называла его «праздник».
Они вышли на Набережный проспект.
Выползла из-за туч луна и кинула свой серебристый огонь на грязную воду реки. В сказочном лунном свете мелодраматично плавали: пустая бутылка из-под пива, какая-то бумажка, похоже, плакат «Голосуйте за очередного ... », чей-то костыль и шкурка от банана.
С бензаправки некая личность беззастенчиво выливала что-то из ведра прямо в реку, причем это «что-то» весьма подозрительно пахло маслом.
Мутноватая гладь реки мерцала таинственным синим цветом. Где-то там, в глубине, лежали россыпи покрышек и бетонного мусора, меж коими скользили, извиваясь долгими телами, бессчётные рыбёшки с вытаращенными, сияющими, словно жемчуг, глазёнками.
А на полоске зелёного, липкого ила, на которую накатывалась мутная, пенная, солёная волна, оставлявшая гнилые водоросли, куски проволоки и обрывки ткани, виднелся одинокий след и не менее одинокий ботинок. Чуть поодаль лежала его подошва...
В общем, красоты городской реки неописуемы!
На улицах зажглись красные окна и красные фонари... Стих гул машин, перекрёстки умерли; слышно было, как журчит вода в канализации...
На омытой дождём изумрудной траве, точками выглядывающей из грязи и прошлогодних листьев, сверкали капельки кислой воды. По асфальту ползали, извиваясь красиво очень, черви. Они восхищались весной, воистину радовались кислотным, сернисто-азотным лужам, в коих плавало, подчиняясь химическим реакциям, их тело...
Лопались первые почки, не выдерживая гари и дыма с промзоны...
Потом ветер угомонился, и дождь перестал. Тяжёлые тучи нависли над городом, как колпак. И пусть они были полны влаги и рычали от этого, но никто – ни чёрт, ни Бог – не смогли бы в этот момент заставить их изрыгнуть хотя бы каплю.
Запах бензина унялся, и вместо него послышался запах канализации.
– Чудна река при тихой погоде! – произнес задумчиво Аркадий.
Аня улыбнулась. Её улыбка была воспета Замятиным – как уксус.
Посреди Набережного проспекта стояла статуя, рождённая больным воображением неадекватно воспринимающего мир скульптором. Статуя называлась «Женщина-мать в ужасе перед лицом войны», причём статуя была такая, что, глядя на неё, невольно думаешь: «Какое же кошмарное лицо должно быть у этой войны, чтобы перед ней данная женщина-мать спасовала!» Впрочем, наверняка это была затея скульптора.
Женщина-мать представляла собой параллелепипед. Голова её символизировалась шаром с двумя крохотными дырочками, которые (по замыслу скульптора) должны были обозначать глаза, и еще одной дырочкой побольше, очевидно, ртом, раскрытым в немом крике. Точно по средине прямоугольника располагались два громадных шара, которые были, по крайней мере, в два раза больше головы. Под ними был вылеплен ещё один прямоугольник с треугольной головой, который, похоже, должен был вызывать ассоциацию с ребёнком. Этот прямоугольник женщина-мать любовно прижимала к себе квадратными ладонями, которые скульптор скопировал, судя по всему, с совковой лопаты.
По замыслу титанов мысли, воздвигших сей шедевр, скульптура должна была ублажать взоры водителей. И ублажала бы, если не менее сумасшедший, чем скульптор, градостроитель не воткнул бы её на постамент прямо посреди нерегулируемого перекрёстка. Получился необычный круглый разъезд, где регулярно (два раза в день) приключались аварии. Поэтому-то чаще вместо восторженных криков здесь слышался мат, скрежет тормозов, вой сирен и воспоминания о самой знаменитой женщине города: о маме градостроителя...
Очень вписывались в общий серый пейзаж собачьи мины. Топазами они лежали на тротуарах, а по утрам на них жемчугами блистала роса...
К подножию чахлых деревьев и кустарников, драматично расставивших торчащие в воздух корни, жались худые собачки и кошечки. Умильно было видеть, как щенок и котёнок начинают свою трепетную дружбу, защищая друг дружку от свежего апрельского дождика и ветерка...
– А вот я никогда не понимал поэтов! – заявил Аркадий.
– Я тоже, – ответила Аня. – Я же не поэт. Поэт – это гений, который пишет легко и идеально. А я так не могу. Я свои стихи вынуждена дорабатывать...
– Это грустно! – добавил Аркадий ни к селу ни к городу.
– Вдохновение находит, не отрицаю, – продолжала вещать Аня, – но когда под вдохновением пишешь много-много (это часто случается ночью), остановиться нельзя, и, исписав целую тетрадь, ложишься наконец без сил на неразобранную кровать... и засыпаешь с мыслью: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» Утром перечитаешь: да это отменнейшая дрянь! Начинаешь править и делаешь ещё хуже. Отчаявшись, комкаешь бумагу, проклинаешь ручку и всех на свете, ложишься с мигренью и думаешь: а для чего я родился? в чём смысл жизни?
– А ты, Ань, кого-нибудь любишь?
– Вообще нескромный вопрос!
– Ну а всё-таки?
– Люблю! – дерзко улыбнулась. – И замуж собираюсь!
– Замуж? – иронически. – А кто ещё недели две назад жаловался, что все мужики сво... и никому не под силу увести принцессу Аню под венец?
– Ну, я говорила. Но ведь каждый человек может ошибаться.
Аркадий перешагнул через топаз.
– Может! – подтвердил парень.
– А в чём претензия?
– Ни в чём. Так кто он?
– Он? – Аня насмешливо покосилась на Аркадия. – Во-первых, он не чета тебе, во-вторых, он такой вот! – она задвигала руками. – А ещё вот такой... И ещё вот...
– Понятно! Портрет, полный ярких психологических штрихов! Кстати, говорят, ты где-то нарыла информацию о противостоянии Цезаря и Августа?
– Ну да, кое-что есть... Откуда ты знаешь?
– Свои источники.
Пауза.
– Ну ладно! – снова по-замятински улыбнулась Аня.
– У меня к тебе вопрос насчёт Августа... – начал Аркадий.
– Говорят, он тебя избил?
– Да! Откуда ты знаешь?
– Свои источники.
Они расхохотались.
– Я тебе дам информацию, – отсмеявшись, сказала Аня, – обо всех, о ком твоя душа пожелает. Ты только прикажи!
– Не-а, приказывать не в моих правилах. Я лучше попрошу.
– Но и просить не в твоих...
– Иногда, чтобы выжить или добиться своего, приходится отступаться от своих принципов.
– Ты прав. Кстати, ты же ещё учишься?
– Да... Точнее, уже нет.
– В смысле?
– Меня отчислили.
Аня сделала круглые глаза: актриса, ничего не поделаешь!
– Почему?
– Это долгая история. Хоть мы и не торопимся, рассказывать не буду... Это слишком лично.
– Поня-атно... Мне не доверяют!
– Понимаешь, Аня, я в университете всех достал. Достал из-за того, что всегда говорил (да и сейчас говорю) в глаза то, что думаю. Это многим не нравилось, и как следствие – ...
 Аня усмехнулась. Она попала ногой в лужу и принялась потихоньку ругать всех на свете. Отругав, сообщила:
– Я вот заканчивала Театральный, и знаешь, что мне не понравилось?
Аркадий мотнул головой.
– Там не было бюджетных мест. Точнее, были, но их было 40 против 660 коммерческих. Приезжали люди из глубинки, талантливые, и ни с чем уезжали. У меня вопрос: неужели даже заведения, где обучают творческим профессиям, сгнили? Так какое может быть искусство, если места писателей и актёров покупают сыны и дочки олигархов? А потом наши учёные мужи кудахчут, что «нравственность упала», «патриотизма нет», «поют попсу» и «дрянь показывают». Так откуда искусству взяться? – пауза. – А про обычные заведения и говорить нечего. Выпускают технарей, которые и не подозревают, чем болт от шурупа отличается, и при этом являются начальниками и шефами!
Навстречу шла тёмная толпа, от которой доносились пьяные мужские улюлюканья и женские вскрики. Наши герои, т.е. Аня и Аркадий, перебрались на другую сторону улицы. Машин почти не было.
– А ты знаешь, – вдруг сказала Аня, – у нас месяц назад, оказывается, выборы были.
– Неужели? – усмехнулся Аркадий. – Чему удивляешься? Я вообще не понимаю, зачем мы в урны бюллетени опускаем? В урны обычно мусор кидают. Его потом мусорщики выгребают. А некоторые ещё и считают... Кого выбрали-то?
– Сына...
– Здорово! Теперь у нас монархия установилась.
– Увы! Кстати, перед выборами у нас столько министерских прыжков было...
– А, это-то! Бывшего Генпрокурора министром культуры назначили!
Аня засмеялась, хотя смешного было мало.
– У нас вообще такая система, что министров назначают в зависимости от приближения выборов...
С балкона первого этажа раздался хриплый глас:
– Закурить есть?
Аркадий обернулся и узрел небритого мужичка в трусах и майке. Он стоял с сигаретой и созерцал колючие красные звёзды. Собственно, колючих красных звёзд было около четырёх, и они лишь изредка выглядывали из-за беспроглядной пелены туч. Так что несчастному мужичку оставалось созерцать только тучи.
– Я не курю: вредно. Об этом ещё Минздрав без устали предупреждает! – ответствовал Аркадий и увёл Аню поскорее.
– Вот так за жизнь свою боимся, от каждой ... трусим! – печально произнёс Аркадий. – А что делать? Мы к убийству привыкли: его нам каждый день по телевизору показывают. Так что, о трупах молчим. Зарыли и забыли.
– Печально! – согласилась Аня. – Но ведь если помнить о каждой боли, можно сойти с ума. Если помнить всю жестокость, всё зло – ...
– А о боли помнить надо...
– А зачем? Чтобы её исправить? Глупо.
– Но Россия...
– Да что Россия? Что за бред – Россия? Что за звук – Россия?
– Жаль! – угрюмо. – Если люди уже могут так рассуждать о Родине, точно – сдохла Россия. Знаешь, жалко мне ветеранов Отечественной, хоть и жалость унижает. То, за что они дрались, внуки разбазарили. А дети внуков настолько бессильны, что и слова вставить не могут, не то, чтобы вернуть богатства обратно, честь вернуть! Они дрожат! Они рады, что живы, что ютятся в хрущёвке, они празднуют, что служить надо не два года, а один! Если и так дальше будет, – будущее России: ядерный могильник и люди – россияне – как кролики – в резервациях!
– Жестоко...
– Не то слово! Ведь... А, впрочем! Всё бред сивой кобылы! Скоро, лет через 10, начнётся война за ресурсы. Там своё слово скажет атомная бомба. Победит та страна, которая больше всех построила бомбоубежищ...
– Или та, которая больше обманула при разоружении и сберегла смерть.
Аркадий хмыкнул. Аня задумчиво поглядела в небо и произнесла:
– Будет праздник, когда мы выступим! Наконец-то не подвал и не гараж, а сцена! Настоящая сцена!
– Вы молодцы! Добились своего. Рад за вас искренне.
– А как ты относишься к современной музыке? – спросила Аня.
– Отрицательно! Поют ни о чём. И все критики и слушатели только об этом и кричат – и всё равно слушают!
– Пускай кричат, пускай слушают! Всё равно слушать больше нечего. К тому же, попадаются иногда среди попсовиков настоящие таланты. Не надо беситься над дрянью – дрянь сгниёт, и через неё на удобрённой почве проглянет истинное.
– А какое настроение преобладает среди молодёжи? Придумай-ка слоган!
– Я уже придумала. Ты, видимо, нечасто газеты читаешь.
– Так какое?
– Подъездное.
– А почему?
– Найди статью в «Дубках» и прочти. Там всё понятно написано...
Мимо с визгом пронеслись, естественно, не по своей полосе, две тёмные машины.
– Начался андеграунд! – сказал Аркадий. – Знаешь, я недавно афоризм придумал.
– Говори, Цицерон!
– Надо почву посыпать удобрениями, чтобы на них что-нибудь выросло. Но если удобрений будет слишком много, земля прокиснет, и на ней не вырастит ничего вообще.
– Умно! – подумав, промолвила Аня. – Но к чему?
– Да так... К жизни. Таланты должны получать питание, поддержку, без неё они зачахнут. Но если поддержки будет слишком много – ...
Мимо поехала серая машина с тёмными стёклами, фары не горели. («Как призрак!» – подумал Аркадий.)
– Нашу Россию загрыз монстр по имени Коррупция. Он сейчас догрызает её дёргающиеся, трепыхающиеся останки, – сказал Аркадий. – Даже в спорте. Потом удивляются, почему в футболе выиграть не можем... А ты знаешь: праздник 7 ноября, День Революции, отменили.
– Здорово! Для чего бы это?
– Элементарно, Ватсон! Это же уничтожение памяти, уничтожение истории нашей. Немного времени пройдёт, и все праздники отменят. Это уничтожение ценности, самобытности России! В Америке за каждый праздник трясутся. А у нас – разбрасываются.
– А вот и мой дом! – вдруг произнесла Аня. – Пора прощаться. Спасибо, что проводил!
– Да не за что! Я теперь вольная птица. Самое страшное, что со мной могло произойти, – произошло. Меня избили; я знаю, как быть слепым; меня отчислили из университета; у меня возникают галлюцинации; я убил... Так что, вся ночь – моя.
– А меня мама ждёт. Ну, пока! – она помахала ладошкой и юркнула в дырку в заборе.
А Аркадий развернулся и поплёлся домой (к Браге).
Он поднялся по улице Берлиоза (композитора), свернул на Строганова и неожиданно оказался перед фасадом больницы.
Аркадий вспомнил окулиста в очках и усмехнулся: вот живёт она себе, внуков, наверно, нянчит, а он голодный, бездомный, в час ночи любуется на ненавистное заведение, без которого, впрочем, жизнь его теряет окончательный смысл.
Лекарство было во внутреннем кармане. Аркадий вынул его, содрал коробку и с животной ненавистью уставился на флакон. Он сжал флакон пальцами, и он покривился. Аркадий глядел, сжав зубы, как комкается пластмасса, а потом опомнился, втиснул флакон обратно в коробку, коробку в кармашек и, воровато озираясь, перескочил перекрёсток...

Глава 10.
Доигрались!

Брага не спала. Услыхав скрежет ключа, она суетливо надела очки и продефилировала в прихожую. Вошёл измотанный Аркадий.
– Вы не спите? – спросил он удивлённо, узрев преподавательницу-растрёпу.
– А ты где ходишь? Тебе завтра в 9.15 на пару.
Пауза.
– На какую пару?
– На историю, кажется.
Аркадий криво усмехнулся:
– Вы умудрились меня восстановить?
– Мудрить было нечего! – ответила Анастасия Валерьевна веско. – Отчислила тебя Прокофия Власовна не по закону, не по уставу: вины твоей нет в защите истины; к тому же не собирался ректорат; все в университете, за исключением Подоконникова, в шоке из-за того, что ты ушёл. Дракон по шапке Прокофье Власовне надавала...
– Кто-кто? Дракон?
– Это фамилия ректора...
– А-а! Забавно! – Аркадий зевнул.
– Э, да ты переутомился! – засмеялась хрипло Брага. – Иди-ка, ложись спать...
Аркадий спал в комнате Виктора.
Утром он обнаружил, во-первых, новый студенческий на столике рядом с ночником, во-вторых, исчезновение Браги, в-третьих, записку с ключами. В записке Аркадий разглядел следующий текст: «Аркадий, доброе утро! Пара начинается в 9.00. Это будет история в 109 аудитории. Возьми свой студенческий с ночного столика. Запри квартиру. Ключи: красный – от верхнего замка, синий – от нижнего. Сходи, пожалуйста, за газетами (маленький чёрный ключ). Возьми отвёртку, так как замок может заклинить. Анастасия Валерьевна».
Аркадий последовал советами Браги. Вооружившись отвёрткой, он спустился на первый этаж к почтовым ящикам, причём своим видом напугал соседку-старушку. Что именно напугало старушку в обличии Аркадия, осталось тайной, ибо она, взвизгнув, спряталась за мусоропроводом.
Похоже, Брага газеты месяц не вынимала. Взломав почтовый ящик отвёрткой и закрыв его ключом, Аркадий, оглядевшись, дабы никто не узрел его тёмных деяний, спрятал увесистую пачку газет под одежду и стрелой полетел по лестнице вверх: лифт опять застрял где-то между седьмым и шестым этажами, и внутри него какой-то мужичок охрипшим гласом битый час маму электрика вспоминал.
Разложив на столе газеты, наш герой начал по очереди их перебирать.
И вдруг он чуть не захлебнулся кофе. «Анна Певцова, известная поэтесса, журналистка, участница группы «Ветра Атлантиды», была убита этой ночью в подъезде собственного дома. Убийцы задержаны. Ими оказались двое граждан, оба 1985 г.р., панки. Их фамилии в интересах следствия не оглашаются. Они украли сумочку Певцовой. В сумочке оперативники обнаружили пудреницу, кошёлёк с 70 рублями и аудиокассету».
«Это утро принесло ещё один неприятный сюрприз. Пропал из своей мастерской художник-авангардист Николай Листьев. Всех, кто располагает информацией о его местонахождении...»
Аркадий плакал. Она плакал впервые за десять лет. Он и не знал, что плакать – сладко.
А АФУ он проник по новому студенческому, которое утром, проснувшись, нашёл на тумбочке. Возвращение Игрекова произвело фурор.
Подоконников был подавлен. Аркадий думал, что это из-за него. Но Эммануил Степанович подавился по иной причине: дочь пропала. Пропала вообще... Историк собирался взять отгул и съездить в деревню к тёще – может быть, Айгуль там.
То, что Августа убили, – волновало мало. Не нужна больше власть!
Заноза ходила взад-вперёд по кабинету и курила, ломая спички, сигареты и руки – судьба её висела на волоске. Мало того, что чуть террористы не ухлопали, – Брага вытянула своего любимого Игрекова! Дракон намекнула, что недолго Заноза будет начальником физмата!
В камере предварительного следствия сидел надутый Цезарь. Лицо его было на редкость злое. Капитан Дебоширов надыбал где-то кассету с записью телефонного разговора его с Августом. Много раз дёргал себя Цезарь, что болтает лишнего! В разговоре он угрожал Августу. Конечно, не всерьёз, но капитану Дебоширову этого достаточно, чтобы сшить дело... Теперь-то король панков точно попался!
В гараже по Набережному проспекту сидели три унылых человека. Они пили водку из пластиковых стаканчиков и вспоминали Аню. Потом к гаражу подъехал грузовик, из него выскочил водитель и постучал по железной двери. Звук получился, как о консервную банку. Троица соскочила, водитель им объяснил что-то знаками, и все вчетвером они начали таскать аппаратуру в грузовик. Когда всё погрузили, грузовик скрылся в неизвестном направлении...
А некая босоногая девушка сидела на берегу озера и кидала в воду камешки. Глядя на круги, видя в кругах лицо Виктора, она думала и гадала: «А русалки долго живут?» Подумав и погадав, но не получив ответ, он ещё раз кинула камень, взбаламутив чистую воду, затем вскочила и убежала. А берег остался беречь тайну... тайну бросков, тайну кругов, тайну русалок...

Глава 11.
Выход есть.

Звонок возвестил, что пара окончилась. Эммануил Степанович вытер рукавом пот со лба, сложил вещи в дипломат и последним покинул аудиторию.
Он хотел поговорить с Аркадием, но почему-то боялся, не знал, как разговор начать. Так до конца дня и не решился...
Аркадий обедал в столовой, когда рядом села Катя.
– У тебя ведь не занято?
– Приземляйся! – он убрал сумку со стула.
– Спасибо. Ну, как ты?
– А как я могу быть? – раздражённо ответил Аркадий. – Я страдаю, я пробиваюсь, я играю...
– Ты вернулся. Поверь, мне больше ничего не нужно! – и Катя преданно поглядела в глаза Аркадию.
– Тебе больше ничего не нужно! А мне? Ты ради кого живёшь?
– Не знаю! – пожала плечиками Катя. – Ради себя, наверно. А что?
– Я вот живу ради родителей. Я пытаюсь удержаться в АФУ, чтобы выучиться, стать человеком, получить нормальную работу... Понимаешь? Но сам я хочу иного – хочу драться за истину. Но что есть истина? Стоит ли она, чтобы за неё драться?
– Не знаю, – простодушно ответила Катя. – Я думаю: надо жить ради себя. Быть эгоистом – единственный выход. Ведь не важно, чтобы ты сохранился в веках, чтобы тебе поставили памятник, – важно твоё настоящее.
– Бред всё это! – произнёс Аркадий. – Важна смелость... А, впрочем, и это – бред...
– Аркадий, я хочу вернуться к тебе! – попросила жалобно Катя.
– Что?
– Я снова хочу быть с тобой! И чтобы всё было по-старому: цветы, прогулки, поцелуи...
– Нет, Катя! – сказал Аркадий так, будто бы на что-то наконец решился. – Ничего не будет по-старому. Я ухожу.
– Куда?
– Я ухожу из АФУ... по собственному желанию. Но домой я не поеду, нет! Есть такая деревенька, называется Сосново. Туда Айгуль уехала.
– Ах, вот оно что! – засмеялась зло Катя.
– Только не надо! – взмолился Аркадий. – Только не надо зла! Я не хочу уходить так.
 – Тебе вообще не нужно уходить. Ты мне опять будешь помогать по учёбе, и я опять буду счастлива.
– Прости, нет! – Аркадий схватил сумку и, ни на кого не глядя, покинул столовую.
«Неужели всё? – думала Катя. – Неужели всё?»
Но она была девушкой гордой и не хотела, чтобы её слёзы были видны окружающим. Она встала со стула и бросилась вслед Аркадию. Вцепиться ему в волосы, умолять, просить – в коридоре, чтобы никто не видел!
Но он пропал... Куда?
Катя бросилась в ректорат, столкнулась с Занозой...
– Прокофия Власовна, извините, я спешу! Вы Аркадия не видели? Нет? Извините! – она хотела бежать дальше, но треснувший голос Занозы произнёс:
– Видела я его. Внял он голосу разума и решил вернуться!
– Он снова хочет уйти! – слёзно прокричала Катя.
– Не уйдёт! – проговорила решительно Заноза. – Мы его найдём и посадим под домашний арест! – она резко стукнула кулаком об ладонь.
– Что с Вами? – изумилась Катя, даже слёзки её чуть подсохли.
– Он будет сидеть дома и заниматься! – и Заноза пошла по коридору, размахивая руками, будто дирижируя каким-то беззвучным оркестром.
Катя уселась на подоконник напротив той самой аудитории, где выступал когда-то профессор Воскресенский (см. главу 1). Она поджала ноги, уткнулась подбородком в коленки и просидела в сей живописной позе около получаса. Потом её пятая точка охладилась до предельной степени, холод пополз по позвоночнику и проник в самое сердце. Холод разъел оболочку сердца, сердце стало болеть, ныть. Тогда Катя соскочила с подоконника, схватилась за ноющее сердце и с криком: «Лампады горят!» – скрылась в восточном направлении, там, где был выход...

Глава 12.
Взрыв.

В химической лаборатории во Втором корпусе АФУ Леонид Толкаев учил первокурсников ставить опыт по получению углекислого газа из карбоната кальция посредством обливания последнего раствором диоксида кремния. Но, поскольку реактивы в последний раз менялись ещё при жизни Менделеева, реакция, естественно, не шла. Тогда Толкаев предпринял отчаянный шаг: он принёс спиртовку и спички. Через полминуты студенты созерцали чудо: спичка зажглась. А ещё через полминуты пылал фитиль спиртовки и пробирка нагревалась. Сначала Толкаев, помня правила безопасности, прогрел всю поверхность пробирки, а потом конец её, там, где лежал злосчастный карбонат, омываемый раствором диоксида кремния. Он приблизил его к самому кончику пламени и благополучно забыл, потому что начал с вдохновенным лицом вещать о свойствах диоксида кремния. (Наверно, с таким же лицом вещал, презентуя открытую Менделеевым Периодическую систему, Папков на заседании Русского химического общества.) В это время, не постучав, в лабораторию проникла Прокофия Власовна. Она пробралась сквозь толпу студентов, облокотилась о лабораторный стол и с улыбочкой, склонив голову, воззрилась на Толкаева. Молодой химик чуть не поперхнулся потоком слов, смутился, стушевался и окончательно замолчал.
– Продолжайте! – разрешила Заноза.
Толкаев поклонился (его пробирка продолжала нагреваться) и перешёл к новому словоизлиянию. Он сам балдел от своего красноречия и мимоходом мыслил, что ему позавидовал бы сам Цицерон.
Меж тем карбонат уж весь прореагировал, диоксид почти весь выкипел, и из отверстия пробирки повалилась пена, неизвестно из чего народившаяся. Скорее всего, из кремния...
Стекло покрылось трещинками, вода колыхалась и металась внутри, пламя, казалось, злорадно усмехалось... Оно лизало уже пустую пробирку, воздух нагревался до температуры перигелия... и вот пробирка лопнула, и Толкаеву оттяпало два пальца. Но это всё цветочки – химик выронил щипцы, и они упали на спиртовку, отбили горлышко, и грянул взрыв. Тут же раздались, как и полагается в таких случаях, вопли, студенты брызнули в разные стороны... Было много травм, но не от взрыва, а от поваленных стульев и столов. Сама Заноза спряталась под стол: она думала, что или террористы возобновили свои атаки, или началась атомная война. Стол рухнул прямо на неё, и она, взвизгнув, получила сотрясение мозга. Забегая вперёд, скажу: больше деканом физмата она не была. Выйдя из больницы, она устроилась гардеробщицей в том же самом АФУ, т.к. стол выбил из её головы все формулы. Жила она тихо, смирно, никого не трогала, ходила в церковь, нянчила внуков...
Следующие 48 часов после взрыва Толкаев помнил смутно... Помнил, как его куда-то везли на машине, потом несли на носилках, потом кто-то матерился: «Уже штабелями возят, чёрт бы их побрал!»
А когда преподаватель, нахимичивший взрыв, очнулся, то узрел: на табуреточке, скромно, мило улыбаясь, сидела Глинко.
– Здравствуй, Лёня.
– Здравствуйте, что Вам?
– У меня новость: тебя уволили. Ты уж прости...
Толкаев подумал, что лучше бы в себя не приходил, а лежал бы себе в какой-нибудь коме, простонал, прорычал и крикнул:
– За что?
– За нарушение техники безопасности! – ответила Глинко невозмутимо.
– Восстановите меня, я надежда, я будущее светило науки! Вы говорили, что у меня большое будущее! – крикнуло, задыхаясь, будущее светило науки.
– Нет, – вздохнула Глинко.
– Почему?
– Ты больше мне не нужен; мне назначили нового стажёра. Говорю же: прости!
– Сегодня не Прощёное Воскресение! – проскрежетал зубами Толкаев. – Позовите медсестру!
Таким образом он тактично выгнал Нину Сергеевну. Прибежала медсестра, засуетилась, поправляя одеяло и подушки, спросила:
– Что Вам нужно?
– Предупредите на посту, что я никого не принимаю! – прорычало светило.
– Хорошо, хорошо, Вы, молодой человек, главное – не волнуйтесь! – проговорила медсестра, крайне всполошившись, и выбежала.
А Толкаев положил буйную головушку на подушку и подумал тоскливо: «И уже не нужен!.. Ну что ж, пойду лаборантом работать... Полы мыть и склянки протирать...»
А о том, убило ли оно кого, учинив взрыв и пожарную опасность, светило даже не подумало.
А зачем?..

Глава 13.
То, что берег берёг, он сберёг.

Эммануил Степанович битый час добивался права войти в кабинет Дракон. Наконец, ректор впустила его.
Вновь Подоконников оказался под прицелом. Мямля, он высказал свою просьбу:
– Дайте мне отгул на два дня.
– Зачем?
– Я хочу навестить свою дочь. Она уехала в деревню.
– Если уехала, значит, – была причина.
– Нет, причины не было! – взволновался Подоконников. – Просто... У неё жених погиб, и – ...
– Что и?
– Она не смогла остаться...
– А не от Вас ли она уехала? – и Дракон пристально поглядела в глаза Эммануилу Степановичу.
Подоконников опустил взгляд.
– Никаких отгулов! Семестр только начался! Каждый преподаватель на вес золота! Мы лишились двух преподавателей из-за взрыва в лаборатории! Нет, даже не умоляйте! – отрезала Дракон.
И вы думаете, Эммануил Степанович послушал брюзжание ректора? Он собрал вещи, написал записку, что уехал на два дня, оставил её в ящике стола (чтобы нашли через два дня) и ушёл домой.
Дома он покушал, вынул свой билет на поезд, что приобрёл вчера утром, побрился и лёг спать. Снилось ему, что вернулась Айгуль, и вскочил он ночью радостный, побежал в её комнату, но увидел только холодную, заправленную по-армейски, кровать.
Он подошёл к окну, корча лицо, уставился на равнодушный город и осознал: как страшно быть одному! Нет ведь ни одного человека во всём мире, кому нужен был бы как человек профессор истории Подоконников Эммануил Степанович! Была одна женщина, которую любил, которая любила, но она бросила его: взяла да умерла. Осталась дочка. И дочка бросила: взяла да уехала...
А в разгар полдня, когда солнце набрало силу и жару, и пылало, пылало, пылало, вызывая на себя проклятия и благословения, на берегу того самого озера, что берегло тайну русалок, появился плотно сбитый гражданин, одетый по городскому (т.е. в серый пиджак и брюки). Гражданина, несомненно, вы узнали. Это был Подоконников. Он уселся на песчаном берегу, чем, естественно, замарал свои брюки, и начал кидать камешки в озеро. Озеро возмутилось и пошло кругами. В кругах – рассечённое лицо Подоконникова.
Накидавшись, профессор поднялся, тяжело кряхтя, и начал подниматься на холм. С вершины холма ему открылся потрясающий вид на деревню. Подоконникову пришлось даже сесть – настолько сногсшибательна и ослепительна была красота... Солнце сверкало в каждом окошке, оно сверкало в стальной речушке, сверкало в деревьях: очевидно, они были мокрые после ночного дождя, сверкало в траве (в росе). Солнце сверкало даже на облысевшей макушке Подоконникова.
– Ой, здрасьте! – вдруг проговорили сзади.
Профессор обернулся и увидел незабываемое: в ярком свете стояла девчушка в белом платьице и калошах и улыбалась. В руках она цепко держала букет цветов, а её волосы были перехвачены ленточкой.
– Приветствую! – ответил Эммануил Степанович. – Ты кто?
– Манил Степанович, Вы меня не узнавши? – спросила девчушка, улыбаясь искренне и солнечно.
– Н-нет, простите...
– Я Соня. Вы жили через дом от нас. Не помните?
– А! – Подоконников вспомнил: Соня жила через дом от дома тёщи. Он всё её в баню зазывал, а она стыдилась и мило краснела, но не пошла! – Привет!
– Айдате, берите вёдра и пошли к нам! – она указала на вёдра около своих ног. – Поможите уж мне! – и засмеялась.
Подоконников, неловко усмехнувшись, схватил вёдра и со словами: «Ух, тяжёлые!» – пошёл вслед Соне.
– А Вы к дочке приехавши? – спросила Соня через плечо.
– Вроде как да. Она здесь?
– Да, тута. Вы знаете, я её видела – она такая счастливая! Смеётся без конца, бабушке своей помогает! Такая она хорошая... Повезло Вам с Гулечкой!
– Ага, – уныло подтвердил Подоконников. Вёдра умоляли их поставить, в противном случае грозили рухнуть и содрать кожу.
Соня щебетала:
– Ей Гришка всё предложение хотит сделать, да боится...
– Почему? – просипел Подоконников.
– Городская она, странная, эксентирическая! – блеснула знанием умного слова Соня и лукаво улыбнулась. – Она в клуб, на дискотеку, не ходит, с парнями не знается, вот и боится...
– Ясно!
– Вот мы и пришли. Наши воротца! – Соня шагнула первая. – Стойте, мне камешек попал! – она сняла калошу, ступила на траву ногой, обтянутой шерстяным носком, и тщательно вытряхнула калошу. Затем обулась.
– Собаки нету? – спросил Подоконников.
– Откудова? Сдох Полкан наш прошлым летом, так не завели ещё! – Они вошли во двор. – Вот, ставьте сюды...
– А где твои-то?
– Дядя с тётей пасти ушедши, а бабушка в церковь с утра убёгла! – охотливо пояснила Соня и села на ступеньку крыльца. – Видите, какая я стала! – она нескромно потянулась, показывая, какая стала. – Дядя говорит: невеста на выданье! А за кого итить-то? У нас усе парни либо пьяни, либо панки. Вот Вы за кого посоветуете? – она приблизила свой лик к багровой физиономии Подоконникова.
– За меня, – страшным голосом прохрипел профессор.
– Вы старый! – без тени скромности отрезала Соня.
В этот момент в ворота постучали и сердитый мужской голос прокричал:
– Сонька, мать твою за ноги, ворота отворяй!
– Сичас, дядя! – прокричала в ответ Соня, соскочила с крыльца и побежала открывать.
Подоконников поёжился, будто было холодно, хотя и пекло не хуже, чем на девятом круге ада, и вышёл на середину двора.
Отодвинув Соню, вывалился во двор сухой и усатый мужичок в кепочке и калошах, сердитый как чёрт. Он хотел было отругать Соню за что-нибудь, но увидал гостя, стушевался и нарочито громко и бодро произнёс:
– Рад, Маниил Степаныч! Вы откудова к нам?
– Из города! – сказала Соня.
– Цыц! Не с тобой балагурю! Принеси-ка кваску, а ещё лучше – простоквашки, – дождался, пока племяшка убежит, продолжал: – Не обессудьте, что на дворе беспорядок! – тут Подоконников огляделся и увидел, что действительно: беспорядок адский. Всюду щепки какие-то, камни; сквозь грязь растёт, точнее, пробивается, трава, уже жухлая; видны лопаты из полусгнившего сарая; а на глухом дощатом заборе на каждой выступающей части висит горлышко от пластиковой бутылки из-под пива. – Всё времени нет заняться хозяйством. То пасти надо, то праздник... Так что... – хозяин развалился на ступеньках, извлёк из-под лавочки трубку, спички, закурил. – Ты не куришь?
– Не-а...
– Жаль. Хороший табак!
Соня вынесла кувшинчик, накрытый полотенчиком. Дядя протянул руку не глядя, ему подали, он откинул полотенце, поднёс простоквашу к носу, понюхал, чихнул и сделал большой глоток. Ахнув, в несколько секунд опустошил кувшин.
– Забери! – протянул назад, не глядя. Соня, сделав неловкий реверанс, сгинула в нёдрах тёмных сенцов.
– Ну шо там в городе-то делается? – спросил дядя.
– Всё в порядке, – хотел ограничиться кратким и ёмким высказыванием Подоконников. Но дядя гнул свою линию:
– Всё в порядке быть не могет. Ты уж поверь моему опыту. Что-то да есть нехорошее! Колись, Маниил Степаныч! А то щас за мною заедють, и мы не побалагурим даже...
– Ничего интересного. Убивают...
– Опять? Ужо и не могут без этого! А энтот... как его... Ахрарно-Философский Уни-вер-си-тет... Ну, где ты работаешь... Там ничё интересного нету?
– Нету.
– Эй, Митрич! – раздался крик с улицы, и в ворота вошёл пузатенький мужичишка в грязных, залатанных трико, которые некогда, лет десять назад, ловили на себе восхищённые взгляды всех деревенских девчонок. – Здрасьте! – он увидел гостя и присел, сняв шапку. Затем обратился к Митричу: – Ты едешь али нет? Я ждать не буду!
– Максимыч, не вишь, я балагурю! – ответил нагло Митрич, ещё более разваливаясь на ступеньках.
– Ну, балагурь! – недобро усмехнулся Максимыч. – А я поехал!
– Да куды ты, мать твою за ноги! – суетливо вскочил Митрич, надевая шапку.
– Испужался? Да никуды я без тебя не поеду! – засмеялся Максимыч и вышёл из ворот.
– Извини, Маниил Степаныч, работа! – скоро проговорил Митрич и исчез на второй космической скорости, оставив на крыльце одну калошу. Никто этого и не приметил.
Соня заперла ворота. На улице раздался свист хлыста, крик: «А ну пошла, проклятая!» – а дальше те слова, без которых ни лошадь не идёт, ни работа не спорится. Великий и могучий русский язык!
– Вы куды сичас? – спросила Соня. – К Гуле?
– Ты говоришь, она счастлива? У неё жизнь новая началась?
– Ага! – кивнула Соня и улыбнулась. Тут Подоконников заметил, что у неё верхнего зуба не хватает и губа припухла.
– Тогда мне здесь делать нечего. Пойду я... – произнёс Подоконников так робко, что даже Соне сделалось его жаль.
Подоконников покинул деревню. Взойдя на холмы, он обернулся и аж закричал: на берегу реки белела гордая церковь с сияющим крестом. И этот неистово сияющий крест навеки отпечатался в мозгу профессора. Он закрыл веки, но всё видел его. И образ креста сопровождал Эммануила Степановича до самой станции... «Когда-нибудь схожу, исповедуюсь!» – неожиданно для себя решил профессор, вставая на подножку поезда. Забегая вперёд, скажу: он исполнил задуманное.

Эпилог.

К дубовым дверям церкви подкатились потрёпанные синие «Жигули». Из салона, грациозно выставив обнажённую ногу, вышла высокая, ярко накрашенная брюнетка с чуть раскосыми глазами и припухлыми губами. Впрочем, глаза её за тёмными стёклами не были видны.
– Катя! – окрикнул её водитель. – Только быстрее. Клиент не ждёт!
Катя кивнула торопливо, оправила предельную юбку, откровенное платьице, достала с заднего сиденья старенькое пальтишко, накинула его на плечики и, обвязав голову платком, взбежала по лестнице. Перекрестилась, и рука её будто опалилась. Катя вздрогнула, лицо её исказилось, она попробовала ещё перекреститься, но не смогла... Так и вошла в церковь.
Внутри терпко пахло ладаном. Всё иконы, иконы, иконы, красный пол... Голова закружилась, Катя чуть не упала... Люди молились.
– Где батюшка? – внезапно, сморщив лицо, с надеждой кинулась Катя к женщине, которая молилась около входа.
– Сейчас, дочка, он выйдет! – ответила женщина и снова обратила взор к иконе.
Катя вышла на середину залы, упала на колени и начала кого-то молить:
– Прости, прости, прости!
Вышёл бородатый батюшка. Катя кинулась к нему, не подымаясь с колен; лицо её раскраснелось и выглядело отчаянно потерянным...
– Встань, дочь моя! – молвил ласково священник.
– Я не крещёная! – крикнула Катя. – Я всю жизнь не верила в Бога, и вот я здесь!
Батюшка улыбнулся.
– Ты верила в него, – ответил он. – Я знаю. Что бы ты ни говорила, что бы ты ни думала, – ты верила.
– Я хочу исповедоваться! Можно ли мне?
Батюшка продолжал улыбаться:
– Можно, дочь моя, можно!
– Нет, Вы не поняли! Я хочу исповедоваться при всех! Слушайте! – закричала Катя отчаянно и слёзно. – Я люблю за деньги! Я грешна насквозь! С юности, лишившись покровителя, я обманывала, крутила, использовала людей! Я знаю, об этом не кричат, но я кричу!
– Ну, ну! – батюшка мягко приобнял Катю и вывел её из церкви.
Они долго говорили на крыльце, потом батюшка вернулся (его лицо снова приняло покойное выражение), и женщина, которая молилась около входа, сказала ему полушёпотом:
– У меня внук родился, отец Аркадий! Хочу его крестить...
2006-2007 гг.